Ешь, молись, еби

Слежка официально стартовала в шесть часов утра. Донни полагал, что это будет смертная скука. Он никогда не следил за теми, кого планировал убить. Зачем, если смерть все равно их догонит? Он не нуждался в стратегиях, ему не нужны были сценарии и заготовки. В лучшем случае Донни использовал взрывчатку, которую прихватил из дома, набросав полный рюкзак лоснящихся белых ломтей, одноразовых мобильников и спичечных коробков с похрустывающей термитной смесью. Иногда всё это проливалось, просыпалось и уделывало ему рюкзак, и Саша обвиняла его в намерении покончить с собой. Он-де когда-нибудь загорится, потому что ни хрена не соблюдает технику безопасности. Но Донни было плевать на технику безопасности. У него была всего одна техника: техника спонтанного смертоубийства. Однажды, чтобы устроить пожар, он смешал найденные в доме жертвы скипидар и ацетон, обрызгал ими все поверхности, а затем разобрал кондиционер, плоскогубцами сплющив змеевик и термореле. Когда жертва вернулась домой, запах горючей смеси уже выветрился, а включенный кондиционер спустя три минуты полыхнул адским пламенем. Это пламя сожрало всё, до чего дотянулось: облитые скипидаром ковры, стены, мебель… и жертву, конечно же, тоже. Наглого мудака из Лос-Сетас – мексиканского картеля, за каким-то хуем наехавшего на Сашу, - Донни нашпиговал железом прямо в строительном магазине, шесть раз нажав на курок гвоздевого пистолета. Сенатор Филадельфии попивал яблочный мартини на борту своей яхты, которая уже отшвартовалась и покидала порт. Но забрасыватель спасательного троса бьет на четыреста футов, и Донни, выстрелив с берега, металлической «кошкой» выпустил сенатору кишки. Он мог убить страйкбольным пистолетом. Целлофановым пакетом из Волл-Март. Энергосберегающей лампочкой. Фольгой от шоколадного батончика. И для всего этого ему не нужно было никакое планирование. Поворчав и побродив кругами по лофту, Донни всё же позволил Саше установить экраны и подключить аппаратуру. Сам Донни в этом ни хера не смыслил. Он мог сделать бомбу из электрического чайника и столовых ножей, но не представлял, как настроить систему видеонаблюдения. - О-о-о-о, какая прелесть, - сказала Саша, обнимая его со спины и устраиваясь подбородком на русой макушке. – Мой мальчик уже совсем взрослый! Даже слежку ведет… Донни молчал. И думал о том, как славно сейчас было бы использовать щепотку пороха и в мгновение ока стать бодрым. Подъемы в шесть утра давали плюс сто к трясущимся рукам и расфокусированному взгляду. Работать в таком состоянии Донни не привык, и привыкать не хотел. Увы, щепотка пороха ему не светила, и пришлось сосредоточиться на мониторах. Итак, Джеймс Лиланд. Фееричное чудовище, чьи щупальца влажно шевелились во всех отраслях криминального бизнеса. Даже ирландцы предпочитали не ебать ему мозг, уступив Лиланду Флориду и обосновавшись в Чикаго и Бостоне. У голливудских режиссеров был фетиш на крутых мафиози, которые выглядят, как фотомодели с обложки «Men's Health». Увы, реальность оспаривала киношное видение организованной преступности. Без сомнения, модельные парни в мафии тоже имелись, но самые страшные монстры скрывались под самыми обычными лицами. Лиланд был как раз таким. Обволакивающе-обычный, ничем не выделяющийся из толпы, он не наводил на мысли об ужасных мафиози. Скорее, Лиланд выглядел как любящий супруг и преуспевающий бизнесмен. В пользу именно «преуспевающего», а не простого бизнесмена, говорил тот факт, что на дорогих цацках Лиланд не зацикливался. Он был выше этого – вместо шикарной тройки от Дольче-Габбана мог набросить кофту от Этро, а вместо бентли за полтора миллиона – загнать в гараж ауди за тридцать тысяч. И хорошо еще, если это будет ауди, а не велосипед. Лиланд не цеплялся за дорогие аксессуары, не тяготел к атрибутам денежного мира и не пытался показать себя человеком «высшего круга». Да никто этого и не ждал. Лиланд и так был самым дорогим ублюдком на территории Флориды, и ни демократичный свитшот, ни безродный велосипед не отменяли этого факта. Таким он был – человек, надевающий дорогущие блейзеры поверх футболок; человек с безупречной улыбкой и какими-то сглаженными, словно отполированными чертами. Лицо Лиланда было гладким и белым, словно отлитым из фарфора, и только морщинки нарушали его идеальный рельеф – словно их начертили иглой прямо на лбу и под глазами, между бровей, в уголках подвижного рта, - и оставили там, как свидетельство его возраста. Волосы Лиланда были коричневыми и густыми, но на висках проступала темная, насыщенная рыжина – как на боках каштана, сорванного и очищенного от кожуры. Немолодой, но беспокойный и подвижный, он обладал удивительно скудной мимикой. Видимо, только это и спасало Лиланда от глубоких складок на коже: он не хмурился слишком сильно, не улыбался слишком широко, он выражал лицом только легкую степень радости и такое же мягкое, добродушное разочарование, не отступая от этих эмоций ни на дюйм. В какой-то момент Донни решил, что Лиланд делает это сознательно: ограничивает свой эмоциональный спектр, словно скрывая что-то от посторонних глаз. Рот его был небольшим, с заостренным контуром, а на нижней губе виднелась складка – еще одна морщинка, глубокая, напоминающая неаккуратный след от резца. Брови Лиланда были тонкими и светлыми, ресницы, казалось, отсутствовали вовсе, а глаза выцвели, словно уголок картины: когда-то он был насыщенно-зеленым, но последние тридцать лет провел на солнце и поблек. Больше о внешности Лиланда сказать было нечего. … до тех пор, пока он не снимал свитшот. В целом, тело его соответствовало возрасту и роду деятельности. У Лиланда не было модного рельефа, выточенного в спортзале с дюжиной тренеров. Не было всех тех восхитительных впадинок и выпуклостей, которые так любят в кино. Зато было крепкое, ладно скроенное тело, почти такое же непримечательное, как и «пристегнутое» к нему лицо. В две тысячи восьмом тело Лиланда обзавелось парой-тройкой отличительных черт. Одно из покушений оказалось удачнее прочих, и киллеры возликовали: все-таки Лиланд был уязвим. По крайней мере, для огня. Ожог тридцати двух процентов тела – шутка ли! Правая половина груди, участок спины, ягодицы и бедра. Ошметки его старой кожи сняли вместе с бинтами, а затем долго пересаживали новую, заботясь не о красоте, а о том, чтобы пациент не умер на операционном столе. Раздетый Лиланд с тех пор воспринимался двояко. Левая половина его тела выглядела твердой, словно вытесанной из бетона – прямые линии, четкие выпуклости мышц. А справа на него лучше было не смотреть. Но Донни смотрел. Наблюдал за тем, как Лиланд бреет лицо, как набрасывает свои невнятные черные шмотки и завязывает шнурки на кроссовках… и как разоблачается из всего этого по ночам. Или его разоблачают чьи-то руки. Так или иначе, фамилия Лиланда была выразительней внешности. То, что неосведомленные люди принимали за имя - Ли-ила-а-анд, - перекатывалось на языке, как сладкая тягучая пастила; вязало, как афганский пластилин, мерзко липнущий к пальцам. Просто есть люди, - подумал вдруг Донни, - которым не обязательно быть красивыми. Не обязательно даже быть яркими. Им главное просто – быть. И одним своим бытием они разваливают мир на куски, раздирают на ломти, парные и трепещущие, как свежее мясо. Но не Лиланд был главной звездой круглосуточного телевещания, на которое Донни подсел, как на спиды. Увы и ах: рабочий день мафиози состоял не из званых ужинов в кругу семьи. Новости долетали со всех сторон: Лиланд обсуждает с семьей Дженовезе поставки кокаина. Лиланд придавил Тихуанский картель. Лиланд нанял новую транспортную компанию и раздобыл себе квадратный километр складов. Лиланд, Лиланд, Лиланд… Лиланд был поразительно деятельной сукой. Изначально Донни не планировал им восхищаться, но к концу первой недели предал сам себя. Его приводили в восторг хладнокровные твари, ведущие свой бизнес так, чтобы соперники визжали от ярости и рвали на себе волосы. Кстати, Сашу он уважал по той же причине. Несмотря на деятельную натуру Лиланда, швыряющую его с переговоров на переговоры, дом его редко пустовал. Где бы он ни был – в командировке или в казино со шлюхами, - дома всегда находилась его юная и прекрасная жена. Такая юная и прекрасная, что несчастливый брак можно было диагностировать по фотографии. Донни знал: в мафиозном мире такие красивые женщины не бывают счастливыми. Джульетта Лиланд, - так её звали. В девичестве – О’Нил. Саша считала, что какая-то ирландская блядь за хороший откат продала свою дочку психопату из Флориды. Никак иначе она этот брак объяснить не могла. Джульетте было двадцать шесть, и три года из этих двадцати шести она, по мнению Саши, провела в аду. Как Донни не присматривался, ада он до поры до времени не замечал. Скорей даже, считал Джульетту зажравшейся тупой пиздой. Жены серьезных воротил таким часто грешили, и его подозрения можно было понять. Как у настоящей ирландки, у Джульетты было смазливое личико и медно-рыжие волосы. Изредка она собирала их в косу, заплетая мелкими прядками и обвязывая на конце лентой. Чаще – укладывала пышными локонами, ниспадающими до середины лопаток. Губы Джульетты были пухлыми, груди – полными и белыми, как молоко, и все её тело было таким – слегка округлым, но не рыхлым. Безупречно женственным, словно эта талия, эти бедра и эти плечи создавались руками влюбленного в неё скульптора. Носик Джульетты казался крохотным и слегка курносым, из-за чего в профиль она напоминала породистого пекинеса. Что ж… маленький изъян, который только добавлял ей шика. Донни смотрел на Джульетту день за днем, и понимал: не будь он стопроцентным геем, он бы дрочил на неё до кровавых мозолей. А может, влюбился бы. Черт знает, как это работает у нормальных людей. Сам Донни редко влюблялся. Разве что в наркоту в свои далекие четырнадцать лет, но это, наверное, не в счет. Как ни странно, Джульетта выглядела слишком дерганной для своих свежих и ароматных двадцати шести. Она получила сытую жизнь, дорогущие шмотки и умопомрачительного мужика в придачу, и черт знает, что её не устраивало. Ну и что, что он ей в отцы годился! Будто это сейчас редкость… Хладнокровный, уравновешенный Лиланд жил по принципу «все в семью». Худшим из его пороков было пристрастие к шлюхам, но даже их он водил в дом не чаще раза в неделю. Джульетту он не бил, даже пальцем не тронул. Не оскорблял её, не запрещал общаться с подругами, не требовал чего-то запредельного, и даже любовью с ней занимался так нежно и возвышенно, что Донни на её месте, пожалуй, сдох бы от скуки. А у Джульетты при нем глаза были на мокром месте, и руки тряслись как у припадочной – так, что из них выпадали столовые приборы. Лиланд поднимал голову на звук упавшей вилки и смотрел, смотрел… И Джульетта, ухватив вилку, почему-то тряслась еще сильнее. Сначала Донни не понимал. Потом понял.

* * *

- Чем занимаешься? – кажется, Саша решила к нему переехать. Уселась рядом, забросив ногу за ногу, и положила кудрявую черноволосую голову Донни на плечо. – Дрочишь на Джулс, мой маленький извращенец? Джульетта не занималась ничем таким. Сидела в спальне, устроившись среди разбросанных одеял и подушек, и скролила какой-то интернет-магазин. Иногда – что-то заказывала. Платиновая карточка ее супруга была одной из выгод, которые Джульетта получила от брачных уз. Другие комнаты пустовали. Ну, не считать же людьми перемещающихся туда-сюда уборщиц и амбалов в костюмах? Прислугу и телохранителей Донни давно уже считал за мебель. Его к этому приучила Саша: её домработница могла часами стоять с блюдцем в руках, дожидаясь, когда Саша поставит на него чашку. Или возьмет её снова. Или поставит обратно… Иногда Донни сам держал для неё блюдце. У Саши был фетиш на крепкий ароматный кофе и красивые сервизы. А еще – на абсолютную, стопроцентную покорность, которую демонстрировали «её мальчики» - Донни и Милош. Оба они были верными, словно цепные псы, и такими же полезными. - М-м-м-м, - протянула Саша, почти прижавшись губами к уху Донни. – Ты какой-то напряженный. Трахнуть тебя? … это она, кстати, тоже могла. Она могла всё. Растрепанная Саша в тоненькой водолазке, кружевных чулках и с черным латексным страпоном на ремнях, обтянувших её бедра и талию, стала одним из самых ужасающих и потрясающих воспоминаний в его эротической жизни. В страпоне было девять с половиной дюймов. Если кто не знает – это охереть как много, и Донни орал под ней так, словно его заново лишали анальной девственности. В каком-то смысле так оно и было. Увы, сейчас при Саше не было ни страпона, ни кружевных чулок. - Не надо со мной ничего делать, - проворчал Донни. Он знал: Саша недолго пробудет спокойной и расслабленной. Стоит Лиланду появиться в квартире – и она взовьется с места, либо вышагивая по лофту из угла в угол, либо испаряясь «по делам». Работы у неё было невпроворот. То, что Саша торчала у Донни и участвовала в процессе слежки, не отменяло её роли в тысяче сделок, подлогов, контрактов и переговоров с разношерстными мафиози, разбросанными от Канады до Латинской Америки. На хрупких Сашиных плечах покоился бизнес, стоящий миллиарды долларов, и ослаблять натяжение поводка нельзя было ни на минуту. Иногда Саша орала на подменяющего её Милоша по телефону, и Донни слышал урывками: «Сурчин вмажет нас на три ляма, если мы не…»; «Сначала на Багамы, потом откроем счета в Сингапуре…»; «Комната в Ритц-Карлтоне, да, подтверди бронь…»; «Достань мне Йована! Достань мне Йована, или я спущу с тебя шкуру и сошью себе три сумки и клатч!» Чем бы ни закончилась история с Йованом, спускать с Милоша шкуру она не спешила. Во всей Флориде не нашлось бы никого толковее, чем этот парень, и иногда Саша оставляла его присматривать за Донни. Милош был немногословен, не презирал Донни за его ориентацию и, кажется, относился к нему с искренним дружелюбием. Только иногда, когда Донни подолгу торчал за мониторами, Милош тихо подсаживался, опускал руку на спинку его стула и молчал. И смотрел на него… пожалуй, слишком внимательно. Так, словно ревновал к нему Сашу. Саша, Саша… Центр их маленькой вселенной. Иногда Саша прогоняла Милоша и оставалась с Донни наедине. Иногда – срывалась с места и чумным торнадо уносилась куда-то за пределы лофта. Иногда – лежала на постели, завалившись на спину, и болтала ногами в воздухе. Ноги её были обтянуты чулками в мелкую сеточку. Юбка-карандаш задиралась, открывая черные подвязки и полоску белоснежной кожи, но Сашу это не заботило. Она знала, что у Донни скорее встанет на порно с Май Литл Пони, чем на неё. Потом Саша обзавелась ножницами и сообщила, что Донни слишком зарос и его нужно подстричь. Разбирая его русые лохмы, она зажимала между пальцами то одну, то другую прядку, и состригала их на концах. Донни млел от копания в волосах, и почти перестал следить за мониторами. Когда Саша закончила, отряхнув с него лишние волосы и вручив зеркало, оказалось, что шевелюра Донни изменилась почти до неузнаваемости. Исчезли заросли у лба, появился пробор – такой ровный, словно он собрался поступать в церковную семинарию на обучение. - Эй, конфетный мальчик! Ну, как ты себе? Донни не знал. Он смотрел в зеркало и ощущал себя деталью интерьера – ненужной вещью, которую бог знает, зачем сюда поместили. Он был зеркальным трюмо, с которого смахнули пыль, покрыли полиролью и спросили: ну, как ты себе? Разве зеркальному трюмо есть что ответить? Он не был нужен ни в мониторной, ни в этом лофте, ни где-либо еще. Конечно, Саша заметила бы, если бы он пропал… Но не потому, что он был ей важен, а потому что люди замечают, если у них из квартиры вдруг исчезнет зеркальное трюмо. В отличие от него, Джульетта и её супруг были важны. Они были целой историей, которую Донни еще только предстояло узнать. Они бесили его до трясучки, потому что в сравнении с ними Донни ощущал себя пустым местом. Он всегда был таким. Бесцветный мальчик без выразительных черт. На его переносице виднелась крохотная родинка, в уголке левого глаза – небольшой шрам, словно след от дробины. Короткие блеклые волосы, двухдневная щетина на подбородке и щеках… Неприметное лицо с округлым подбородком и вялым невыразительным ртом. Осмотрев себя в зеркале, Донни решил, что не влюбился бы в такого парня. Пожалуй, даже трахнуть его не захотел бы. В нем не было такой яркой, звенящей красоты, как в Джульетте – даже окажись Лиланд геем, Донни с ним ничего не светило бы. Может, это и к лучшему. Когда Лиланд вернулся из клуба, где щедрыми потоками лилось шампанское и отмывалось его бабло, Саша вновь сорвалась с места. Бросила зеркало на постель и умчалась куда-то, сказав, что вернется к утру. Лиланд доводил её до исступления. Не тем, что не желал сдохнуть, и даже не своей криминальной успешностью. В конце концов, Саша уважала деловых людей. Проблема была на пятьдесят процентов – в изобильном человеческом трафике, а еще на пятьдесят – в том, как он влиял на свою жену. Джульетта – прекрасная рыжая Джульетта, красивая, как ирландское божество, - не была жертвой домашнего насилия. Вдали от Лиланда она казалась простой двадцатишестилетней тёлкой – любила сорить деньгами, выбиралась на шопинг с телохранителями, посещала пару каких-то бабских кружков и спортзал. Она была живой. Улыбчивой, с нежными ямочками в уголках рта и красивыми, подведенными серебряной краской глазами. Мужья таким всё прощают – и растраты из семейного бюджета, и глупость, и требование возить их на Канары четырежды в год. Но когда на горизонте появлялся Лиланд, от яркой рыжеволосой Джульетты оставалась бледная тень. Словно на зеркале написали что-то алой помадой, а потом стерли её кулаком. Джульетта вся сжималась – Донни видел, как напрягается ее тело, кривится лицо, а в глазах стынет пронзительный, отупляющий ужас. Словно Лиланд мог её убить, расчленить и съесть, даже не отсылая охранников в соседнюю комнату. Пять дней ушло на то, чтобы Донни понял, по каким законам функционирует их микрокосм. У Лиланда было несколько правил, и Джульетта, кажется, с риском для жизни готова была соблюдать любое из них. Во-первых, в доме должно быть тихо. Во-вторых, в доме всегда должна быть домашняя еда, приготовленная её руками. В-третьих, в доме Лиланда всегда должна ждать жена, особенно если он возвращается из другого города или из-за границы. Целых пять дней эти правила не нарушались – и Донни не видел, чем это может грозить. На шестой день вместо домашнего штруделя Джульетта подала на стол покупной лаймовый пирог. Черт знает, что там у неё не задалось со штруделем… Возможно, Джульетте просто не хватило времени. Дело дошло до десерта, и Лиланд надломил пирог крошечной серебряной ложкой. А потом вдруг замер. В тот раз Донни подумал: уж не удар ли его хватил? Позже стало ясно: те несколько секунд Лиланд боролся с собой, пытаясь сдержаться. Однако нарушение правила – ЕГО правила; одного из тех маниакально-обязательных правил, которыми он нашпиговал свою жизнь, и которых, на самом деле, было не три, а три тысячи, - вышибло его из колеи. Сначала Лиланд взял тарелку с пирогом и швырнул её на пол. Следом полетел стакан, за ним последовал бокал для вина… Последовал бы, если бы Лиланд не стиснул его с такой силой, что куски стекла с хрустом вмялись внутрь и распороли ему руку. Но Лиланд не заметил ни проблемы с бокалом, ни брызнувшей крови; у него была цель поважнее. Ухватив скатерть, он сдернул её со стола вместе с посудой, а затем перевернул и сам стол, с какой-то нечеловеческой силой ухватив его за край – словно тот был из фанеры, а не лиственницы. Все это происходило в гробовой тишине – телохранители, явно привычные к таким вспышкам, не спешили на шум, а Джульетта сидела на своем стуле, впившись ногтями в колени, и молча давилась слезами. Разобравшись со столом, Лиланд встал, сдернул с коленей нежно-лиловую салфетку, скомкал и швырнул её на пол. А затем ушел, так и не сказав ни слова. Столовую быстро прибрали, Джульетта закрылась в одной из ванных комнат и бесшумно рыдала там почти час, а Донни задумался. С этих пор он начал присматриваться к Лиланду внимательнее. Ничем не примечательный мужик – таких в каждом городе шесть штук из десятка, - он прятал в своей голове даже не тараканов, а тварей размером с крысу. Он и сам это знал. Мир вокруг него был разлинован, нашпигован сотнями правил, и нарушение любого из них приводило к вспышке ярости, которую никто и ничто не могло сдержать. В этих вспышках Лиланд не замечал, что причиняет себе боль – и вряд ли заметил бы, причини он боль кому-то еще. В этих вспышках он не говорил ни слова, и даже мимика его не выражала ярость, обиду или злость. Напротив! Его лицо оставалось блаженно-расслабленным, почти спокойным, в то время как всё вокруг него трещало, ломалось, взрывалось осколками и летело к херам. Когда Лиланд был дома, его раздражительность и возбудимость достигали каких-то нереальных высот… и Донни наконец-то понял, чего боится Джульетта. Понял, почему после секса, когда Лиланд засыпает, она лежит без движения, боясь не то что встать и сходить в душ, но даже перевернуться на другой бок. Понял, почему по ночам она пялится в потолок, вся напряженная и натянутая как струна. Понял, почему она скорее вылетит на своем крошечном «жуке» с трассы и расшибется насмерть, чем опоздает к возвращению Лиланда. Понял, почему тишина в доме – закон, и почему при Лиланде Джульетта перестает слушать музыку, открывать шкафы, даже ходить по дому, опасаясь случайного скрипа половицы. Лиланда раздражал любой звук, который она могла произвести; любое слово, сказанное Джульеттой тогда, когда к ней не обращались. Лиланда бесило, когда вместо домашнего ужина ему подавали покупной, бесили её опоздания, её невнимательность, её отсутствие в доме, её присутствие в доме… Лиланда бесило совершенно всё, что было с ней связано. Это выглядело почти жутко. И хуже всего было то, что сама Джульетта это понимала. И догадывалась: когда-нибудь раздражение Лиланда превысит отмеренный ей лимит, и один только Бог знает, что с ней будет потом. Возможно, очередной бизнесмен из Канады получит для своей дочки пару новых легких и печень. Однажды, когда у Джульетты квакнул загружающийся ноутбук, Донни и сам подумал, что ей сейчас проломят голову. Но нет – все закончилось разломанным пополам ноутом и дюжиной разбитых предметов. Адская вспышка заняла двадцать четыре секунды, - Донни считал. Полыхнуло, как молния в грозу, спалило до дымящихся ошметков пару деревьев и ушло, словно и не было ничего. И только деревья остались дымиться. Джульетта плакала. Плакала молча, задыхаясь, давясь рыданиями, но ухитряясь не проронить ни звука, чтобы не вызвать новую волну ярости взамен той, что уже прошла. Вот, какой была её жизнь с Лиландом. Она всегда – всегда! каждую секунду, проведенную в этом доме, - боялась за себя и свою жизнь. Однажды Саша, вернувшись с переговоров из Буффало, просто отключила мониторы, сняла туфли и забросила уставшие ноги выше головы. Привычным жестом потерла мочку уха, упоительно-медленно скользнула пальцами по шее до самого плеча, а потом сказала: - Зачем вообще жениться, если твоя телка так сильно тебя бесит? И Донни впервые понял, что Саша чего-то не знает. Она была умной. Она была дьявольски умной – ни разу в жизни Донни не видел человека столь же острого ума и мгновенных реакций, как Саша Ристич. Но в этот раз Саша не понимала, что происходит. А он – понимал. - Джульетта его не бесит, - сказал Донни, не отрывая взгляда от померкших мониторов. Проблема была не в Джульетте. Всё это время на экранах перед ними расцветала тяжелейшая картина невроза с одной стороны, и неврастении – с другой. Джульетта была измучена и доведена до предела ожиданием того, что могло и не случиться. А Лиланд… Он держался, как мог. Во всем, что касалось бизнеса, он проявлял фантастическое спокойствие – и только дома становилось ясно, чего это спокойствие стоит его психике. Он всегда находился в чудовищном напряжении, как высоковольтный провод; тронешь ладонью – и сгоришь до костей. Его раздражала не Джульетта – его раздражали лишние звуки и шумы, - вплоть до полной потери самообладания. Он плохо спал, мучился обильными тягучими сновидениями, и любое движение Джульетты могло его разбудить. Заснуть Лиланд больше не мог, и весь следующий день проводил на взводе, не отдохнувший, разбитый, разрушаемый своей неврастенией изнутри. Его мучили головные боли, и потому из-за любого компьютерного «квака» Лиланд мог взвиться, как умалишенный. Он с трудом воспринимал пищу, и в покупных продуктах ему мерещилось что-то липкое, словно в фарш перекрутили человеческие кишки, а тесто замесили на мокроте. Он жаловался на это Джульетте, когда был спокоен и настроен на разговор. Еще он говорил: «Я не хочу тебя обижать». И извинялся. И покупал дорогущие цацки, каждый камушек в которых стоил полтора миллиона. А потом одно из трех тысяч его правил нарушалось, и всё летело в тартарары. Тем не менее, Донни понял важную вещь. Лиланд не был той феерической сукой, какой считала его Саша. Он не ненавидел женщин, и уж точно он ничего не имел против Джульетты. Более того – он её обожал. Он весь был искорежен черт знает чем, его психика была поломана и склеена, как уродливое чудовище Франкенштейна, но он нуждался в Джульетте сильнее, чем во всех шлюхах мира. Если чужое присутствие ввергает тебя в постоянный стресс, приводит к нарушениям сна и провоцирует срывы, ты не станешь терпеть рядом с собой другого человека. Если только без этого человека тебе не становится еще хуже, чем с ним. - Она его не бесит, - зачарованно протянул Донни. Его лицо разгладилось, глаза прояснились, и весь он выглядел так, словно вырубил один вес у барыги и снюхал его тайком. – Она ему очень, очень нужна… Он её любит, - закончил про себя Донни. Он любит её той любовью, из-за которой запуганные насмерть жены кончают с собой. Странно, что Джульетта этого еще не сделала.