Alptraum

      Несмотря на то, что человек — существо высокоадаптивное, к пятому сеансу психотерапии у меня не развивается даже зачатков привыкания к ментальному эксгибиоционизму. Куинни хорошо делает свою работу, но проблема в том, что это тот самый случай, когда чем лучше, тем хуже.       — Вы готовы? — участливо спрашивает она, хотя скорее это мне стоит беспокоиться за её душевное состояние.       Она больно уж близко принимает к сердцу всё, что видит, тогда как моё восприятие давно покрылось коростой отрешённого безразличия. Жаль, что только наяву.       — Да.       Если бы внутри воспоминаний можно было бы курить, переживать их сызнова было бы немного проще. Однако этот солнечный весенний день такого желания не вызывает. Дело происходит в Западной Фландрии, двадцать второго апреля тысяча девятьсот пятнадцатого года. Из-за диверсии с порт-ключами в Отряде Магического Союзного Ополчения катастрофически не хватает палочек для защиты французских Восемьдесят Восьмой и Сорок Пятой, а также Канадской дивизий.       — Где мы? — озирается по сторонам Куинни, нелепо выглядящая посреди окопов в своём нарядном розовом платье. Впрочем, как и я в своём идеально отглаженном офисном костюме.       — В Бельгии, близ Лангемарка, — засунув руки в карманы брюк, тихо отвечаю я, прислушиваясь к беззаботному щебетанию певчих птиц.       Оно упрямо пробивается сквозь стрекотание пуль, будто сорная трава сквозь бетон. Немецкая армия давно засела в глухой обороне, однако на Западном Фронте грядут локальные перемены. Через пару минут врагом будет предпринято точечное наступление. Оно и попытка взять Ипрский выступ, и отвлекающий манёвр от переброски войск на Восток. А также возможность протестировать в бою новое оружие. Я смотрю на самого себя, переговаривающегося с Гарольдом Краучем. Он говорит о том, что завтра должно прибыть пополнение из соседней Франции, а нам бы только до утра продержаться. Мне же внезапная передышка кажется зловещим затишьем перед бурей. Крауч весело называет меня рассадником упаднического духа.       — Что это? — настороженно интересуется Куинни, указывая рукой на плывущее со стороны немецких окопов гигантское облако серовато-зелёного оттенка гниющей плоти.       — Хлор.       Причём хлор, усиленный при помощи магии, а потому без труда проникающий сквозь впопыхах сооружённый нами защитный барьер.       — Почему люди ничем от него не защищены? — ужасается Куинни, глядя на тысячи беспорядочно бегущих с передовой алжирских зуавов, заходящихся удушающим кашлем; падающих на землю с посиневшим от острой кислородной недостаточности лицом.       — Потому что не было прецедента, — хмуро отвечаю я. — Фактор внезапности этой химической атаки привёл к большому количеству пострадавших. На следующий день командование не-магов идентифицировало газ и поскольку хлор водорастворим, солдатам выдали влажные тканевые повязки. Мы поняли это раньше и кое-как рассеяли его остатки, мы оказывали пострадавшим максимально возможную медицинскую помощь, но нас было слишком мало. К тому же параллельно приходилось защищать позиции от перешедших в наступление немецких войск.       — Это бесчеловечно, — до глубины души возмущается Куинни, отшатываясь от упавшего ей под ноги солдата, издающего последние протяжные хрипы.       — На войне целесообразность действий измеряется эффективностью, а не человечностью, что в особенности касается Германии. За этой газовой атакой последовали ещё две: двадцать четвёртого апреля по позициям канадской дивизии и первого мая. Из-за героического сопротивления союзников и нехватки людских резервов немцы не смогли отбить Ипр, тем не менее для союзников Западный фронт продолжал оставаться территорией беспрерывных потерь с ничтожно малым процентом побед. У людей не осталось надежды. Только тупое оцепенение идущего на убой скота.       Окружающая обстановка постепенно меркнет, выцветает как полинявшая на солнце краска старого дома. Мы с Куинни возвращаемся в кабинет, где я пользуюсь её разрешением на табакокурение, вытряхивая из пачки сигариллу.       — Признаться, у меня самого порой опускались руки. В мае пятнадцатого года от всё того же хлора погибла под Варшавой тысяча русских солдат. Но хлор был далеко не самым страшным химическим оружием этой проклятой войны. Позже в ход пошли фосген и горчичный газ — иприт, получивший своё название именно в честь города Ипр. Травмировать ваше живое воображение визуальными последствиями его применения я точно не стану. В определённый момент я был очень близок к тому, чтобы перейти в ряды Армии Грин-де-Вальда…       Я замолкаю, осознавая, что впервые признался в этом кому-то вслух. На некоторое время я зрительно замыкаюсь на исцарапанном металлическом корпусе зажигалки, прошедшей со мной через всю войну. Именно эта война форсировала промышленное производство зажигалок, поскольку солдаты имели потребность в компактном средстве освещения, не привлекающем вражеское внимание так явно, как делали это яркие вспышки зажигаемых спичек. В конце-концов я привычно поджигаю сигариллу указательным пальцем левой руки.       — Но вы не сделали этого, — смотрит на меня Куинни, и я не нахожу в её взгляде непонимания или осуждения. Только сочувственный интерес.       — Нет, — глухо отзываюсь я, под завязку наполняя лёгкие никотиновым смогом. — Но красную черту я всё-таки перешёл.