Глава шестнадцатая. Реабилитация
5 февраля 2019 г., 14:00
Реабилитация — период сложный, тяжёлый, изматывающий и трудоёмкий. Как рассуждают сами врачи, провести успешную операцию — это ещё даже не половина дела, а только её четверть, а весь успех лечения состоит именно в грамотной и усердной реабилитации, дабы проделанная сложная и кропотливая работа не прошла даром, и больной смог вернуться к привычной жизни, полностью восстановившись.
Повреждения Пауля Фельсенбурга оказались слишком сильные, а организм был порядком ослаблен долгой комой. Глядя на его историю болезни и результаты всех лабораторных анализов и исследований, врачи только сочувственно качали головой и желали парню и его семье огромную удачу и массу терпения. Шансы, что он полностью восстановится и не останется до конца жизни инвалидом, были ничтожны и требовали полной отдачи и от самого парня, и от его родственников, которые за ним ухаживали.
Молодой спортсмен из-за этого бесился, отказывался верить и проявлял усердие. Для него в самом рассвете его карьеры уйти из спорта было смерти подобно, а существование в виде инвалида воспринималось и того хуже. С ног до головы в гипсах и повязках, он с трудом мог шевелить и пальцами, а ослабленный за долгое время, и говорил с трудом. Он считал дни до тех пор, когда врачи снимут хотя бы первый лубок и скажут вердикт, на его прикроватной тумбе даже стоял календарь, где Кристин, его сестра, ежедневно вычеркивала число, приближая к заветной, взятой в красный кружок дате. Сестра и мать — единственные его близкие люди — вообще старались делать всё возможное и невозможное, чтоб увеличить шансы на выздоровление как можно сильнее. Привлекали специалистов из других стран, доставали дорогие и редкие препараты и пробовали столько же недешёвые процедуры.
Дни текли за днями. Пауль был рад, что живой, и совершенно позабыл о мальчишке-экстрасенсе, с которым провёл эти несколько месяцев свободно от бренной физической оболочки; он совершенно не помнил тот период, только смутно вспоминая последний свой вечер и столкновение на скоростной дороге. Но ему снились странные сны, где действие неизменно происходило в России. Той холодной и далёкой России, куда он мечтал попасть с тех пор, когда впервые встал на коньки, так похожей и совершенно не похожей на родную Норвегию, и куда он-таки попал, и которая едва не стала местом его смерти. Пауль объяснял это тем, что ему просто опостылело валяться в кровати в норвежской больнице, скованным повязками и без движения, и просто хочется вернуться в Россию и продолжить тренироваться.
Находящаяся рядом с ним мама уверяла, что это непременно скоро случится, и ему предстоит провести ещё достаточно времени во владении российского тренера, ведь необходимо будет возвращаться в форму. Путём усердных тренировок, разумеется.
Но снятие гипсов оказалось далеко не конечной точкой, не избавлением и выздоровлением.
Он обнаружил, что до сих пор может едва пошевелить конечностями. Что не получается поднимать надолго голову. В первый день, когда он, свободный от повязок, проснулся посреди ночи, а мама заснула рядышком, попытался сам встать с кровати, чтоб пройти в уборную. Он рухнул на пол тут же, как попытался хотя бы приподняться на локтях. Поднялся ужасный переполох, сбежались врачи, медсёстры и санитары, проснулась мама.
Она уверяла его, что это ненадолго. Что постепенно, стоит только приложить усилие, всё станет, как прежде, но шли месяцы, и было всё так же трудно, больно и без заметных улучшений, хоть он уже и мог хотя бы крепко держать в руках ложку и периодически даже вставать с инвалидной коляски, чтоб забраться на лестницу, очень крепко держать за перила, страхуемый сзади кем-то.
Но даже чтоб просто научиться заново хотя бы двигать рукой, ему понадобилось невероятно много времени. Почти полгода после снятия гипса, он лежал в кровати практически неподвижно. Это было просто невыносимо.
Семья делала всё, чтоб ему было комфортно, возле него всегда кто-то дежурил — чаще всего мама, оставив все свои посторонние дела, потому что у сестры было много работы. Астрид не оставалась никогда, аргументируя это тем, что и у неё работы по уши, но Пауль видел, как она кривится только при одной мысли, что придётся к нему дотронуться. Для такой чистюли и белоручки, как Астрид, которая брезгует даже трогать сырые овощи и мясо, предпочитая видеть их уже готовыми на тарелке, это было просто невыносимо.
Невеста Пауля навестила его в очередной день между изматывающими процедурами после которых мужчина чувствовал себя слабым, вялым и буквально выжатым. Астрид буквально светилась и благоухала красотой, свежестью и молодостью, в то время как её жених, будучи фактически лежачим больным, находился в душной, тёмной палате, проветрить которую пока было не кому.
Девушка, звонко цокая каблуками по кафелю палаты, подошла к стулу, стоящему у изножья кровати, с отвратительным скрежетом протащила его по полу и села, рядом с кроватью. Внимательно осмотрев чистое бельё и, видимо, не найдя то, к чему можно было бы придраться, она осторожно коснулась самыми кончиками пальцев руки Пауля.
— Как самочувствие? — спросила она без улыбки и интереса в голосе. — Есть подвижки?
— Привет, — сказал он ей, слабо улыбнувшись и сжав её пальцы своими. — Чувствую… не лучшим образом, как видишь, — сказал он, сморщившись. С момента его пробуждения между ними двоими поселился странный холод и отчуждённость. У них никогда не было особо высоких чувств, это даже любовью можно было назвать с натяжкой, но сейчас всё стало совсем уж плохо.
— Это я вижу, — кивнула девушка, — но, тем не менее, есть положительная динамика? Что говорят врачи? Когда ты уже, наконец, встанешь и сможешь продолжить жить нормально? — девушка хмурилась, ей надоело, что Кристина мешает ей видеться с Паулем. Не то, что бы ей самой хотелось лишний раз приезжать в больницу, но должна же она знать, когда её жених станет нормальным человеком, а не обрубком, который ничего не может, кроме как по себя ходить и есть с ложки.
Пауль некоторое время помолчал, прикидывая и вспоминая последний разговор с врачом после того, как тот смотрел последние его результаты.
— Год. В лучшем случае полгода, — сказал он неутешительную цифру. И то — это в лучшем случае. Врачи уже точно ему сказали, что окончательно на ноги он уже рискует не встать никогда, даже когда полностью вернётся подвижность.
— И? Через это время ты будешь полностью здоров и сможешь вернуться в большой спорт? — довольно и отчасти радостно спросила девушка. Мысленно она уже спустя всего шесть месяцев стояла в подвенечном платье под аркой из роз и готовилась выйти замуж за обеспеченного спортсмена мирового уровня.
— Большой спорт? — переспросил Пауль и рассмеялся, впрочем, быстро сдувшись. — Не смеши меня. Туда я хорошо, если через года три вернусь. Если вообще ходить смогу.
Астрид была просто очаровательна в своей наивности — она вообще была на диво очаровательна всегда. Паулю даже доставило удовольствие выражение, которое изобразило её лицо после его слов.
— То есть как-то, не вернешься? — уловила самое главное девушка. — Что же ты тогда будешь делать? — недоумение и даже досада были отчетливо видны на её хорошеньком личике, что, впрочем, не отменяло довольно неприятных тёмных мыслей в голове.
За время отношений она привыкла жить на широкую ногу, но после болезни Пауля его счёт достаточно сильно истончился и похудел, без дополнительных вливаний и если полгода она еще могла потерпеть, то три, так ещё и не имея никаких гарантий, были слишком.
— Лечиться, — пожал плечами Пауль. — Что мне ещё остаётся? Благо, что мои сбережения позволяют мне осилить это лечение. А потом… Пойду тренером, если не выйдет вернуться в спорт, — озвучил свои дальнейшие планы мужчина.
— Ясно, — девушка осторожно и немного брезгливо вытащила свои пальцы из влажной ладони жениха. — Ты смирился и возвращаться не намерен, — холодно произнесла Астрид. — И ты должен понимать, что придётся продать дом, чтобы покрыть остатки твоего лечения и время чтобы найти работу. Тренер — это не спортсмен мирового уровня, ты будешь получать копейки, тебе буквально придётся начинать с низов. У тебя займет десятилетия, снова вернуться на вершину, если конечно, тебе это вовсе удастся.
— Если бы я смирился, то забил бы на лечение и лежал пластом тут до конца жизни, не шестеря специалистов со всего мира, которые могут мне помочь, — возразил он. — Вижу, тебе не очень нравятся эти перспективы. Прости, я не волшебник, чтоб взмахом руки сделать всё, как прежде. А нам, обычным смертным, требуется время на восстановление после тяжёлых травм. Но я тебя не держу, так и знай. Я не буду заставлять тебя сидеть у моей постели, носить мне чистое бельё и еду, соблюдая при этом целибат. Ты можешь уйти, если у тебя нет ко мне никаких чувств. Я ведь не нужен тебе — больной и недееспособный, — он говорил спокойно, только рассуждал, раскрывая все её потайные мысли и чувства. Пауль всегда был довольно чутким человеком, видел её насквозь, знал её натуру.
— Я честно ждала и терпела, и я была против твоей поездки, но ты уперся, проигнорировал мои слова, и теперь ты не мужчина, а кусок мяса, — девушка подскочила со стула. — Пошёл ты к чёрту, со своей правильностью, кольцо я оставляю себе, — с этими словами она развернулась, пнув лёгкий стул в другой конец палаты, и вышла, оставляя после себя сладкий шлейф противно-цветочной композиции духов.
Пауль, полежав некоторое время, уставившись в потолок, вызвал медсестру и только попросил проветрить палату. Терпеть тошнотворный запах в стоящей духоте уже не было сил, Паулю казалось, что ему даже стало плохо от него. Он пробовал размышлять о случившемся, думать о своих чувствах и о том, насколько это ужасно. Но понял, что, в принципе, ничего не чувствовал к этой женщине и сейчас ощущает только облегчение. Будто бы освободился от тянущего к низу балласта.
***
В ту ночь ему снились странные сны. Это было похоже на секс, только странный, будто бы и не было физического взаимодействия. А ещё он никак не мог разглядеть того, с кем он это делал, запомнив только смутные очертания. С тех пор этот образ преследовал его во снах, и почему-то неизменно был связан с Россией. Вот только чем, кто это, парень понятия не имел. Единственный человек, кто связывал его с Россией, был его тренер. Константин Николаевич звонил периодически, справляясь о здоровье одного из своих лучших учеников, но он был слишком занятым человеком, чтоб занимать его время расспросами, да ещё и по телефону. Поэтому Пауль оставил на потом, решив, что расспросит его при личной неформальной встрече, если такая ещё когда-нибудь состоится. После ухода невесты ничего существенно не изменилось. Даже, казалось, стало лучше — Кристин не пришлось с ней более воевать по отношению почти каждого решения. Ибо Астрид была буквально против всего, что делала сестра Пауля — начиная места лечения Пауля, заканчивая специалистами, которые им занимались. По мнению Астрид, это были слишком большие и ненужные траты. — Ничего, — успокаивала мама. — Значит, не для друг друга вы были созданы, оно и к лучшему. Вот поправишься, и неприменно встретишь кого-то получше, — говорила она об их расставании. Пауль ей ничего не отвечал, ибо отвечать было нечего. Какое-то время, когда брат так и оставался пластом лежать без заметных улучшений, Кристин даже задумывалась — а не права ли была Астрид и неужели они действительно делают всё это зря? Но каждый раз сметала эту мысль, не позволяя себе её развивать и опускать руки. Кристин несколько волновалась о том, что случилось с Антоном. Тот пропал так же внезапно, как и появился, совсем не оставив о себе какой-либо информации. Он отказался брать денег за совершенное, даже не позволил оплатить себе дорогу. Но, тем не менее, отказался видеться с Паулем, как бы то ни было, и уехал домой, в Россию, при первой же возможности, оборвав с собой всяческие контакты. Кристин это показалось крайне странным, и она была обеспокоенна. Но в то время её совсем унесли заботы о слабом, обездвиженном Пауле. А когда стало немного попроще и можно было вздохнуть немного свободнее, парнишка-экстрасенс позабылся. Пауля отпустили из больницы домой только ближе к следующему Рождеству, когда тот мог более-менее передвигаться самостоятельно на коляске, а результаты рентгеновских снимков более-менее удовлетворили врачей, чтоб резкие движения не разорвали ещё тонкие и хрупкие соединения сросшихся костей. Всяческие нагрузки Паулю сейчас были категорически противопоказаны, о возвращении в спорт он мог только мечтать. Тем не менее, он не мог сидеть неподвижно, без дела. По мере сил Пауль помогал по дому, а чуть позже даже выходил выгуливать Максимиллиана, подолгу проводя времени на улице, играя с псом. Макс, казалось, был рад его возвращению больше всех, не отходя от хозяина далеко вообще и очень страдая, если у Пауля отыскивались какие-то дела без его участия, вроде посещения врачей. Пёс фактически стал Паулю руками, охотно выполняя все его команды, поднося вещи и в случае чего приводя помощь. Он восстанавливался. Очень медленно. Когда ещё не получалось вставать на ноги, делал элементарную гимнастику и упражнения. То, что раньше делалось едва ли не на уровне рефлексов, сейчас давалось с большим трудом и усилиями. Врачи советовали не торопиться и стараться не нагружать себя. Но Пауль уже слишком долго лежал в больнице неподвижно, чтоб не хвататься за каждый шанс сделать движение. Ему снились сны, каждую ночь. Они были разные, но очень часто Пауль видел в них молодого парня, которого не встречал никогда в жизни, но который казался кем-то знакомым и чертовски близким. Он не знал его имени, о происхождении только догадывался — парень был как-то связан с Россией. Но Москва, в которой Пауль некоторое время обитал, огромна, найти в ней что-то или кого-то, кого описать-то адекватно не может, невозможно, а вся Россия и того больше. Иногда они с этим парнем просто могли сидеть и беседовать. О всяком — о вышедшем недавно фильме, споря до хрипотцы над некоторым моментами и поворотами, о увиденной на улице симпатичной девочке, о формах которой Пауль мог рассуждать ночами, а его собеседник из снов только скептически бы слушал, о жизни, политике, о чём угодно. А иногда — заниматься чем-то более интересным, от катания на коньках до секса. Последняя тема была особенно необычной и странной, это никогда нельзя было назвать просто сексом, это было что-то большее, как хороший наркотик или алкоголь, унося его на вершины блаженства. Его часто навещали многочисленные друзья — сокомандники, соседи, и те, которые остались ещё со школьных времён. Пауль был им благодарен, они вернули ему веру в людскую порядочность после истории с Астрид, помогли вскоре и вовсе забыть опальную невесту. Пауль был даже рад, что дело не дошло до свадьбы и пришлось её отложить — они ведь планировали обменяться кольцами тут же по возвращении его из России. Он был уверен, что она бы и в том случае его бросила, но тогда бы не обошлось без долгих судебных разбирательств и головной боли в виде процесса раздела имущества. После Рождества Пауль даже пробовал вставать на ноги, впрочем, сначала терпя сокрушительное поражение в борьбе с собой. Ноги не держали, подгибались, стоило встать с кресла, как он тут же падал. К весне парень-таки смог подняться, крепко схватившись за спинку стоящего рядом кресла. Он учился снова передвигаться на своих двух ногах, с тоской периодически снимая с крючка висящие там без дела коньки, только чтоб подержать в руках. О том, чтоб встать на них, пока можно было только мечтать, периодически списываясь с тренером. Ему рассказали удивительную историю его спасения, об экстрасенсе, который вернул его к жизни и внезапно пропал. Паулю хотелось его найти хотя бы поблагодарить, но тот как в воду канул. Пока Пауль лежал в больнице, тот некоторое время работал на его тренера, но к моменту выхода и возвращения парню дееспособности, его след уже простыл. Как понял сам Пауль, он вовсе уехал за границу, не оставив контактов Константину Николаевичу. Весной дела у Пауля пошли немного получше. Он слетал в соседнюю страну, посетил рекомендованных там специалистов, ему назначили новую программу восстановления. С ним летала мама, везде его сопровождая. Врачи в принципе были довольны его результатами, заявив, что его здоровье как у быка. Другой бы не пережил таких травм, а у Пауля и реабилитация идёт поразительно быстро. Но делать какие-либо нагрузки ему всё ещё было запрещено. Сам Пауль не мог уже сидеть без дела. Он напросился у врачей-таки написать ему программу тренировок, и, посовещавшись, те пошли на уступку, решив, что это может даже в определенной мере пойти на пользу. Но только под чутким контролем и ни в коем случае никаких нагрузок больше разрешенного. Как ни странно, но это помогло. К Паулю стали быстрее возвращаться силы и какова же была его радость, когда он мог снова бегать к осени. Врачи подтвердили, что организм восстановился, и мышцы пришли в норму. В честь такого события мама устроила семейный ужин, пригласив близких родственников и друзей.***
— Ну-с, когда планируешь возвращаться? Тебя уже все заждались, — спрашивал Бьёрн — один из членов команды и близкий друг, приглашенный на ужин. Друг помогал ему на протяжении всей его болезни, навещая так часто, как только мог в перерывах между тяжёлыми тренировками и бесконечными состязаниями. Пауль был ему крайне благодарен, в очередной раз убедившись в их крепкой дружбе. — Понятия не имею, — пожал плечами Пауль. — Я возобновил тренировки, примерял на днях коньки, но на льду пока на них, как слон. Поверить не могу, что такое могло со мной произойти. — Да брось, — фыркнул Бьёрн, закидывая в рот Невероятно Вредную Чипсину, от вида которой у их тренеров случился бы сердечный приступ. — Пара месяцев, и снова будешь в строю. Уверен в этом. На большом плазменном экране Джекки в этот момент мочил очередных плохих парней эффектным кун-фу. Друг развалился на диване, закинув ноги на спинку, а Пауль довольствовался креслом. Свободным от ног Бьёрна местом тут же воспользовался Макс, удобно там устроившись. Подобное времяпрепровождение больше напоминало Паулю их подростковый период, когда ещё не начались гулянки, девочки и мальчики. Мама на кухне гремела посудой, Джекки Чан орал с экрана из фильма как раз того периода, по дому носилась всякая живность — всё, как в детстве. И Паулю это нравилось. — Буду тренироваться, — пожал плечами Пауль. — Клуб с радостью предоставит мне лёд на это время, я уже там был. — Составить компанию? — предложил Бьёрн безмятежно. — А Лукас не будет злиться? Ты и так с ним мало времени проводишь, вечно на соревнованиях, — с сомнением спросил Пауль. У Бьёрна и Лукаса была потрясающе гармоничная семья. Они познакомились ещё во времена колледжа и с тех пор не расставались. Хотя последний очень часто досадовал, что любимого так часто нет дома. — А ему тоже не помешает причаститься к спорту, — хмыкнул Бьёрн. — Вот и будет повод тренироваться вместе. Заодно и попробуешь себя на поприще тренера, ты же хотел. Идея и правда оказалась хорошей. Они приходили на лёд вечером, почти ночью, когда там никого не бывало. Пауля и Бьёрна все там знали и без проблем пускали, а Лукас был рад проводить время с любимым, тем более, никогда не упускал шанса неловко упасть в его объятия. А Паулю с тренировками новичка, было хорошо и восстанавливаться самому — вспоминая, как это, стоять на коньках, скользить по хорошо отполированному льду, набирать скорость, не скользить — лететь, навстречу победе. С Бьёрном и Лукасом Пауль рискнул поделиться своими снами, а вернее, их главным героем. Суеверный и романтичный Лукас счёл это знаком и судьбой Пауля и заверил его, что они непременно встретятся, и, когда это произойдёт, это будет любовь с первого взгляда. Не столь суеверный и совершенно неромантичный Бьёрн объяснил это тем, что Пауль всё-таки стал сходить с ума, и порекомендовал хорошего психотерапевта. В шутку, разумеется. Пауль тренировался всю осень, устроившись, как он и хотел, тренером на местный каток. Юным оболтусам, которых он тренировал, это определённо пошло на пользу не меньше, чем ему самому, ибо массу имеющейся у них энергии они спускали не на разбои и досаждение взрослым во дворах их домов, а на спорт и полезную игру. Под конец осени каждый уже представлял себя самым крутым и знаменитым хоккеистом, полностью отдаваясь тренировкам со своим знаменитым тренером, чем очень напоминали самого Пауля в их возрасте. Пауль чувствовал себя куда лучше, уже уверенно стоял не только на ногах, но и на коньках, гоняя на льду местную шпану со своим другом и его супругом. Врачи были даже удивлены такому быстрому прорыву. У спортсмена, стоило ему вернуться в любимое дело, даже как будто появилось снова желание жить — Кристин отмечала, что он стал более живым, весёлым и активным. Пауль возвращался к своей старой системе тренировок — возвращал форму, закалялся, ежедневно выходил на пробежку с Максом, заодно и выгуливая его. Пауль был твёрдо намерен вернуться в большой спорт и упорно шёл к этому, прикладывая максимум усилий. Во время его пребывания в Норвегии ему поступало уже немало предложений о работе и не все они были от спортивных клубов. Несколько раз были предложения от прессы — дать интервью, или же стать лицом их журнала. Умеющий улыбаться, как просто, так и на камеру, Пауль даже принял парочку из них. Но был и особый случай, на который он и не думал соглашаться, только пройдясь глазами и тут же перейдя к следующему, но не додумавшись после этого почистить почту. Именно в этот момент у них в родительском доме гостила миленькая шестнадцатилетняя племяшка, сунувшая свой очаровательный носик в корреспонденцию спортсмена и уговорившая его принять, коварно притянув на свою сторону, ещё и Кристин и Лукаса. В конечном итоге Пауль сдался и принял предложение популярного журнала о серийной съемке для специального выпуска издания.***
— Добрый день, мистер Фельсенбург, — произнесла с сильным британским акцентом уже не молодая фотограф, крепко пожимая в знак приветствия Паулю руку. Он не знал, как согласился на это, но контракт он подписал с издательством еще вчера, а сегодня был первый пробный съемочный день, для настройки света, подбора поз и уточнения визажистов. К счастью, для фотографа, привыкшей работать быстро и не растягивать процесс, отсутствие ещё и костюмеров заметно убыстряло задачу, хотя была весьма большая вероятность, что хоккеист-модель зажмется и откажется демонстрировать своё обнаженное тело. Что бывало довольно часто. Это они на фотографиях все крутые голышом, все раскрепощенные и обаятельные, а на самом деле многие из них воюют с фотографами за каждый клочок жалких тряпок, не позволяя запечатлеть себя в полной красе. — Меня зовут Сара, и я буду вашим фотографом для этого сета. Надеюсь на плодотворное и творческое сотрудничество. — Здравствуйте, Сара, — сказал Пауль, несколько неловко улыбнувшись. — Надеюсь, что это не займёт слишком много времени. Как и предполагала фотограф, энтузиазма в молодом рыжем симпатяге было не так, чтобы очень много. Ведь одно дело раздеваться в постели для партнёра, получая то же самое в ответ и красуясь перед ним, а другое — перед камерой, которая будет холодно и жестоко запечатлевать всё, а тот, кто держит её в руках, ещё и заставлять смотреть самому, не забывая командовать и распоряжаться им, как вещицей. Фотограф наметанным глазом сразу отметила и смущение, и неловкость от процесса, а потому довольно споро прервала начинающуюся панику у мужчины. — Так дамы, — громко хлопнула женщина в ладоши. — Проводим процедуры без лишнего энтузиазма и быстро, — а после она обратилась уже непосредственно к Паулю: — Я вижу, что вам неловко, но вы должны были понимать, на что идете. Но насколько я знаю, для вас это в новинку, и впервые это всегда трудно. Сегодня от вас не требуется полностью разоблачаться, остановимся на белье. Остальное придется снять. — Звучит всё равно жутко, — рассмеялся Пауль, уже видя возникших на горизонте и тянущих к нему свои загребущие лапы визажистов, аки медсестёр и санитаров в больнице, на которых он успел насмотреться. Надеть на них белые халаты, и один-в-один. А фотограф сошла бы за врача, наблюдающего за процессом свысока, как тёмный властелин за пытками невинных жертв. — Не беспокойтесь, у меня просто дурные ассоциации с больницей. Думаю, всё будет хорошо, у вас, вроде бы, только пудра и фотоаппарат вместо шприцов и других жутких штук. — А ну да, — кивнула Сара чему-то своему. — Они могут переодеться, — предложила фотограф. — Если вам так будет комфортней. Просто обычно как раз такой врачебный подход воспринимается проще. Вроде как неизбежное зло, а вы не так давно с больницы, — женщина замолчала. — Им переодеться? Пауль только рассмеялся. — Не беспокойтесь. Всё нормально, я же не сказал, что это плохо, только отметил саму ассоциацию, тем более, что больница и правда ещё свежа в памяти. К тому же где ещё можно встретить таких очаровательных медсестричек? Уж точно не в больнице, — спортсмен очаровательно улыбнулся и подмигнул визажисткам. — Ну, девочки, я весь ваш. Можете творить со мной всё, что захотите — отдаюсь за растерзание. — Тогда раздевайтесь, — пожали плечами невпечатлённые девушки, но, тем не менее, они благосклонно улыбались и проводили Пауля к столикам с зеркалами, где могли нанести предварительный мэйк-ап для того, чтобы понять, куда двигаться дальше. Фотограф же в этот момент вместе с ассистентом подготавливала место будущей съемки, примерно прикидывая, как будут стоять белые кубы для опоры и куда лучше расположить такой же белый гладкий шар. Паулю уже приходилось сниматься без рубашки, демонстрируя тело и играя мышцами, так что с первым днём проблем не возникло, хоть придирчивая фотограф и вертела его так и сяк. Его только несколько смущали многочисленные шрамы, с которым до конца не справился, и самый аккуратный шов самой тонкой иглой и нитью, чего он всё время пытался неосознанно прикрыть, то и дело поворачиваясь другим боком или неудачно наклоняясь. — Что вас так беспокоит? Шрамы? — прямо спросила фотограф спустя двадцать минут зажатости и жеманности со стороны Пауля. — При редакции они будут убраны или останутся в качестве эстетической изюминки. Они не уродливы, они красивы, потому прекратите вести себя, как девственница навыдане. — Извините, — неловко улыбнулся Пауль перед тем, как вернуться к прерванной работе, и даже несколько злой на себя — в самом деле, чего он так боится? Прежде фотографы были им только довольны, так что подобный упрёк подстегнул, заставляя работать и выкладываться гораздо лучше. В конце дня они разошлись, довольный друг другом. Фотограф отправилась изучать отснятый материал, чтобы подготовиться к следующему итоговому разу и проработать стратегию съемки. Она похвалила Пауля и попросила его морально подготовиться к тому, что ему придется полностью обнажиться, пообещав, что лишних людей в студии не будет, тем самым снова напомнив ему период лечения, когда врач готовил его к особо неприятным, как в физическом, так и моральном плане, процедурам, впрочем, приятного в предстоящем было мало, и Пауль не ошибся в этом предположении. Фотограф ему на следующим день казалась хищным зверем, дорвавшимся до своей добычи и теперь активно её сжиравшим, накинувшись на обнаженного симпатичного рыжика перед ней. Ей явно доставляло удовольствие происходящее. К тому же, Пауль успел неплохо вернуть форму, уже хвастая потрясающей мускулатурой везде, куда не посмотришь, не забывая светить ослепительной белизной своих зубов на смазливой мордашке и стрелять красивыми серо-голубыми глазами. — Итак, у нас будет несколько серий снимков, потому что редактор ещё не решил, какую тему для номера изберёт, — перешла сразу к делу фотограф после приветствия. — Это добавит нам хлопот, но это и оплатится, в том числе, и вам, — кивнула женщина. — У нас будет три захода, общая тема сексуальность. Первый заход — это агрессивная сексуальность, второй — мягкая сексуальность, третья — эротика. В первых двух придется обнажиться везде, на третей расслабитесь, — пока Сара перечисляла краткий план на сегодня, они шли в сторону зеркал и визажистов. — В каждом заходе своя серия снимков — стоя, сидя, лежа, между заходами перерыв от пятнадцати минут до получаса, в зависимости от того, как быстро будем справляться. Обед отсутствует — будет лёгкий перекус - думаю, вы понимаете, что с набитым животом особо ничего хорошего не получится. Так же возможна съемка с водой. Пауль кивал, хотя ему жутко было представлять, что ему предстоит делать. У него вообще было чувство, что он проходит кастинг в бордель, а не снимается обнаженным для журнала. И он был прав — сегодня фотографу пришлось с ним помучаться, нередко самой подходя и устанавливая позу, спортсмен долго не мог словить нужного настроения и волны. И если позу отрегулировать можно было, то вот выражение лица ей вечно не нравилось. Пауль отказывался понимать разницу и границу между «недалёким дураком», «злобным дровосеком» и нужными фотографу среднюю между ними сексуальность. — Я давно не сталкивалась с таким тяжёлым подопечным, — спустя полтора часа практически безуспешных попыток подвела итог Сара. Отложив фотоаппарат, она потёрла лицо и попросила включить кондиционер на проветривание — от софитов было слишком жарко, даже Пауль начал потеть, а это было не нужно. Сложив руки, женщина прижала их к губам и уставилась на Пауля, размышляя о том, как раскрепостить его. — Это, конечно, маловероятно, но может быть у вас есть человек-мечта? Кто-то недостижимый, вроде идеала или смутного образа в голове? — Мой хоккейный тренер? — спросил Пауль с сомнением, впрочем, сам понимая, что глупость сморозил. — В том смысле, в котором вы говорите — точно нет, — махнул рукой он, прежде чем его осенило, и он вспомнил образ из снов. — А хотя… постойте-ка. Есть. Определённо есть. — Хорошо, — женщина выдохнула. — Это может нам помочь. Попробуйте представить себе этот образ, представьте, что этот человек стоит здесь, в темноте, и смотрит на вас. Подумайте о том, чего бы вы от него хотели, покажите ему, как сильно вы его желаете и соблазните его, — предложила фотограф. В студии не было никого, кроме них, а потому сосредоточится на фантазии было легко, только тихая музыка где-то на фоне. — Если нужна музыка под настроение, могу что-то подобрать, — предложила Сара. — Не стоит. Давайте продолжим, — сказал Пауль, возвращаясь под свет софитов. Ему не надо было соблазнять никого, стоящего в темноте. Он знал, что этого не требуется, что тот уже давно соблазнён. Пауль вспоминал, что они творили по ночам, во снах. Как эфемерные руки с тонкими длинными пальцами его касались и сколько наслаждения это ему причиняло. И это возымело эффект. В Пауле словно бы проснулось второе дыхание. Уйдя куда-то в свои мысли и фантазии, спортсмен выдавал на камеру то, о чём фотограф не могла и мечтать, настоящий секс. Потому они легко закончили первые два захода, не прерываясь на перерыв, а женщина была вне себя от восторга и очень спешила, стараясь уловить каждое движение, взгляд, вздох и улыбку. Очевидно та, о ком думал Пауль, была весьма горячей штучкой, раз одна мысль о ней так соблазнительна для мужчины, что фотограф смогла запечатлеть и довольно крепкую эрекцию. По окончанию двух третей работы она молча указала в сторону душевых, уточнив, что свежие полотенца и халат там найдутся, а после отправилась сбрасывать снимки на компьютер и копировать в архив, чтобы бегло просмотреть, но и так было понятно, что там определенно много стоящего. Зато Паулю пришлось нелегко. Запал прошёл, а он был очень вымотан и несколько смущён своей несдержанностью. Он порадовался, что в студии их было только двое, а то бы он умер со стыда. В душе ему пришлось потрудиться, чтоб отмыть ту тонну грима, на него нанесённую для того, чтоб софиты не отсвечивали от кожи, и под действием прохладной воды вроде бы даже пришёл в душевное спокойствие и расслабился. К тому моменту, как он вернулся в студию, свет несколько притушили, он перестал быть таким ярким, и софиты больше не палили как в печке, а на площадке появилось гораздо больше «мебели» — обычные белые фигуры для съемок, неожиданностью стал, пожалуй, только шар, зажатый между разновысотными кубами. — Сейчас самое интересное, — известила улыбающаяся фотограф. — Нам осталось немного — доснимем, и вы сможете отдохнуть. Если до этого вы призывали того, о ком думали, то сейчас вам нужно заигрывать, держать на расстоянии, но говорить о чувствах, — объяснила фотограф. — Тут позы так же — на ваше усмотрение, если будет необходимо, я поправлю. Сейчас работать с Паулем стало куда проще — он уже лучше чувствовал, что хочет от него фотограф, и к нему вернулась вчерашняя лёгкость и ослепительность. Мягкие улыбки и призывно приподнятые брови так и манили к себе, заставляя спускаться взгляд всё ниже и ниже, оценивая божественное тело, напряженное и расслабленное в удачных местах. — Давайте попробуем с шаром? — предложила фотограф, проглядывая в короткий перерыв фотографии. Они были хороши, но того, что было бы идеальным, она так и не увидела — это печалило и расстраивало, потому она решила попробовать что-то ещё. — Давайте попробуем, — пожал плечами Пауль. — И… что мне с ним делать? — спросил он с интересом, подойдя к этой странной белой штуке. — Выкатите вперед на первый план, а дальше… что пожелаете и на что будет способна ваша фантазия, — щедро предложила фотограф. — Попробуйте поэкспериментировать, если что, я вас поправлю и направлю, когда замечу идею. Паулю понадобилось время, чтоб начать делать хоть что-то, и сначала выходило не очень. В итоге он просто сел на него, опершись локтями о бёдра и смотря на камеру снизу вверх. — Не поднимайте голову, смотрите чётко перед собой и представьте того, о ком думали всё это время, — велела быстро фотограф, меняя ракурс, готовая запечатлеть смену эмоций на лице. Поза мужчины была идеальной. Ноги напряжены, упёрты для равновесия в пол, руки обманчиво расслаблены, крупные кисти прикрывают пах, скрывая его в тени, бицепсы напряжены, несмотря на расслабленность кистей. Голова временно опущена, но она готова была запечатлеть то, как Пауль поднимает её. И Пауль увидел словно бы наяву эти спокойные, прозрачные серые глаза, что были очень широко раскрыты, смотря на него снизу, увидел то, как образ из сна нервно сглатывает, и на худой шее ходит острый кадык, а тёмна рубашка расстёгнута, обнажая совсем бледный впалый живот. Это было восхитительно. Он, забыв о команде не поднимать голову, непроизвольно снова перевёл взгляд на лицо своего чувственного видения, поднимая и голову как раз в тот момент, когда услышал щелчок камеры, а образ испарился, будто его и не было. Не успело пройти и месяца после той фотосессии, как сны пропали. Исчезли насовсем, будто кто-то оборвал те невидимые нити связи Пауля с его наваждением, а образ стал постепенно исчезать, стираясь из памяти. На фоне этих снов и не желая забыть, парень даже начал рисовать, достав свой старый альбом, в котором рисовал ещё в школе, освежил свои знания и пополнил их всякими уроками из сети, и периодически брался за карандаш, каждый раз безуспешно пытаясь перенести на бумагу образ из снов — что-то было не так, что-то он упускал и никогда не мог вспомнить образ целиком, запоминая только отдельные детали вроде ясных глаз, как это часто бывает во снах. Но Пауль не оставлял попыток, раз за разом просматривая многочисленные наброски, желая освежить образ в памяти, вспомнить хотя бы те крохи, что ему удавалось передать. К тому же у Пауля было дополнительное, непонятное желание вернуться в Россию. Ему отчего-то думалось, что это надо сделать обязательно и непременно, что он там может всё-таки найти того, из своих снов, на котором он помешался. Он вернулся в Россию, к своему тренеру и кумиру Константину Стёпину спустя почти два с половиной года после страшной автомобильной катастрофы. Ехать по широким улицам Москвы, полным движения и суеты, было странно. Его посещало чувство, будто он возвращаться к старым друзьям после долгого расставания, что, впрочем, было не далеко от истины. Его тепло приняли в России, а Стёпин был невероятно рад его возвращению, отругав за то, что так долго. Тренер заверил, что его, такого рыжего, очень не хватало в большом спорте, хотя бы потому, что они потеряли и так не слишком многочисленную женскую аудиторию, прибывавшую к ним за его смазливой рожей Игровой сезон тогда был в самом разгаре, но Пауль не спешил подписывать ни с одним клубом долгосрочных контрактов, только приняв к концу сезона участие в парочке неформальных матчей, которыми даже не заинтересовалась пресса. Спортсмен пробовал свои силы, смотрел, на что он сейчас способен, вспоминал свои предыдущие игры, достижения, умения и сильные стороны, разрабатывал вместе с тренером новые стратегии, вновь осваиваясь в профессиональном спорте. И впервые вышел на лёд в составе команды серьёзного клуба, приняв участие в новом сезоне спустя почти три года после страшной аварии.
