Flowers in your hair

      Многие люди, чьи души медленно терзает одиночество (вне зависимости от его происхождения), стараются спасти себя самостоятельно. Может быть, в этом мире и полагается быть сильным, быть тем, при виде которого хотелось бы стать таким же. Но быть одному, среди людей, которые умело скрывают свою сущность – крыс, притаившихся в самых дальних уголках не такой уж и громадной души, – тяжело. Но еще тяжелее бездействовать, позволять себе падать в эту пучину уныния, безнадежности и страха и бояться того, что однажды такие слова, как «чувствовать» и «надеяться», потеряют свой смысл. Сила – понятие крайне сложное, но ощутимое. И если человек не может ее прощупать, то это отнюдь не значит, что ее у него нет.       К несчастью для Мисс Райт, силы ее крепкого и здорового организма позволяли ей, если не танцевать с утра до ночи, то хотя бы вновь вернуться в те светские вечера, которые женщина, к своему удивление, с вполне искренним желанием посещала раньше. Но – вот проблема – других сил у нее почти не осталось, а груз вины все больше и больше накапливался на ее хрупких плечах. Диана скучала по своим детям – уже взрослому (как считал сам юноша) Фреду и малышке Дженни*. Но пока дочь вместе с отцом гостит в Зеленых Крышах, а Энн с искренней радостью согласилась присмотреть за Райтом-младшим, некогда Барри решила, наконец, собрать свои мысли воедино. И пусть ее внутреннее «я» молит сейчас об обратном и остервенело рвет грудную клетку, Диана не отчаивается – прошлое осталось в прошлом, а в настоящем ей… Стоит научиться говорить правду. Ну, или правильно ее преподносить. Потому что Мисс Райт давно забыла, какого это – вести себя, как… просто Диана Барри. - Глупости, - тихо попрекнула саму себя женщина, устало прикрывая глаза. – Я – та же, что и в юности. Просто… кажется, мне действительно стоит что-то поменять в своей жизни, да, Джефферсон? И привычная тишина вновь поглотила просторную комнату. - Наверное, Энн тебя поминает последними словами, – слабая и местами измученная улыбка позволила себе появиться на губах Райт, когда та аккуратно провела тонким пальцем по девичьему лицу на все той же старой фотографии. – Это письмо... Джо, неужели ее нервы стоили того? Как сам Гилберт мог так долго молчать? Вы... вы... это так на вас похоже.       И Диана, как никто другой, это прекрасно знала. Пусть она и не была частью чего-то большего, что со временем зародилось у Гилберта и Джоди (и это была совсем не любовь), но ее присутствие поневоле ощущалось. И это не было странным ни для Гилберта, ни для Джоди. Они просто были там – с заплаканными лицами на похоронах матери Джефферсон – и держались за руки, укрываясь от медленно падающего снега теплой шалью. Ни у кого не было тех бабочек, которые сжимают все твое нутро и выворачивают наизнанку. Да и какие бабочки в конце декабря? Разве что мертвые, как и сама Мисс Джефферсон, одиноко лежащая в чертовой квадратной коробке, которую в простонародье называют гробом. Бледная, со впалыми щеками, она еще вчера жаловалась на бессонницу из-за пробудившейся боли в районе груди, а сегодня лежит, ждет, когда вместе с оседающим солнцем люди возьмутся за веревки и, наконец, опустят ее туда, где лежат еще тысячи других многовековых костей, разбросанные по всему острову Принца Эдуарда.       У вечных историй скелеты хранятся далеко не в шкафах. Иначе как бы еще о них узнали люди? А они, такие противные, стоят и так нагло (непростительно громко) шепчутся о том, что смерть этой прелестной женщины – кара за ее открытое к неизведанным просторам сердце. И пусть они будут правы. Пусть ее желание покинуть этот осточертевший остров – это непозволительная роскошь, нонсенс для тех, кому впервые довелось столкнуться с таким яростным желанием вырваться из оков серой супружеской жизни. Спорить теперь никто не станет. Но почему бы им тогда не замолчать? А умеют ли они? Наверное, нет. Видят ли они одиноких потерянных детей, прижавшихся друг к другу в надежде спастись от душераздирающего отчаяния, поглотившего их? Да. Но продолжают сверлить погребальную яму взглядом и промывать кости, охраняемые еще не разложившейся плотью. А что остается детям? Молчать, сжав зубы из-за пробудившейся боли (или желание вгрызться ими в глотки приглашенных). Молчать и ждать, когда же солнце окончательно скроется за горизонтом. А потом надеяться, что завтра станет лучше – люди не будут лезть с лживыми словами, а снег, сейчас мирно опадающий и тающий в кудрявых волосах, заметет все следы возле одиноко стоящей могилы. А пока рядом с убитой горем Джоди ютиться Гилберт. Его ладонь крепко сжимает девичье плечо, а взгляд, полный тревоги, устремляется в темную макушку – плечи до сих пор трясутся, пока спина, как тонюсенький стебелек, ровная. Ему страшно. Ведь, если Мисс Джефферсон ушла – значит – и папа уйдет? И Джоди? Но ведь она еще маленькая! Она ведь не может уйти сейчас. Да? - Ты ведь не уйдешь? – сипло, срываясь на всхлипы, шепчет Блайт. – Ты ведь скажешь мне? Скажешь? - Да, Берти, обязательно скажу.