Sugar Rush

Леонард Снарт держался вдали от квартиры Барри. Правда, «вдали» можно было сказать весьма условно. Несмотря на то, что Леонард, казалось бы, нагрузил себя работой и даже принял на пару заказов больше, чем планировал, каким-то образом он находил возможность оказаться на той улице, где располагался дом Барри. Сперва Лен убеждал себя, что просто хотел удостовериться, что мирный, тихий район подходил Барри и тот действительно жил в арендованном месте — просто потому что Леонард не хотел, чтобы его деньги были потрачены впустую; им он знал счет. А потом, день на третий-четвертый, неспешная прогулка вдоль этого дома стала чем-то вроде привычки. Дурной, определенно, но подсознание голосом Лизы поощряло его зависимость — свежий воздух и отдых от работы еще никому не мешал. Не мешал, если бы для этого не приходилось каждый раз практически сорок минут добираться с другого конца города. С улицы видно было только окна, и уж где они были расположены, Лен знал совершенно точно. Любой мог бы разобраться в плане небольшого многоквартирного дома. И чаще всего у жилья Барри Леонард оказывался поздно, когда на улицах зажигались фонари и фары автомобилей, а еще ярким светом загорались окна Барри. Не всегда, конечно, — в конце концов, тот неизмеримое количество времени тратил на геройство, что Лен считал глупостью в свете того, что работа эта не оплачивалась ничем, кроме синяков, недосыпа и иногда даже телесных травм; но когда Леонард поднимал глаза и замечал, что в тех окнах горел свет, в груди у него будто волновалось горячее море — Барри Аллен был там, в квартире, которую Лен для него выбрал и оплатил; в тех четырех стенах, где было безопасно и, наверное, по-домашнему. Сам Лен не особо понимал, что такое по-домашнему: у него вместо дома было временное жилье, вместо отца — донор биологического материала и далее по списку, в котором все нормальное и человеческое заменяли дешевые суррогаты. Поэтому было странно, что, глядя на окна Барри, «по-домашнему» стало первым словом, пришедшим на ум. Это как если бы слепой заговорил про оттенки бордового, оборвал себя на середине мысли Леонард и усилием воли заставил уйти, не оборачиваясь. Обещая себе покончить с этой странной бесполезной привязанностью. Обещание сдержать не удалось вовсе. Чем больше Лен убеждал себя в необходимости держаться подальше, тем сильнее его тянуло обратно; под ложечкой сосало так, что не получалось заняться ровно ничем, и прокрастинация, скука и невыносимое желание вернуться обратно достигли такого пика, что у Леонарда вышибло все предохранители, и следующим местом, где он оказался, была свадьба Айрис Уэст и копа-блондинчика, проходившая на следующий вечер на большой террасе в милом ресторанчике. Так что воздержание продлилось максимум сутки, но даже спустя такой маленький срок Снарта колотило от новой дозы адреналина и еще одного неясного, неопределенного чувства, которого не было до этих пор в системе координат тела. И для такого возвышенного, обдолбанного состояния хватило всего-ничего — пробраться в сад около террасы и увидеть Барри. Да, сад и вправду был хорош, ну и Барри в окружении семьи и друзей, счастливый донельзя, тоже выглядел неплохо. Именно так лгал себе Лен, прекрасно зная, что ему совершенно точно посрать на этот сад, посреди которого он стоял, и что чисто физически он не может перестать смотреть на Барри. Присутствия преступника не заметил никто, но даже если бы они поняли, что Снарт до них снизошел, Леонард, как бы стыдно ни было это признавать, не обратил бы ни на вопли, ни на выстрелы, ни на угрозы никакого внимания. И пусть бы весь мир подорвало — вид Барри в том самом костюме настолько завораживал, что невозможно было отвести взгляда; он выглядел хорошо и в том магазине, но здесь, на фоне ночи и иллюминации, украсившей террасу, было в нем что-то неземное; раньше Лена зачаровывали только драгоценности с идеальной огранкой. И что тут сказать, у этого драгоценного камня — представлялся кроваво-красный рубин, величиной с ладонь — грани были такими совершенными, что о них можно было случайно порезать сердце. Наверное, это кровь так горячо затапливала все внутри Леонарда, и именно от смертельного ранения сердце так странно пульсировало, будто не могло решить, биться ли ему изо всех сил или остановиться навсегда. И Лен сам, кажется, напоролся на эту огранку — в конце концов, он приложил свою руку к появлению того самого костюма в жизни Барри. Но в то же время Снарт, конечно же, ни о чем не жалел: костюм был создан для Барри, невозможно было даже на секунду представить, чтобы он ушел из того магазина с пустыми руками. Правда, если до этого момента Леонарду казалось это все просто забавой, то сейчас, глядя на смеющегося, беззаботного Барри Лен ощутил себя… стоящим. Больше бухла отец любил называть его бесполезным и бездарным. И хотя Леонард знал, что папаше просто доставляло удовольствие эмоциональное насилие, что ему нравилось унижать тех, кто не мог ему ответить, слова из памяти стереть было сложно. И на протяжении жизни Снарт, пусть он и старался не думать об этом, не чувствовал себя нужным. Да, у него была Лиза, у него был Мик, которые во многом на него полагались, но то было выживание — у них не было вариантов иных, кроме Леонарда. Они по жизненным обстоятельствам были вынуждены полагаться на него: Лиза — в материальном плане, Мик — в преступных делах. А у Барри, со всеми его друзьями и родственниками, выбор был несомненно, и все же он был здесь в костюме, который купил ему Лен. Это ощущалось так, словно Снарта впервые предпочли кому-то. Не наоборот. Как только Лиза выросла и встала на ноги, она упорхнула, как птичка, только и ждавшая момента, когда откроют дверцу клетки, и отправилась колесить по Америке с каким-то ненадежным парнем, проворачивая дела самостоятельно. Она больше не хотела принимать от Леонарда деньги и дорогие подарки. Как только Мик сколотил капитал, он решил организовать собственную банду в Коаст-сити, но Лен отказался в нее вступить, потому что попросту в силу своей натуры не мог представить Мика лидером, а себя рядовым исполнителем. Мик ушел тоже. И когда Снарт остался один, он это принял с достоинством: не впадал в депрессию, не жалел себя, не пил — продолжал работать и совершенствоваться, и вопреки словам психотерапевта (того самого, херового) ненужным себя не ощущал. Он просто не ощущал себя нужным, и между этими двумя утверждениями была разница величиной с Гранд-Каньон. Не то чтобы это как-то мешало ему жить прежде, но сейчас он чувствовал, что… хотел бы побыть немного значимым, важным. Самую малость ценным. Не по жизни, а именно для кого-то конкретного. Когда он обеспечивал Лизу и Мика, это приносило ему чувство спокойствия и удовлетворения, но было в тех моментах что-то, чего всегда недоставало: свободы выбора. Ведь как только в них появилась независимость, они покинули Леонарда и запретили ему помогать, будто все то время они только и ждали момента, когда все кончится, будто терпели его присутствие в своих жизнях, потому что иного выхода не было. Конечно же, это было неправдой — просто токсичные осколки слов, которые загнал ему в душу отец, давали иногда о себе знать; Лиза любила Леонарда, он понимал это, Мик тоже к нему испытывал привязанность, а все остальное было лишь его внутренними заморочками, потому разбираться с ними он должен был сам. Но Барри никогда не зависел от Леонарда, как Лиза или Мик. С самого начала в жизни Леонарда он позиционировал себя фигурой, от которой зависело многое — жизни других людей, борьба с мета, преступность; целый город полагался на одного человека. Он не был беден, и от денег и выбора Леонарда Снарта не зависела его жизнь. Но именно при таком раскладе Барри, самостоятельный и независимый, равный по силе Леонарду и, может, даже превосходивший его, все равно выбрал принять костюм, надеть на себя в безусловно важный день и чувствовать себя комфортно, без заморочек. Лен раздраженно выдохнул — он был старым, а его мысли удивительно глупыми — но перестать об этом думать он не мог, потому что это значило для него слишком много: Флэш ведь даже не использовал в собственных целях. Леонард знал Барри достаточно хорошо, чтобы сказать, что в том не было ни грамма корысти, а еще его нельзя было купить за дорогую шмотку и заставить делать то, что ему не нравится. Барри действительно должен был нравиться этот костюм, чтобы он его надел. И чтобы принять такой подарок, он должен был считать Леонарда стоящим человеком, достойным: без всякого принуждения он выбрал стать немного зависимым от Лена, немного уязвимым, и… …в эту секунду инстинкты буквально вырвали Снарта из его размышлений, и с запозданием он обнаружил, что Барри Аллен смотрел на него в ответ. По взгляду всегда можно было сразу понять, что смотрели именно на тебя: в нем было что-то такое осмысленное, что отличало от взгляда, скользившего по декорациям вокруг. И, может, Леонард окончательно сошел с ума, но ему казалось, что на него, Капитана Холода, Флэш смотрел иначе, чем на остальных. И хотя Лен любил внимание недоделанного героя, сейчас он мысленно выругался: одно дело — быть пойманным за кражей, на месте преступления, и совсем другое — быть обнаруженным совсем рядом, следящим за ним без всякой на то причины. Попахивало одержимостью, свойственной маньякам и психопатам. И почему именно сейчас, спрашивал себя Лен. Этот пацан мог не заметить слой льда на полу, когда ему нужно было быть чрезмерно осторожным, чтобы не распрощаться с жизнью, но сейчас, когда ему можно было не думать ни о чем, он в темном саду разглядел Снарта. В том, что Барри его узнал, не было никакого сомнения. Но, судя по задумчивому выражению этого симпатичного лица, просто смотреть он не собирался. Если просчитать все правильно, у Леонарда еще было время, чтобы свалить и избежать сладких и наивных речей о добродетели и прочих фантастических качествах. Быстрым шагом он пересек сад, лавируя между деревьями, кустами и клумбами в надежде потеряться из виду, но он знал, что Барри в своей жизни умел идеально делать две вещи: косячить и переть как танк. Иногда одно становилось следствием другого, но без этого Барри не был бы Барри. Потому Лена ничуть не удивил звук торопливых шагов позади. Но держался Флэш на расстоянии: знакомым сказал, что хочет подышать воздухом, спустился в сад, а теперь шел след в след; сорваться на скорость он не мог — это Леонард тоже предвидел — потому что вокруг, даже в этом саду, было слишком много людей. И если на Леонарда они могли не обратить внимания — он вполне мог оказаться работником кухни, вышедшим на перекур, — то бегущего и спешащего куда-то друга невесты не заметить было бы сложно. Так что Леонард все еще был на много шагов впереди — его нога уже ступила на территорию парковки, на которой он оставил машину, и если его ничто не задержит, он успеет уехать прежде, чем Барри до него доберется. Все играло ему на руку: на освещенной парковке его могли узнать, но ни Сингха, ни Джо Уэста, ни членов команды Флэша поблизости не обнаружилось, а все остальные навряд ли обратили бы на него внимание в такой неприметной одежде. Но на руку было и то, что парковка не была совсем уж пуста: один джентльмен болтал по телефону, параллельно отпивая из бокала красное вино, — а это значило, что и тут Барри перейти на скорость не мог. Тот, впрочем, только-только вошел на парковку, растерянно оглядываясь, когда Лен уже садился в машину, захлопывая дверь. Барри сразу же его заметил и рванул в его сторону, пока Леонард заводил мотор, готовый уехать. Он уже собирался нажать на педаль газа и свинтить с парковки, когда что-то пошло не по плану: два тела словно столкнулись, а после что-то разбилось. — П-простите, — услышал Лен голос Барри. В стекло машины он увидел, что растяпа Аллен налетел на того самого джентльмена, и теперь красное вино разливалось не по его горлу, а на асфальте парковки и белой рубашке того парня. Отлично, это его задержит, подумал Леонард, готовый скрыться, но в эту секунду тот парень грубо толкнул Барри, взвинчиваясь: — Ты что, слепой и не видишь, куда идешь? Знаешь, сколько этот костюм стоит? — и это прозвучало слишком пафосно. Даже с такого расстояния Лен мог определить, что костюм стоил едва ли больше среднего, зато гонору было столько, будто их почтил своим присутствием человек с денежным состоянием Брюса Уэйна или Оливера Куина. — Я заплачу, — мирно вскинул руки Барри, нервно поглядывая в сторону машины Лена, и немного отступая назад. — У меня сейчас с собой нет д-денег, но я… — Снимай рубашку. — Что? — Отдавай мне тогда свою рубашку, а в этой будешь ходить ты, понял? Такие слова, впрочем, Леонарда не шокировали: он слишком хорошо знал людей и понимал, что те были наглыми, жадными и не хотели мира — они любили драки, боль, унижение и конфликты. Поэтому то, что Барри был милым, в отличие от большинства людей, не всегда было ему на руку; впрочем, Лен надеялся, что после таких слов Барри разозлится и даст отпор. Но все, что Леонард увидел, — остекленевший взгляд, полный непонимания. Лен нажал на газ. Автомобиль дернулся, но резкий поворот выдержал, затормозив прямо перед этим пафосным ублюдком. Барри, к счастью, отскочил в сторону, приходя в себя, и теперь их с этим агрессором разделяла машина Леонарда. Лен опустил стекло и, выудив из бумажника пару купюр, протянул их тому парню: — На химчистку хватит, — холодно произнес Лен, и тот деньги выхватил, пересчитывая. — О, это твой папик? — усмехнулся он, спрашивая уже у Барри. Лен закатил глаза, выражения лица Барри он видеть вовсе не мог. — Эй, папик, — теперь он снова говорил с Леном. — А кто будет платить за бокал и мой телефон? Он упал и поцарапался. Что ж, у него был шанс получить деньги и быстро скрыться с глаз Леонарда. Но такие люди, кажется, просто не умели останавливаться. Лен сделал глубокий вдох и выскочил из машины, но все, что на этот раз он дал парню, — это активированная крио-пушка, приставленная к тупой и пустой голове. Лицо парня мгновенно побледнело, Лен с усмешкой положил палец на курок, и пушка загудела, готовая в любой момент выстрелить. И тот парень наверняка это чувствовал: холод обжигал Лену руку даже у рукоятки — он не успел надеть перчатку, только схватил пушку с пассажирского сидения — но по другую сторону оружия холод должен был быть еще сильнее. — У тебя есть пара секунд, чтобы смыться вместе со своим костюмом, телефоном и обнаглевшей задницей, или я самостоятельно сделаю тебе чистку холодом. Не гарантирую, что результат тебе понравится, — протянул Леонард спокойно и безучастно, и, как и ожидалось, парень быстрее молнии собрал свои пожитки (удивительно даже, что он не забыл и не растерял деньги, которые ему дал Лен) и рванул прочь с парковки. И как только его шаги стихли, Лен дезактивировал пушку, опуская ее вниз, а после и вовсе убирая обратно в машину. Все, что угодно, лишь бы не смотреть на возмущенного Барри, готового прочесть пару нотаций. Тот, впрочем, молча обошел машину, становясь рядом с Леном. Смотрел и молчал, и это раздражало. — Надеюсь, теперь ты не будешь рассказывать мне про добро, сокрытое внутри меня, — протянул Леонард, принимая, наконец, свое поражение и поворачиваясь к Барри. Но на лице того было написано вовсе не то, чего Снарт ожидал. Барри улыбался, а после еще и усмехнулся: — Ну, зато в чувстве стиля тебе не откажешь, — он пожал плечами, смотря на Леонарда глазами искристыми, а не холодными или рассерженными. — Я имею в виду, тот ожог от пушки у него на лбу теперь отлично сочетается с пятном на рубашке. Они оба фыркнули от смеха, а потом замолчали, глядя друг на друга. Лен не знал, что говорить в таких ситуациях, но Барри, видимо, был смелее: — И за костюм спасибо. Он очень… красивый. То теплое, невыносимо приятное чувство, родившееся еще там, в саду, а затем убитое этим неприятным инцидентом, снова дало о себе знать. Оно даже согрело ладонь Леонарда, заледеневшую от пушки. И взгляд Барри, смотревшего на него так, словно Леонард Снарт действительно чего-то да стоил, только подкрепил ощущение. Рука Барри потянулась к затылку. Он нервно взъерошил волосы и отвел в сторону взгляд, заметно краснея: — И за квартиру тоже. Спасибо, — почти неразличимо пробормотал он, но Снарт понял каждое слово. Тепло внутри превращалось в жар, пульсировавший в теле, и Лен вдруг почувствовал, что начал твердеть в штанах, когда Барри добавил: — Я, правда, не знаю, чем обязан такой щедрости и чем мне тебе отплатить, но… — Не нужно, — вдруг вырвалось у Лена, и Барри, полный ожиданий, посмотрел на него. — Мне… Слова давались нелегко, еще хуже давалась искренность. И все же Леонард чувствовал, будто ему необходимо это сказать, чтобы признаться не только Барри, но и самому себе: — Мне нравится делать тебе подарки. Делать тебе приятное. Словно в замедленной съемке, Леонард наблюдал, как лицо Барри наливается краской еще больше прежнего, и приятная краснота спускается по шее, уходя за воротник рубашки. Не удержавшись, Лен протянул руку и проследил путь румянца кончиком пальца, замечая, как вздрогнул Барри от пробежавших мурашек, но ни на миллиметр не отстранился. Молчание затянулось, и вдали кто-то прокричал имя Барри, и, значит, их сегодняшняя встреча подошла если не к логическому, то хотя бы к простому завершению. Леонард сел в машину, и Барри отошел в сторону, уступая дорогу. Если честно, Лен не мог бы и подумать, что происходит в голове у Флэша после этого небольшого признания, но перед тем, как нажать на газ, Снарт в последний раз окинул взглядом фигуру рядом. И если это не возбуждение оттягивало брюки Барри в паху, то Лену стоило идти лечить зрение. Но если глаза Леонарда Снарта все-таки не подводили, то у него возникала интересная теория, которую еще предстояло проверить.