Ешь, молись, еби

Существует два типа проблем – проблемы, которые мешают нам жить, и проблемы, которые можно какое-то время не замечать. Лиланд был выпавшим зубом – проблемой, игнорировать которую невозможно. Донни был дыркой в зубе – проблемой, на которую можно закрыть глаза. Многие в его жизни так и поступали. Предки, которые забили на него раньше, чем это сделало ЦРУ. Парни, с которыми он отношался. Центральное Управление, «забывшее» его в Болгарии на радость уебкам, которым он испортил жизнь. Даже Саша иногда убирала Донни из отчетов и делала вид, что его нет, отвлекая деловых партнеров от его уголовного рукоблудия. В мафии не любили тех, кто действует грязно, а Донни никак иначе действовать не умел. Если бы Саша не умалчивала часть его проблем, от него уже избавились бы. Так или иначе, при всех внешних отличиях они с Лиландом были кое в чем похожи. Они оба были бракованными. А бракованных тянет друг к другу – это закон природы. Диджей в клубе напоминал одновременно Тома Харди и какого-то негритянского джазмена, имя которого вспомнить не удалось. Ультрафиолет высвечивал на полу пятна телесных жидкостей, и Донни был уверен – рвоты и спермы тут больше, чем крови. Пока. Он мог бы сейчас пройти по трупам. Устроить дебош в туалете, а сбежавшуюся охрану одним махом нейтрализовать – выкрутив лампу, расшатав цоколь и нацедив в нее изо рта стакан самого крепкого, что найдется в баре. Через пять минут (достаточно, чтобы собрать в туалете большую часть охранников) вкрученная в плафон лампа взорвется. Всех, кто не укроется под раковиной, изрешетит крошечными кусками стекла – обжигающей шрапнелью, лишающей глаз и носов. Пострадавших Донни добил бы, как слепых котят. Потом – вип-рум. Одним выстрелом угостить Лиланда в лоб, остальными – убрать его телохранителей и шлюх, если будут визжать слишком громко. Потом уйти. Чисто, страшно, эффективно. Так, как Донни любил действовать. Но была одна ма-а-аленькая проблема. Донни не хотел убивать Лиланда. Не сию секунду. Не до того, как он поймет природу их с Джульеттой нездоровых отношений. Главный вопрос звучал так: что в Джульетте есть такого, ради чего Лиланд начал себя перебарывать? И, что важнее – сумеет ли он исправить брак в своей голове? Не просто подавить его на неделю или сутки, а избавиться навсегда? Или никакие Джульетты не способны изменить человеческую природу? Донни хотел это знать. И если Лиланд найдет способ, как исправить поломку внутри себя, если обнаружит панацею, универсальное лекарство от долбанутости – Донни хотел им воспользоваться. Он устал быть бракованным. Устал быть проблемой, на которую все закрывают глаза. Устал быть тем, кто живет не жизнью, а имитацией жизни. Частый секс с кем попало – имитация того, что тебя кто-то любит. Походы к врачам, когда в твоих легких дым от паленой пластмассы изображает туберкулезную картину – имитация того, что кто-то о тебе заботится, и кому-то не плевать, сдохнешь ты или нет. Спиды – имитация прилива сил, бодрости тела и духа. Лиланд тоже имитировал спокойствие, перебарывая себя и свою неврастению. Быть может, он в этой имитации окажется более успешен, чем Донни? - Шесть бутылок в вип! - Ро-о-оман, я не дотащу на второй этаж ящик шампанского! Помо… - Я помогу. Пораскинув мозгами и проникшись атмосферой клуба, Донни решил, что кровавая баня – слишком радикальное решение. Менее радикальным было заплатить официанту одного с тобой роста за то, что он отдаст форму и исчезнет на всю ночь. - Новенький? Я тебя тут раньше не… - Новенький. Главный плюс официантов – в том, что их не замечают. Бармены, диджеи, даже девки в стрингах… на любого из них люди пялятся во все глаза. Зато официанты – безликая масса, которая может перемещаться по всему зданию и не вызывать подозрений. В вип-руме было душно, темно и накурено, и Донни подумал: наверное, и без того раздражительный Лиланд должен сейчас быть сплошным клубком ярости. Но нет. Лиланд то ли держал себя в руках, то ли принял что-то, чтобы расслабить мозги. Откупоривая шампанское и разливая его по бокалам, Донни подумал: они с Лиландом, должно быть, тяготеют к принципиально разным механизмам кайфа. Напряженный, наэлектризованный каждой клеточкой тела Лиланд нуждается не в том, что его взбодрит, а в том, что размажет его по спинке дивана и позволит дышать полной грудью. По комнате хаотично перемешались люди – пара официанток, разномастные бляди, какие-то ребята, работающие на Лиланда… Сам он сидел на низком фиолетовом диване в окружении двух баб, ни одна из которых, кажется, не была ему интересна. Лицо Лиланда не было умиротворенным, злым или каким-то еще. Оно ровным счетом ничего не выражало, будто он сидел на совещании директоров или смотрел скучную передачу по ТВ. - Ко-о-о-отик, ну поехали отсюда, - ныла одна из блядей, пытаясь расстегнуть верхнюю пуговицу на рубашке Лиланда. – Доберемся до тачки, я тебе хорошенечко отсосу... - Серьезно? - громко спросил Донни, перекрикивая музыку. К нему все обернулись, а Лиланд оторвал взгляд от бабьих коленок в черных чулках. - Только в тачке? - спросил Донни, будто отрастив себе пару запасных жизней и яйца размером с лэнд крузер. Черт знает, что дернуло его за язык, но отступать было поздно. - Я бы ему прямо тут отсосал. Может, мне так и сделать? Блядь, судя по выражению лица, обиделась. Донни это не тронуло. Сейчас ему приходилось следить не за шлюхами, а за напрягшимися телохранителями в углах комнаты. - Не то, чтобы я часто имел мужиков, - медленно проговорил Лиланд, глядя ему в лицо. Глаза его были спокойными, блеклыми, и мало что выражали. Как будто Лиланду предложили бокал шампанского, а не прилюдный акт содомии. - Конечно, я ебал в рот многих сильных мира сего… но не уверен, что это считается. Глядя на него, Донни понял: чертов флоридский монстр ни на чем не сидит. Донни всегда бы отличил опиумного торчка от амфетаминового или эфедринового, и уж точно он отличил бы наркомана от того, в чьем организме нет ни единой таблетки, ни единой крупицы, ни единого грамма наркоты. Лиланд был чист. Он просто себя сдерживал. Так же, как сдерживался дома целых пять дней, в течение которых Донни считал его идеальным семьянином. - Тебя ебет? - спросил Донни, глядя Лиланду в глаза. - Мальчик, девочка... какая разница, если минет действительно классный? Кто-то из девушек сзади захихикал, и по уровню мерзости этот звук могла обойти только третья «Человеческая многоножка». - Он чудила, - сказала блядь, все еще обиженная на Донни. Её подрисованные брови были нахмурены. – Он же чудила. Пусть его выкинут из клуба, котик! Вторая блядь ничего против Донни не имела, и просто пыталась поставить на шее Лиланда засос. - Он не чудила. Просто у него нет комплексов, - сказал Лиланд, не отрывая от Донни внимательного взгляда. Глаза его были светлыми, словно кусочки зеркала. – Или мозгов. Эй, парень… Донни закончил разливать шампанское и взял бутылку за горлышко, чтобы при необходимости использовать её как оружие. Потом дернул уголком рта, пытаясь улыбаться и быть дурным и прельстивым, не выдавая мимикой свое напряжение. - Так что? – спросил Лиланд. – У тебя нет комплексов? Или все-таки мозгов? В привычной стратегии Донни существовал один большой плюс: ему не нужно было ни с кем общаться. Он приходил, убивал и уходил. Его четырежды проклятая мимика, подрагивающие губы и подвижные брови, которыми можно было пересказать всю «Травиату», просто не успевали выдать «клиенту» его мысли. Но теперь Лиланд смотрел на него, и Донни ощущал себя так, словно его раздели, разрезали кожу на груди, отвернули её лоскутами и готовятся препарировать. - Ни того, ни другого, - сказал Донни. А потом встал на колени, поставив бутылку на пол и положив ладони на бедра Лиланда. Одна из блядей взвизгнула. За спиной зашевелились, заскакали по стенам человеческие тени. Донни ощущал себя натянутой до предела струной. Словно его привязали за руки и ноги, а затем рванули в стороны – плоть его трещала и рвалась, а позвоночник оставался тем единственным, что удерживало части его тела соединенными. Когда мышечный корсет лопнет, его позвонки разлетятся по комнате, как бусины. Если Лиланд сейчас засмеется и прикажет вышвырнуть долбанутого официанта, Донни его убьет. Самого Донни потом тоже убьют. Он не подготовил путей для отступления, а стеклянная «розочка» от бутылки шампанского – не то, что можно противопоставить четверым телохранителям и огнестрелу. Но если Лиланд засмеется… Ничто, даже гарантированная смерть, не остановят Донни на полпути. - Незашоренность мышления… - медленно проговорил Лиланд. Смотрел он при этом не на Донни, а куда-то за его спину. Словно доносил эту мысль до своих людей. Словно… Донни вдруг понял, о чем он говорит, и неровно вздохнул. – Запомните, ребята: вот, почему этим миром правят чокнутые. Конечно же, в мафии не любили пидоров. И, конечно же, только самые сильные могли позволить себе то, что Лиланд ему сейчас позволял. Они и впрямь были похожи. Бракованные, незашоренные, ничем не связанные… по крайней мере, сейчас. - Если мне не понравится – я решу, что пидарасы бесполезны, - медленно проговорил Лиланд, следя за тем, как Донни расстегивает его штаны. – А если они бесполезны, то их можно отстреливать, как вшивых собак. Готов рискнуть? Донни ухмыльнулся – резко, одним только уголком рта, словно справа губы его были заморожены. - Понравится, - сказал он. И наклонился, высвобождая член Лиланда из-под белья. Тронул головку языком – медленно, самым кончиком обводя её по кругу – словно это был странный французский поцелуй, в котором сражение шло не с чужим языком, а с чужим членом. Помедлив, Донни наконец-то обхватил его губами, кулаком оттягивая кожу и вбирая обнажившуюся головку в рот одним резким, глубоким движением. Лиланд никак не отреагировал. Весь он, от мысков белых кроссовок до кончиков каштановых волос, был идеально спокоен. И только Донни (и охрана, и шлюхи… господи, да тут все это знали!) понимал, что скрыто под тонким покровом его напускного спокойствия. Помедлив, Донни оторвался от его члена и прошелся по головке кулаком, а затем ритмично задвигал рукой по стволу, размазывая слюну – подготавливая и помогая окрепнуть. - Я лучше твоих баб, - сказал он, спокойно глядя Лиланду в лицо. – Они тебя боятся. Я – нет. Зря, - сказали ему ненавидящие взгляды шлюх. А равнодушный взгляд Лиланда не сказал ничего. Донни склонился и приласкал головку члена, как вишневый леденец – с шумным причмокиванием то втягивая её в рот, то выпуская обратно, в такт движениям головы скользя по стволу сжатым кулаком. Стиснул у самого основания, на мгновение задерживаясь губами на головке и толкаясь языком в упругую гладкую верхушку, - словно пытаясь выпихнуть член изо рта, но не позволяя себе это сделать. Он не мог наблюдать за лицом Лиланда, но это было и не нужно. Член Лиланда окреп, и можно было сколько угодно врать себе, что «мальчик, девочка – похуй, лишь бы сосали хорошо». У него не встал бы на Донни, если бы он не хотел отодрать Донни в рот. Лиланд хрипло засмеялся – словно смелый маленький официант его веселил, а не сосал ему член, - и едва ощутимо подался бедрами вперед. Донни хмыкнул и не поддался, методично трахая его уже выбранным способом – ладонью и влажным, горячим до умопомрачения ртом, позволяя головке члена упираться в язык. Чуть наклонил голову, беря за щеку и позволяя ощутить легкое прикосновение зубов, а затем принялся сосать головку – шумно, сладко, упоительно; кажется, получая от этого искренний кайф. Помедлив, Донни опустил ресницы и полностью снялся головой с хуя, влажно обводя его языком, а пальцами изучая рельеф. В пятый раз пройдясь по выпуклым венам, с противоречивым, но абсолютным и непререкаемым чувством собственного достоинства взял в рот, принимая упругий, слегка изогнутый ствол до самых яиц. Заглатывая его дюйм за дюймом, дал Лиланду почувствовать, как головка проходится по скользкому небу и погружается глубже – туда, где её стискивает со всех сторон умелая глотка. Лиланд не простонал, не откинулся на диван спиной, не сделал ровным счетом ничего. Только закаменел всем телом. Донни даже почувствовал, как его бедра напряглись под ладонями. - Часто тренируешься? – спросил Лиланд, и в этом было что-то холодяще-прелестное. Дома Лиланд перебарывал себя, чтобы не выплеснуть раздражение на жену. В клубе Лиланд перебарывал себя, чтобы не показать свое возбуждение. Черт! Да у этого парня жизнь была еще сложнее, чем у Донни. Выпустив его член изо рта, тот засмеялся и медленно обвел языком головку, лаково блестящую в полумраке. - Нет, - сказал он. – Это просто я такой талантливый. А затем невозмутимо опустил голову и принялся обрабатывать член, не уточнив очевидное – что к безусловному таланту прилагается богатая практика. Заскользил сомкнутыми губами сбоку, лаская окрепший и влажный от слюны ствол, а затем взял в рот, с хлюпаньем принимая в себя до последнего дюйма. Впрочем, не без сложностей – Донни пришлось приподняться, чтобы не наклонять голову и не перекрывать доступ в горло, а позволить головке протиснуться глубже, еще глубже, так далеко, чтобы губы сошлись у самого лобка, а кадык обозначился резче – из-за того, как сильно растянута глотка поместившимся в нее хуем. Лиланд был крепким мужиком, и член соответствовал его росту. - Попробуй себя в порно, - тихо, как-то рассеянно посоветовал Лиланд, обращаясь то ли к макушке Донни, то ли к блестящим наливным полам. – Большой потенциал… Хорошие бабки… Вокруг них больше не было людей. Не было мельтешащего, раздражающего мигания осветительных приборов. Не было отмывания денег, шелеста купюр, шипения шампанского в бокалах, шепотков за спиной… Не было ничего, что отвлекло бы Донни от Лиланда. Помедлив, он рывком снялся с члена, с влажным причмокиванием полностью выпуская его изо рта и придерживая кулаком, с удовольствием глядя, как покачивается налитая кровью головка. А затем снова насадился, проталкивая в себя член почти жадно, словно не замечая ни рвотного позыва, ни упругой тесноты горла, не рассчитанного на запихивание хоть и гладких, но все же непомерно больших предметов. Задержался внизу, почти задыхаясь – носом в таком положении дышать трудно, а ртом и вовсе нереально, из-за чего минет становится медленной, удушающей пыткой, - но это ничего. Всё это неважно. Помедлив, Донни наконец-то задвигал головой в определенном ритме – пока небыстром, но ощутимо ускоряющемся уже к пятому движению. Выпускать головку изо рта он уже перестал, более того – задвигался так, чтобы она не поднималась выше корня языка, то елозя по нему, то протискиваясь в самую глубину глотки, крепко обжатая со всех сторон. Лиланд в его руках искрил, чуть не звенел от напряжения, сжимаясь каждой мышцей – от возбужденно ноющего живота до поджатых пальцев на ногах. Откликаясь на его возбуждение, Донни промычал что-то не очень внятное – не отвлекаясь от процесса и не поднимая глаза, полностью сосредоточенный на ощущениях от члена во рту; да что там во рту – в глубине горла, там, где его быстрые толчки кажутся одновременно мучительными и приятными. Простонал, получая больше кайфа от ритуального самопожертвования, чем от скользящего в глотке хуя, а затем вдруг снялся с него ртом. Обхватил гладкий и липкий от слюны ствол ладонями – сразу двумя, складывая пальцы в замок и начиная резко, быстро двигать руками, обжимая ими почти до боли, словно пытаясь выдоить сперму из чужого члена. Ртом взялся за головку, пользуясь тем, чего глоткой не сделаешь – сильно втягивая щеки, сглатывая обильный предэякулят и собственную слюну, проходясь губами снова, и снова, и снова… Не сдержавшись, Лиланд засмеялся, закрыв ладонью лицо и откидываясь спиной на диван. На гладкий, порнографически-яркий диван, на котором ему, должно быть, отсасывали не раз и не два… но раньше этого не делал парень. Беспечный, грохнутый на всю башку парень с голубыми глазами. Когда он кончил, Донни обхватил губами вздрагивающий член, вновь на него насаживаясь – на этот раз не ради того, чтобы доставить удовольствие. Глубокий минет – не только самый профессиональный, но еще и самый чистый, практически безвкусный вид секса. Ощутив, как ослабело давление в горле, Донни подался назад, постепенно освобождая член Лиланда и приоткрыв рот, кинематографично снимая языком остатки спермы и позволяя вязкой белой нити протянуться от головки члена до распахнутых губ. Он любил так делать. Как будто прилипшие к нему взгляды – а самые охуенные взгляды бывают, когда ты отсасываешь или тебе кончают на лицо, - делают Донни живым мальчиком. Живым, настоящим мальчиком, который важен кому-то хотя бы во время ебли. Лиланд не сказал ни слова, и только его рука – вялая, слабая после оглушительного оргазма, - медленно скользнула по затылку Донни.