Мертвые петли

Lewis Capaldi — Days Gone Quiet

Широ мчится к краю скалы и срывается вниз. Широ красивее моря, он держит меня за руку и ведет за собой. К нему и от него я устремляюсь быстрее всего на свете. Я — это я, без всего остального. Без вмешательства мира. Широ говорит, что вернется. Он сильный, он взрослый. Он обещает. Я горжусь тобой, Кит. Терпение рождает сосредоточенность. Широ есть у меня. Я есть у Широ. * Мы были в штурмовике, вдвоем. Я стоял за креслом пилота, потому что мне не позволили сесть в него, держаться за рычаги и управлять кораблем, и моя рука лежала около чужой головы. Я следил за приборами. — Смотри, Кит. Тут красиво… Этот голос убил меня. В горле застрял ком, стало тяжело дышать. Как будто шлюз вдруг открылся, а скафандра на мне не было. Ни брони, ни баярда. Ни че го, совершенно. Для этой встречи (первой? последней?) я был обнажен, я был ребенком, никем. Чистый лист. Я стоял в своей старой куртке, в своих старых штанах, в чертовом штурмовике посреди космоса. С моих ботинок стекала грязь — как будто я попал в ливень, прямо в пустыне, и долго шел до своего дома, но потом вдруг прыгнул в корабль, который спустился вниз, и улетел, совершенно внезапно, без подготовки, потому что так было нужно, потому что никто не спросил, хочу ли я этого. В воздухе пахло солнцем, песками и домом. За стеклом было пусто. Воспоминание казалось живым, ощущалось на языке. Я облизал губы. Во рту пересохло. Кажется, мне было восемнадцать, или семнадцать в тот момент… — Кит… Я вздрогнул, снова вспомнив о ней. Пилот повернулся, снял шлем, и волосы, длинные, белые, упали из-под него вниз, осыпая плечи. Они были мягкими. Они светились. Я едва коснулся их (потому что рука была близко и… чтобы проверить, чтобы поверить во все! и в нее) и тут же отдернул. — Все… все в порядке. Аллура была такой же. Я не мог говорить, только стоял, молчал и смотрел на нее, а она терпеливо ждала. Теплота в ее взгляде, на самой глубине глаз, не оставляла сомнений, и тогда я решился; я все же спросил: — Я… я что… сплю? — Я думаю, что ты спишь. — А ты? — А я тебе снюсь. Она улыбалась. Ох, я готов был поклясться, что этой чертовой улыбкой могли быть разрушены горы (сдвинуты с места), если бы только ей захотелось, но… Аллура была не способна на это. Ею могла закалиться сталь, ею воин мог встать с колен, поднять меч и ринуться в бой, чтобы вернуться с победой. Я сжал пальцами кресло, сделал шаг ближе. Аллура вопросительно подняла брови. — Можно? Я протянул к ней свои руки, и она… улыбнулась опять. — Можно, Кит. Я обнимал ее! Боги… Я. Обнимал. Ее. И чувствовал под своими пальцами, как она обнимала в ответ. — Скажи, ты знаешь… ты знаешь, куда они полетят? — я спросил ее снова, когда страх отступил. Когда она вернулась на место, а я встал рядом и лишь следил за тем, как ее пальцы бегают по приборной панели, вниз и вверх, чтобы задать координаты. — Вы с Черным уже неплохо сработали, Кит, но… может быть лучше. Я не понял ее. — Лучше? Аллура взялась за штурвал и потянула на себя. Я оценил данные, которые она ввела. — Не понимаю… Там ничего нет. Этот полет не имеет смысла. Куда мы летим? Зачем это? Как ты меня нашла? Я не мог остановиться. Мои собственные пальцы онемели от силы, с которой я сжал ее плечо. Она повернула голову, улыбнулась. Снова. И расстегнула ремни. Штурмовик остался на автопилоте. — Все имеет смысл, Кит. Корабль набирал скорость. — Я знаю, о чем ты думаешь. Что когда львы улетят, у них не окажется вас, и связь будет нарушена? Ведь паладины — важная составляющая? Все не так просто… Привязанность к вам делает их слабее сейчас. Понимаешь, Кит… Это как любовь. Я тратил последние силы, чтобы удержаться за нее в невесомости и не отвести взгляд. Не сбежать от правды в самый неподходящий момент. В этот раз было проще, чем во все предыдущие. Может быть, мне становилось легче с каждым ее словом, потому что тяжесть исчезла? Может быть, потому что чувство полета забирало все остальное. Например, сожаления. Осознав это, я соврал ей: — Это как любовь. — Не понимаю. Она хмыкнула, ни разу не удивленная. — Врешь. Неужели для них (для них для всех) я открытая книга? А для нее в особенности… — Вы должны быть готовы, вы сами должны отпустить их. Они хотят знать, что с вами все будет хорошо. А потом… Эти существа были рождены из чистой энергии, из энергии, которая дала жизнь всему. Из самого… начала. Оставшись одни, львы освободятся. И направят силы не на разрушение, не на войну, а… на создание, — она схватилась за меня в ответ, — понимаешь? Наши тела не позволяют им раскрыть их полный потенциал. Эта сила просто… убьет человека, если он будет внутри, в кресле пилота. Кит, они как стражи. Они позволят Вселенной снова дышать. Как то, что вы уже делаете с Черным, только во много-много раз больше. Как то, что я сама сделала. Кит… — Ты ушла. Ее взгляд не меняется, только становится теплее (казалось бы, невозможно), и она хватается за мои пальцы, скрещивает их со своими. — Я никуда не уходила. Она прижимает ладонь к моей груди. Сердце словно заводится заново, я чувствую себя самым счастливым человеком в мире. Аллура использует квинтэссенцию, она вся светится, и дарит этот свет мне. И вот мы летим вместе, мы держимся за руки, светимся. — Это нечестно. — Разве? Обрести покой? Быть счастливым? Нечестно, Кит? Не улыбнуться в ответ ей кажется преступлением. — Это не мое чувство. — Будет твоим, Кит. Мы парим в невесомости, держась друг за друга. Тысячи звезд проносятся мимо (наш корабль набрал световую скорость). Что-то шумит, Аллура говорит о Вольтроне, который был, есть и будет всегда, обо львах и о нас, о Лэнсе… — Спасибо, что заботишься о нем. Смысл сказанных слов медленно доходит до меня. — Скорее наоборот. Она качает головой и продолжает говорить о тех вещах, которые дарят покой. В этой колыбели из ее слов (из надежды), из скорости, из пустоты и из космоса я засыпаю еще раз. * Когда я снова открываю глаза, на меня смотрят два других. Космо очень и очень близко. Он дышит шумно и нетерпеливо, словно долго бежал (настолько сильно устал, что даже теперь не в состоянии отдышаться). В темноте его шерсть светится черным, синим и белым. Я освобождаю руку и тянусь ближе, прячу пальцы у него на загривке и провожу вверх и вниз, ложусь рядом с ним, обнимаю и продолжаю делать это, пока не становится тише. Волк сначала рычит, а затем мычит и зевает; кладет голову мне на колени. Он смотрит внимательно и долго. Я улыбаюсь ему и прижимаюсь щекой к мягкой шерсти. В то утро, когда Широ сбежал с Земли, я поклялся себе, что мы снова встретимся. Когда судьба привела меня к скалам, я хотел найти то, что было моим. То, что спало под песком; то, что не вспомнит никто другой. Когда корабль упал, когда я снова увидел твое лицо и когда последовал за тобой в самое пекло, потому что не мог иначе… Космос добрался до самой моей сути. Он пронзил сердце и легкие… Тогда, в квантовой в бездне, когда мама впервые прикоснулась ко мне, когда впервые держала в руках, а я чувствовал ее запах, ее пальцы у себя на плечах, у себя в волосах; когда она видела все, и чертова тоска с пустотой грызли меня, он убил меня. Я пытался вспомнить отца, но не мог. Я пытался вспомнить видения, которые подарил клинок, но сам выбрал другое (не знание, а себя). Все в этой жизни рано или поздно оставалось позади, за спиной. Все. Но не ты, Широ. Космо свернулся в кольцо вокруг меня, и я подобрал под себя ноги, чтобы оказаться в самом центре. Он не моргая следил за мной. В космосе мы обретаем себя с нуля. Я поднял руки, сделал усилие и прижал маму к себе тогда. И прижимал еще очень-и-очень долго. Мы двигались в неизвестность, по реке времени, и я видел всю свою жизнь, как фильм. Я проживал ее заново, влюблялся в тебя сильнее и верил, что эта победа не должна быть «о чем-то». О галра, которые, может быть, не хотели войны? О силе и об энергии всего этого мира, о любви и о сожалениях Хонервы, о Лоторе, о Вольтроне, Зарконе, о старых и новых паладинах и об Алтее… Об Аллуре, о ее жертве, в конце-то концов… Нет! Мы победим «для кого-то». Так я тогда решил. И мы победили. — Я рад видеть тебя, — уши Космо дернулись по направлению к звуку, — прости, что бросил тебя, — я гладил его по голове и чесал на загривке. У меня был самый преданный космический волк из всех космических волков, которых я встречал за эту жизнь, — прости меня, Космо, прости, что бросил тебя. Мне было двадцать три, когда война кончилась. Когда львы и Атлас висели в пустом пространстве, а тишина казалась живой. Когда все было позади, но Синий молчал, впервые молчал и не говорил с нами, со мной… Я помню то чувство. Он уже скорбел. А мы только-только стали осознавать. Перед глазами Черного были все остальные, но из-за света панелей я разглядел не их, а себя; впервые смотрел вовнутрь, а не вовне; впервые признавался во всем… Мое отражение… Кто это был? Кто сидел в том кресле и ждал ответа? Кто? Кто был тем человеком? Лидером Вольтрона? Там, в невесомости, на самом краю космоса, в середине, когда половине всего только предстояло быть, и я не знал этого, кем я был? Когда война кончилась, а пламя задуло, и я стал погружаться в чувство, которое уже много лет ждало меня. Как выйти из комнаты, выключив свет, и… Кажется, я был тем светом. Мы победили для галра, которые не знали ничего помимо войны. Мы победили для алтеан, которые заслужили жизнь. Для моего отца и для матери… черт, да даже для самой Земли, для всех Терр, которые были разрушены, для Аллуры… Для Широ, который летел наверх. Лэнс не сказал мне ни слова, когда мы приземлились на Алтею и ступили на землю. Планета была живой и пустой. В этом мире первыми людьми на ней были мы — четверо детей, пятеро львов и Атлас. Огромным великаном он стоял и держал на своих плечах небо. Кто еще был на это способен? Я смотрел наверх и чувствовал трепет. Каждый раз, словно в первый. Широ. Никогда и никого в этой жизни я не любил сильнее. Шерсть космо загорелась, и в этом кольце, в этом облаке света, я вспомнил свой сон до деталей. Однако от мыслей о ее улыбке перед глазами больше не было ни грусти, ни скорби. Я вспомнил все настоящее, что у нас было. У нас шестерых. Первый день в замке, ее пробуждение. Красный лев, Черный лев. Идти за ним, быть его правой рукой. Последний день в школе, ярмарка вакансий и Широ. Его угнанная машина. Его лицо. Мне хотелось смеяться и встретиться с ней снова. Только чтобы сказать спасибо. * Наверное, Лэнс был прав. Помимо всего плохого, что с нами случилось. Помимо всего прочего… Какими мы их увидели впервые, такими они и остаются для нас. Не мертвыми, а живыми.

***

Unions — Prodigal

— Они во многом напоминают розы. Место для посадки нужно выбирать исходя из того, что нужен хороший свет и защита от ветра. Поэтому не рекомендуется сажать их под деревом, у стены или в низине, поскольку такие условия способствуют развитию заболеваний и загниванию кустов… Мы с Кэтти покосились друг на друга. — Я все равно постараюсь взять несколько штук с собой. Вдруг повезет, и они приживутся. И если так, то тогда… Лэнс шел немного впереди нас. Уже больше часа он вел нас по направлению куда-то к горам. По подъему к открытой равнине. Небо медленно начинало темнеть. Замок вдали (прямо за нашими спинами) светился и — как будто бы — звал обратно. Становилось холодно. — Он может часами говорить об этом. — Точно. Холт рассмеялась. — Если бы ты хоть раз провел весь день с ним в саду, ты бы это понял, — она высунула язык и поправила куртку, — знаешь, иногда, совсем редко, вот в такие моменты (как сейчас), я думаю, что эта его увлеченность цветами, на самом деле, большое дело. Я рада, что он занят. Вот если бы мы с тобой нашли себе что-то такое же, — она разрезала воздух руками и развела их в стороны, — что-то похожее, знаешь… было бы проще. Я так и замер на месте, понимая, что не сказал. Я не сказал ей. — Может быть, напишем о всех планетах? О приключениях. Мне, например, есть, что сказать об олкарианцах. Это такая планета, если ты помнишь, и жители на ней, которые… — Хей, Кэтти, — я окликнул ее. — М? Она успела уйти вперед, обогнав меня на пять или шесть шагов, а так как подъем из плавного стал крутым, оказалась выше. И теперь нужно было поднять голову, чтобы посмотреть на нее. Чтобы увидеть правду о себе и в ее глазах. Нужно было победить свой последний страх. Ну, или один из последних. Но я не мог. Неожиданно все силы покинули меня — мы ведь шли сюда так долго! Я болел много месяцев… Вдруг она не справится? Вдруг что-то случится? Вдруг я не прав? Лэнс не прав? — Кит, все в порядке? Я кивнул и посмотрел себе под ноги. — Послезавтра я улетаю. Не знаю, когда вернусь… Сначала увижусь с мамой, на ближайшей луне, а потом… не знаю… как Черный решит. Я просто хочу этого, Кэтти. Хочу лететь. Тишина обрушилась на меня вместе с дождем. Он пошел неожиданно. Капли были холодными и тяжелыми. — А если что-то плохое случится? Если мы вдруг начнем забывать? Все самое важное? Если снова придется облачиться в броню? Я резко поднял голову, потому что не мог иначе. Небо было фиолетовым, и близостью ночи черный цвет постепенно скрадывал все остальное. Звезды медленно появлялись в густом тумане и зажигались над ее головой. Дождь промочил нас за считанные секунды. Кэтти улыбалась. Нет, она почти смеялась! Надо мной или над моими словами, не знаю… Это привело меня в ступор. — Кит, послушай… — она спустилась вниз и взяла меня за руку, — я верю, что ты видел больше, чем мы и… — ей пришлось сделать паузу, потому что Лэнс возвращался. Его фигура выплыла из марева и с каждым тиком становилась все больше, и больше, и больше. Кажется, он бежал, так быстро, как мог, вниз по склону, обратно к нам… — я верю, что ты видел больше, чем мы, и до сих пор видишь, но… я думаю, ты уже упал, Кит. Я думаю, ты уже упал, Кит. Уже упал. Кит. Тогда вдруг вся моя тревога перестала существовать. Может быть, дело было в воде. Или в ее словах. А может быть в том, что я вдруг снова вспомнил о нашей связи. О сне, об Аллуре. После всего, что было, через что мы прошли с ними вместе… Все эти месяцы, моя комната, он. Все это, все ведь не зря? Правда? — Что случилось? Идемте скорее! Пошли! Шевелись, Кит. Кэтти, быстрее! Лэнс схватил нас обоих за руки, и мы побрели дальше, пока дорогу не размыло. Сначала мы шли спокойно, но потом, когда склон превратился в ровную землю, мы вдруг, не сговариваясь, ускорились, а затем побежали. Сердце быстро билось за ребрами, а легкие горели. Мне казалось, что я задыхаюсь; живот наполнился тяжестью, и ноги стали деревянными, ледяными. Я был готов упасть от усталости. А затем Холт запнулась и полетела на землю. Ее звонкий смех оглушил меня. Лэнс упал следом за ней, а так как моя рука была зажата в его, то и я тоже. Странное чувство, словно зараза, заполнило меня до краев. И его тоже. Это было видно в глазах. Что-то легкое и живое… Что-то смешное. Может быть, дело было в том, как наши пальцы соприкасались. Может быть, в абсурдности самой ситуации. Может быть, в Кэтти, из-за которой это случилось… Погода становилась все хуже и хуже, но (удивительно!) небо тут было чистым, ни единого облачка. Фиолетовое, бескрайнее небо и вода. Тонны воды. Они обрушились вниз, прямо на нас. Тогда мне почему-то показалось, что из этого шторма мы выйдем другими. * Лэнс привел нас к юницветам. К целому полю юницветов. В темноте они светились розовым, а из-за дождя, словно лежали в серебре. Это был горный хребет, камни защищали поляну от ветра. Что-то священное было в том месте. — Иногда… я прихожу посмотреть на них, я кладу пальцы на щёки, прямо под глаза, вот здесь, — он поднял руки и закрыл свои метки, — и тогда я возвращаюсь в тот день. В тот день, когда все началось, Кит. Когда мой лев отнёс нас всех к остальным. И к ней… — Лэнс видел что-то своё (не это поле, а человека), он закрыл глаза и вжал ладони в лицо. Голос звучал приглушенно, шел прямо сквозь пальцы, наружу… — в том месте… в том месте, где всё закончилось… я почувствовал как прервалась ее жизнь. И… началась заново, — он резко отнял руки и посмотрел на меня: — но… может быть, в этом и есть смысл того, что с нами случилось? И до сих пор происходит. Если бы я только знал, Лэнс, если бы я только знал… Пришлось отвести взгляд и снова смотреть на цветы. Я не хотел смущать его. Не хотел давать ложных надежд. Я просто хотел стоять, смотреть вперед и, может быть, смеяться до слез в глазах, до боли в груди, как некоторое время назад. Видимо, Лэнс и сам это понял. Он улыбнулся и подставил лицо дождю. — Мне кажется, какими мы их увидели впервые, Кит, такими они и остаются. Где-то на самой глубине моего сознания… я знаю, что пока жив я сам, и она жива.

***

Я не знаю, кому это письмо адресовано. Когда все закончилось, нам показалось, что мы проснулись. Мы были рыбами в океане, китами, существами, весящими сотни тон и одновременно ровное ничего — некоторые пары грамм. Мы были птицами, погибающими под стрелами. И эти стрелы, как думаешь, Пидж, кто выпускал? Да мы сами. Животные, заживо сгорающие в огне. Разбивающаяся о скалы вода. Я чувстовал, как мою кожу жгло — из самого моего нутра лезло то, что я там похоронил. По ночам я вскакивал с места и хотел уйти, но не мог. Темнота плескалась из всех углов, из каждого места, куда я смотрел. Я видел трупы всех птиц, дохлую рыбу, чужие руки, вылезающие из-под кровати, и держал в своих собственных чьих-то мертвых детей — они растворялись в пыль, и она взметалась наверх, летая по комнате, и прилипала ко мне. Она ложилась на спину и на живот, превращалась в броню, в толстую кожу, в кокон. Груз ответственности не давил на плечи, он, черт возьми, убивал, Пидж, сжирал меня заживо… Знаешь, однажды, когда-то совсем давно, посреди пустыни, мальчишкой я поднял голову и посмотрел наверх. Может быть, именно в тот момент все и началось? С мысли? Я звал на помощь. — Широ… Я делал то, что умел. Обращался к лучшему, что осталось во мне. Спустя долгие годы, мне кажется, что я наконец понял. Может быть, в этом мире последняя часть нас это не мы сами, а те, кто нас любит. Последняя часть нас. Те, кого любим мы. Я был одинок еще до того, как стал убивать, но Терра не оставила ни единого живого места на мне. На нас. Я был одинок еще до встречи с Черным. Знаешь, что делает голова? Я переживал жизнь и смерть, раз за разом. Существо, которое наблюдало рождение всего мира, а однажды будет наблюдать и его конец, было со мной одним целым. Оно выросло во мне, словно младенец в утробе, чистой, голой энергией, и я готов был позволить ей вырваться. Наверное, я был одинок и с ним… Чтобы решить проблему, нужно найти ее корень, но у моего одиночества нет начала. Человек, которого я любил больше жизни, меня оставил; а я сидел у него на руках, на его коленях, и не мог выдавить из себя ни слова. Уже тогда я был слаб, я был рабом собственной трусости и скорбел заранее из-за правды, которую сам же придумал: мы бы никогда не смогли быть вместе. Судьба забрала у нас все, что хотела. Как думаешь, самое нужное еще при тебе? Иногда по ночам, очень-очень редко мне снится, что я достиг дна. Я упал и тогда… меня потянуло ниже. Эта сила схватила все мое существо, не только физически; а так, словно даже мои чувства (и я) вдруг оказались кем-то ведомы. Я был полностью поглощен им. Под моими ногами рос и креп черный лед, потому что, когда я бил по нему кулаками, он был холодным и твердым; а стоило мне прекратить, как поверхность сразу же становилась мягкой — черной водой — она засасывала меня и разрушала. Медленно, трепетно. Как живой организм. Как чей-то живой организм, который хотел убить меня. В тот же момент я решил: пусть будет так. Я перестал сопротивляться льду и воде, позволил им добраться до моей груди. Вот тогда началась нестерпимая боль. Они превратили меня в отражение. Я провалился в зеркало, стал сухим остатком самого себя, тем, чем я никогда не стремился быть. И тогда они сказали мне: Широ мертв. И я вдруг поверил. Если разобраться во всем с самого начала, Кэтти, то мне стоит признаться тебе: я сразу знал это. Я знал об этом еще с самой Земли, и не то чтобы у меня в одну секунду мир поменялся, нет; просто его смерть осталась где-то совсем далеко… Черт, Широ ведь был больше любого слова. Пытаться поговорить о нем — все равно что объять необъятное. Тогда я выстроил щит. Я стал лидером, головой, ведь он всегда верил в меня; всегда был со мной поблизости — если я сидел в кресле пилота, то он оставался в одной кабине со мной. И когда Черного уже нельзя было разделить с нами, а остальные паладины сливались с моим львом в астральном плане, я видел другую фигуру среди пятерых наших тел! Понимаешь, Пидж, в тот момент, я понял, что мы прошли это путешествие вместе. Но ты бросил меня, Широ! Ты все оставил за спиной и даже не оглянулся, черт бы тебя побрал! Господь… Как ты мог? Я так зол на тебя. Я знаю, что если бы был хоть один шанс для меня снова держаться с тобою за руки или хотя бы смотреть друг на друга, в глаза, ты бы не ушел, не оставил все за плечом. Историю пишут не победители. Долгие годы я жил в скорлупе. Тебе бы лучше никогда не знать, что это за скорлупа, Кэтти Холт. Вы показали мне другой мир. Пять человек, которых я люблю больше всего, больше всей этой жизни. Кэтти, поклянись мне смотреть за Лэнсом. Пока вас нет рядом, я так уж и быть присмотрю за самим собой. Поклянись мне, что вы оба приглядите за Космо, за садом, за Ханком и Широ. Поклянись мне, что больше никогда не закроешься в комнате. Цветы не выживают без света. Мне кажется, теперь я уверен, что и человек без света не выживет. Я эти годы не пережил. И теперь мне остался один полет. Все это началось с одного имени. Этим же именем пусть и закончится.

***

егор натс — добрая грусть

Лэнс и Кэтти сразу же меня оставляют, и я становлюсь островом. Скалой. Среди ледяной воды, среди бушующего потока, я превращаю все то одиночество, что формирует меня, в преимущество — твердую почву под своими ногами. Перестаю пугаться его, смотрю прямо в глаза своему страху (почти первобытному) с легкой улыбкой. Когда люди подходят ко мне, я им улыбаюсь. Я рассказываю все, что знаю, о войне, о жизни до нее, о Гарнизоне, о других планетах… И вижу за чужими плечами тебя. Ты одет в белое и вопреки ожиданиям это не вызывает во мне диссонанс. Больше нет. Ты целуешь другого, держишь его за руку, шепчешь на ухо что-то совсем личное, и… улыбаешься. А я ловлю себя на мысли о том, что тебе идет это счастье. Ты его заслужил, Широ. До полного неприличия я смеюсь, оставляю своих собеседников без единого лишнего слова и иду вперед. Кажется, я разрыдаюсь, если наконец не сделаю этого, либо сойду с ума… Кертис уже уходит, когда я оказываюсь рядом, на расстоянии вытянутой руки. Как и всегда моя самоуверенность подводит: в самый последний момент никакой твердой почвы под моими ногами, никакого острова, лишь бушующее море. Ты и я. В этом потоке. — Хей, Широ. Мне хочется сказать: я не сдамся без боя; я буду плыть, пока не кончатся силы, пока меня не победит сон или смерть; я готов отдать за тебя свою жизнь. Вот она, вот. Бери. Возьми. Забери ее наконец. Он давно повернулся ко мне и посмотрел в ответ. Впервые открыто глядя в его глаза, многие годы спустя, я вдруг понял, что вижу себя. Вижу такой же страх. Вижу нас. Скажи, чего ты боишься? Я хочу тебе счастья, Широ. Я хочу тебе жизни. Когда левую руку внезапно начал сковывать лед, я на секунду испугался, что переживаниями довел себя до конца, до самого края. Слова Лэнса загремели в моей голове подобно военному маршу. Я зажмурил глаза, а затем резко распахнул их и уставился вниз. Это был он, всего лишь он. Не сон и не кошмар. Не конец меня самого. А Широ. Во плоти. Настоящий. Он всего лишь сжал мои пальцы. Протез парил в воздухе, рядом с моим плечом и запястьем. Видимо, я сам первый попытался взять его за руку, но он не позволил. Он оставил первый шаг за собой, как поступал всегда. — Привет, — в его глазах я успел заметить что-то, чего не увидел в тот вечер, в саду… и чего не видел никогда, — нам нужно поговорить. — Нужно. Мне было до смерти интересно, почувствовал ли он через протез, как я переплел наши пальцы, всего на секунду, прежде чем полностью вложил свою руку в его, металлическую. Он отвел меня в церемониальную комнату. Мне хотелось смеяться до слез, до истерики. Здесь и в правду никого не могло быть до самого начала. Мы остановились между рядами. Справа и слева были стулья, за спиной у Широ место, где он раз и навсегда отдаст себя кому-то другому. Я смотрел на цветочную арку и узнавал ирисы Лэнса, розы Кэтти. Мои розы. Новые. Все эти цветы мы сами вырастили. Они светились, смотрели по сторонам и шептали о чем-то (наверное, о наших самых страшных секретах). Кажется, там были и юницветы. Там было все, что нужно. Все самое главное. Не помню, когда Широ вдруг опять отошел от меня, но он встал шагах в двух или в трех, а я схватился за свою левую руку, чтобы проверить. Льда на ней не было. Только ожог. Я сжимал и разжимал кулак, пока он не повернулся ко мне. Наверное, нужно было позволить ему сказать. Дать быть собой до конца и оставить между нами все так, как всегда было. Вот он я — маленький мальчик, ребенок. Вот он ты — взрослый. Фигура отца, брата, мужа. Я вдруг осознал, что соврал себе. Тебе новому чертовски шел белый. Почему же об этом нам нужно было узнать вот так? — Я улетаю. Сегодня. Он уставился в пол, а я на него. Внезапно от моих слов все как будто бы изменилось. Время понеслось вперед, и я почему-то стал выше, старше; а ты — старее. Ты стал другим. Стариком в теле мужчины, незнакомцем. Твой взгляд не выражал ничего, только боль и сожаление чего-то, в чем ты уже не признаешься. — Это ведь война все в нас исказила, правда, Кит? Скажи, чтобы я понял, — его взгляд заметался по сторонам, цепляясь за что угодно, но только не за меня. Наверное впервые в жизни я видел его таким испуганным, — ты можешь думать, что я не помню Землю и не помню тебя, что у меня нет прав на эти воспоминания, потому что они ЕГО, но, что поделать, они в моей чертовой голове, — он ткнул пальцем себе в висок, — прямо тут. Его откровение повергло меня в шок. Все мои убеждения, все, к чему я пришел ранее — я готов был от них отказаться! Я готов был уронить свой меч и клинок, стянуть броню и броситься вперед, к нему. Предать Черного, предать остальных. Предать все новое в себе, настоящее. Изменить. Поцеловать Широ прямо тут, остаться с ним… Нет! Меня словно окатило холодной водой. Я оказался в невесомости. В бездне. Я был рыбой, нем, а он все продолжал говорить, и остановить его было некому. — Я был у тебя пару месяцев назад, Лэнс об этом не знает. Ты сам об этом вряд ли помнишь, но лет в пятнадцать-шестнадцать тебе нравилось решать головоломки. Я принес тебе кубик Рубика, видел его? Я не хотел быть угрозой. Мои попытки поговорить с тобой каждый раз превращали все в катастрофу. Кажется, за эти годы мы потеряли шанс на нормальные (здоровые) отношения… Прямо за Широ был алтарь и было окно. И свет из этого окна падал вниз, вырывался из-за его спины. Казалось, что он весь был соткан из этого света. До этой секунды потерянный и разбитый, он вдруг заглянул мне прямо в глаза и улыбнулся. — Пусть факт того, что я помню ТЕБЯ, не покажется вдруг предательством, потому что именно этим я не стану держать тебя, Кит. И не скажу самого важного, ты ведь и сам это знаешь? Правда? Механически, в ответ на его слова я кивнул. — Тогда иди сюда, — он раскинул свои руки в стороны, — иди ко мне. * Я помню, как оказался за пределами зала. Как увидел Лэнса, подошел к нему и схватил его за руки. — Ты должен помочь мне. А после этого слов у меня не нашлось. Я взял и указал на свои волосы. Он понял и так. * Я положил Широ руку на грудь, спрятал лицо и нашел идеальное место у него в руках. Разве мы все еще были настоящими в тот момент? Мы отказывались от самих себя, потому что настоящие мы разошлись бы, как корабли в море. Проще думать, что нас двоих никогда и не было у того алтаря. Мы не давали друг другу беззвучных клятв, и я ни у кого тебя не украл в ту секунду. Как и многие годы назад. Пятнадцатилетний сирота никогда не угонял машину у лучшего пилота Гарнизона, и Джеймс Гриффин стал первым на курсе. Сразу же за ним шел Лэнс. Вольтрон не собрали. Ты умер в космосе всего раз. Аллура никогда не проснулась. Я умер на Земле, в своем доме, когда ее захватили. Совершенно внезапно я вспомнил о подарке. — Орхидея в моей комнате… Она будет петь тебе песни. И скажет обо мне все, что нужно, если ты вдруг захочешь узнать, — я не верил в то, что собирался сказать, но: — мы связаны, Широ, знаешь… Склеены, склеены, склеены. Я почувствовал холод на своей спине. Его рука висела в воздухе и касалась меня, металлическим барьером или бордюром, как будто выхода не было (но я знал, что это не так). Я отстранился, делая шаг назад, и он тут же исчез. * Лэнс не соврал мне. Его пальцы перебирали мои волосы совсем недолго, прежде чем аккуратно сложить их и разделить на три части. Он подошел к выполнению моей просьбы точно так же, как подходил ко всем тем делам, за которые принимался. Пилотирование Красного, защита Синего. Защита Кэтти. Меня. Проводы Аллуры. Обещание преданности. Если он что-то любил (или кого-то), то никогда не скрывал этого. Мне пришлось смотреть в одну точку перед собой, чтобы принять эту мысль и додумать все остальное. Когда я очнулся, он уже был передо мной. Следил за каждым моим движением и пытался заглянуть в глаза. Я поднял руку и дотронулся до головы. В ближайшем от нас окне из-за обилия света (погода была хорошей, после шторма светило солнце) я смог разглядеть себя. И не узнал. — Все хорошо? Костюм мне чертовски шел, хоть и был немного великоват. Волосы оказались убраны назад, тем самым открыв лицо. Губы растянуты в улыбку, взгляд пронзительный, яркий. Ясно, что заставило Лэнса забеспокоиться — я просто сиял. — Хорошо. И кажется теперь будет становиться все лучше и лучше. Я дал ему взгляд на взгляд, перестал обращать внимание на себя и схватил за руку. — Пойдем, найдем Кэтти. Он кивнул и позволил себя тянуть. Мы проходили коридоры за коридорами, и я понимал, что Лэнс продолжил следить за мной. Такой уж он был человек. Его рука намертво была приклеена к моей, и тут уж не знаю, кто больше из нас постарался — я вдруг понял, что мне стал важен результат, а не процесс. Такой уж был новый я. Его рука и моя, а не то, что к этому привело… — Думаешь, праздник получится? Я спросил его еще прежде, чем сам об этом подумал, и все еще улыбался, ловил каждое свое отражение, пока мы шли, чтобы удостовериться в том, что это чувство счастья мое. Что это я и никто другой. Лэнс в ответ на мои слова только кивнул. — Думаю, торжество выйдет отличное, — сказал, прежде чем замолчать. * И оказался прав. Как и всегда, впрочем.