бог-суперзвезда

Трахаемся в машине, закидываемся героином, Просто так разговариваем на противоречивые темы.

      На него смотрит собственное отражение, на цепи посаженное в кунсткамеру. Его там выставили в качестве уродца и приписали, что таким быть плохо, таким быть не нужно. Тэхён сидит перед засраным зеркалом, широко расставив ноги и распустив волосы. Отвратительный. Мерзкий. Он смотрит на своё лицо с тёмными ямами под глазами и сухими губами, на острые скулы и серую, как пепел на полу, кожу. Разве его полюбит кто-нибудь кроме брата? Хоть кто-нибудь обратится к нему ласково, без липких оскорблений и колющих слов? Нет, брат всегда говорил, что любит его сильнее, чем может позволить себе человек. Но и брата сейчас нет рядом. Он обещал прийти к нему после концерта. И вот уже все разбежались кто куда, а он всё ещё сидит и ждёт. Как дурак. Как верная псина. Но разве он может ослушаться? Отказаться от человека, единственного в мире человека, который дарит ему тепло? Стоит ему только взглянуть на Тэхёна, и тому кажется, что мир становится ярче, а кунсткамера превращается в планетарий. Любить его так больно; любить его — самый изощрённый способ самоуничтожения: обманчивый и не имеющий счастливого конца. Поэтому Тэхён так и сидит со смертельной тоской в душе, с детской растерянностью в глазах и взрослой ненавистью к себе. Чувствует, как внутри что-то увядает.       От своего истинного лика тошнит, куда приятней маска — искажённое лицо, сросшееся с настоящей кожей. Тэхён опускает взгляд, будучи не в силах смотреть на себя, и замечает лежащую рядом пачку. Одно действие — и боль обратится в радость. Он вытаскивает дешёвую сигарету, совсем не годную на то, чтобы её курить, и закуривает. Морщится. Ждёт, пока пепел накопится, больше к ней губами не прикасается и слегка приспускает чёрную джинсовку со своего плеча. Если я тебе не нужен, то себе и подавно, думает, прижимая раскалённый кончик сигареты к смуглой коже. От острой боли Тэхён скручивается на стуле и прикусывает собственную куртку, сдерживаясь, чтобы не заорать. Ощущения просто сумасшедшие, до слёз на глазах прожигающие, но Тэхён лишь воет приглушённо и продолжает придавливать сигарету к коже, доходя до самого мяса. Кожа сжигается, плоть пузыриться, и теперь Тэхён не в силах выдерживать эту адскую боль. Он выкидывает сигарету на пол, освободившейся рукой наматывает волосы на кулак, оттягивая, и не перестаёт плакать от сильнейших ощущений. На месте ожога остаётся маленький круг с углублением, края которого сильно припухли и свернулись. Это чем-то похоже на лунный кратер.       Тэхён сидит так ещё несколько минут, скрюченный, чувствуя непрекращающееся жжение. Истлевшая сигарета валяется где-то под столом в скопище таких же окурков. В мыслях ядовитые осы жужжат страшные слова о том, что он заслужил. Они летают по кругу и бьются о стенки черепной коробки, а звуки такие, словно по ушам водят тёркой для сыра. Не нужен, не нужен, ты никому не нужен.       Он успевает поправить джинсовку, прежде чем дверь открывается. Смотря на брата через зеркало, Тэхён подмечает насмешливый и игривый взгляд, не может поверить, что он пришёл. Как глоток свежего воздуха. И теперь, волшебным образом, он готов простить всё. Даже сияющая золотом гордость засыпана свежей землёй, потому что в блестящих, зеркальных глазах нет ни тени сожаления — старший не станет извиняться. Он просто сделает два шага и встанет за спиной Тэхёна, положив ладони на плечи.       — Я думал, ты опять бросил меня, Юнги, — сознаться в своих слабостях и произнести его имя — стать инквизитором собственной жизни. Тэхён чувствует себя неуютно от того, что трезв. В нём не кричит безрассудство и любовь ко всему живому, а слезает кожа и обнажает хрупкий скелет — маленького и напуганного мальчика, которому нигде нет места.       — Ну разве я могу? — медленно начинает Юнги, перемещая ладони на затылок. Он пальцами зарывается в пепельные волосы, а после ведёт вниз, словно его пауки-пальцы превратились в расчёску.       — Ты заставил меня сидеть здесь несколько часов, а г-говорил, что… — Тэхён сморгнул тёплую слезу, чувствуя рой мурашек, расползающихся по телу от приятных ощущений, что дарили ласковые юнгиевые пальцы, трогающие волосы. Движения такие нежные и неспешные: Юнги гладит его по голове и перебирает локоны, а тонкие волосинки скользят по его пальцам. Забрав все растрепавшиеся волосы в толстый хвост, Юнги начинает разделять их на три части, даря Тэхёну незабываемые ощущения.       — Ты лучше меня знаешь, как много гемора доставляют эти ебучие мешки с деньгами. Всё им расскажи да покажи, нет бы просто забрать товар и отдать деньги, — монотонно рассказывает Юнги, щекоча подушечками пальцев чувствительную шею.       Какой же Тэхён глупый идиот! Брат так старается заработать как можно больше денег, рискует собой, подрабатывая курьером и нося в сумке огромное количество дури, за которую его могут на несколько десятков лет посадить в тюрьму, пока Тэхён сопли растирает по лицу и плачет, как маленькое дитя, думая, что Юнги позабыл о нём.       — Мне так стыдно, — разбито шепчет Тэхён. — Прости меня, пожалуйста, п-прости. Я не должен был сомневаться в тебе.       — Не забывай больше, что брат очень сильно любит тебя, милый, — он зажимает пряди между пальцами, начиная ловко сплетать их в аккуратную косу и заставлять тем Тэхёна открыто наслаждается. У брата пальцы тёплые, движения их такие мягкие и осторожные; он даже немного расстраивается, когда Юнги заканчивает плести косу и лезет в карман за чёрной резинкой. Вместе с ней он достаёт и маленький пакетик с разноцветными таблетками.       — Открой рот, — приказывает Юнги, поднеся круглую таблеточку к губам. Тэхён сильно удивляется, когда брат самолично предлагает наркотик, но губы послушно размыкает. Что послужило такой доброте?       — Умница. А теперь возвращайся домой и жди меня там, — Тэхён, надеявшийся провести этот вечер с Юнги, почему-то совсем не расстраивается, перекатывая сладость на языке. Ему и брат теперь не нужен.       Юнги решает умолчать, где был все это время, и куда пойдёт сейчас, дабы не стереть счастливую улыбку с лица. С лица обманутого.

✠✠✠

      Холодные пальцы ложатся на глаза, как шёлковая повязка, закрывая обзор на цветастые баки с мусором. Чонгук и рад их не видеть и ощущать приятный холод, только удивление и интрига расползаются по телу, вынуждая ухватиться за чужую руку и попытаться оттянуть от себя. Но ладони только сильнее прижимаются к глазам, и Чонгук принимает правила игры. Настроение сейчас чересчур игривое, вынуждающее бросаться из крайности в крайность и быть готовым к любым сюрпризам.       Ему и слова сказать не дают. Человек, прижимающийся сзади и всё ещё не убирающий рук от чужого лица, ловко изворачивается и, вероятно, встаёт на носочки, чтобы найти влажные от слюны и алкоголя губы Чонгука. Даже несмотря на щекочущие его щёку длинные волосы, Чонгук может сказать, что Юнги целуется великолепно. Так, словно учился этому мастерству на специальном курсе самой престижной школы страны, закончил его с отличием и занимался многолетней практикой, доводя умение до отточенного идеала. Хоть Чону и приходится неудобно поворачивать голову, он не отстаёт. В ответ всасывает губы того и сильно прикусывает, вновь чувствуя едва уловимый запах морского бриза, которым наполнились лёгкие ещё тогда, когда он сидел рядом с ним за барной стойкой.       — Я знаю, что это ты, Юнги, — чувствуется, как псевдодевушка улыбается в поцелуй, но ничего не говорит. Теперь язык пытается протолкнуть меж чужих губ.       Юнги оборачивает длинные пальцы вокруг шеи, приятно надавливая на кадык, и встаёт перед Чонгуком. К прохладному ветру добавляется противная морось, щиплющая обнажённую кожу, но Чонгук только сильнее прижимается к отдающим какой-то горечью губам, осознавая, что это — вкус губ парня, хотя мечтал он весь месяц с лишним о девушке. Ему не гадко, не противно, он не чувствует себя обманутым или разочарованным. Так даже интереснее. С этими мыслями Чонгук неспешно ведёт ладонями по спине Юнги, переходит на талию и останавливается на маленькой, но, боже милостивый, такой мягкой заднице, скрытой за тканью кожаной юбки. Ткань скрипит под пальцами Чонгука, когда тот сильно сжимает половинку, вынудив Юнги сделать недовольный кусь.       Чонгук отстраняется. Прозрачная ниточка слюны повисает между приоткрытыми губами Юнги и его собственными как знак неизбежного. Не оторваться. От него не оторваться больше. Чёрный парик из глянцевых волос скрывает настоящие, небрежно лежит на костлявых плечах. Необузданная страсть плещется в глазах, пылающая дикость неприрученной кошки. Взгляд как по волшебству изменился, и теперь до Чонгука доходит, как же ловко его провели. Стоит Юнги только приподнять один краешек губ, обнажив белые зубы и посмотреть на него с вызовом, — тут же теряется, безоговорочно верит в то, что перед ним девушка. Есть в нём какая-то загадка, присущая дамам, умеющим строить за собой толпы мужчин. Что-то особенное.       Прежде чем Чонгук снова подается вперёд, Юнги разрывает протянувшуюся слюнку и сжимает губы, хитро сверкая глазами. У него бордовая водолазка с воротом заправлена в кожаную юбку, на плечи накинута курточка с заклёпками, а худые, в замшевых ботильонах на высоком каблуке, ноги обтянуты пошлыми колготами в крупную сетку. Выглядит как сучка, не иначе.       — Дай-ка я кое-что проверю, — Чонгук уже с интересом протягивает ладони к юнгиевой груди, но тот недовольно отмахивается от загребущих рук парня.       — Что, женскую грудь не доводилось трогать? — хмыкает Юнги.       — Не поверишь, но набитую поролоном — никогда.       Юнги только фыркает на его слова и улыбается, жестом прося следовать за собой. Всё ещё находясь в тонкой водолазке, Чонгук и не думает возвращаться обратно — следует за Юнги без раздумий. У него в гримёрке гитара осталась, ключи от дома и деньги, но, даже несмотря на то, что клуб закроют к утру, он предполагает, что домой сегодня не вернётся. Они знакомы всего ничего, а Чонгук уже готов сорваться за ним на край света. Безумие.       Будучи буквально в нескольких шагах от клуба, Чонгук замечает машину, стоящую под светом одинокого фонаря. Юнги стоит только сказать: «Мой», — и сомнений не остаётся. Он ускоряет шаг, покачивает бедрами, чуть ли не летит к своему автомобилю, оставленному на обочине пустой улицы, а Чонгук любуется им и не перестаёт улыбаться. Чёрный Мустанг 1978 года производства, о чём свидетельствуют серебряные цифры, выведенные на боковой облицовке, и логотип в форме бегущего коня, отражающий цветные огни ночного города. Удивительно, как машина ещё не развалилась, пересекая разбитые лондонские дороги.       Юнги с любовью смотрит на ретро машину, подходящую ему так хорошо. Она олицетворяет своего хозяина, дополняет и даже украшает, несмотря на потрёпанный вид. Знание того, что Юнги отдаёт предпочтение не скучным иномаркам, понтовым спорткарам или массивным джипам, а чему-то столь незаурядному, заставляет влюбиться в него заново. Да и сам он — феномен; ни чёрный и ни белый, а целый спектр цветов; человек, о котором Чонгук всегда мечтал, но никогда не встречал. Так подходящий к банальному ярлыку «не такой, как все». Чонгук всегда ненавидел эти блядские фильмы, эти блядские сериалы, в которых любовь двух людей искрится романтикой и безумием, а каждый новый день походит на последний, как перед падением метеорита. А теперь он сам — герой такого фильма.       — Твоя тачка словно из клипа Ланы «White Mustang» вылезла, только тут она чёрная, — с улыбкой протянул Чонгук, огладив ладонью глянцевый капот, пока Юнги возился с дверью.       — Ага, здесь я дрочу, плачу и курю марихуану, — с гордостью выдал другой и подмигнул, милосердно поселив в груди Чонгука огнестрельный патрон.       В салоне пахло стариной, сигаретами и резким одеколоном. Юнги сам захлопывает дверь за парнем, видимо, боясь доверить это действие кому-то другому, потому что «мустанг развалится к чёртовой матери». Внутри он замечает множество вещей, так и кричащих о принадлежности к хозяину: распятый Иисус на деревянном кресте мирно висит вместе с масонской символикой, подвешенной на прямоугольном зеркале. Кожаные вставки на сидениях потрескались, руль тонкий и даже «костлявый», не обёрнутый чехлом. Сигареты рассыпаны по панели, накрытой плотной тканью, на которой была вышита синекожая женщина, прикрывшая красные глаза, с высокой причёской, закреплённой заколкой в форме кобры.       Юнги заваливается в машину и, не теряя ни секунды, закидывает ноги на панель, приминая несколько белых палочек каблуками. В салоне своей машины он позволяет себе расслабиться, не обращает внимание на песок, осыпавшийся с ботинок на женщину с фантастическим цветом кожи.       — Твоя игра… тогда, на сцене… — медленно начинает Юнги, растягивая каждое слово, как ниточки мёда. — Тронула меня до глубины души.       И Чонгук не находит слов на ответ. Признание повисает в воздухе, крутится в голове, аки заевшая пластинка, но что гитарист должен сказать? Поблагодарить? Обвинить в том, что именно Юнги стал причиной его меланхолии?       — Хотелось снова услышать твоё соло, но каждый ваш концерт ограничивался немцами или какой-то другой хуйней, — расслабленно продолжал Юнги с закрытыми глазами, откинувшись на спинку пыльного сидения. Он на ощупь нашарил бардачок и вытащил оттуда самокрутку, в размерах сильно отличающуюся от обычной сигареты. Захлопнув пластиковую крышку с оглушающим, неприятным звуком, Юнги привёл Чонгука в чувства.       — Ты был на наших концертах? — изумился он.       — Бывал иногда, — криво усмехнулся Юнги, поднося огонёк зажигалки к кончику косяка. Тёплый свет окрасил его лицо красными мазками, но тут же потух, стоило парню выпустить изо рта густую струю дыма. Чёрные короткие волосы разметались по сидушке в небрежном беспорядке.       — А я, на самом деле, и не надеялся снова повстречать тебя, — признался Чонгук, разглядывая переплетённые нити, образующие крупные ромбы, натягивающиеся на острых коленках. Ноги у него гладкие и светлые, почти фарфоровые, с острыми углами щиколоток, но оттого безумно привлекательные. По ним хочется провести губами. Разорвать зубами колготки и оставить несколько приятных глазу отметин. Кажется, что его обтянутые кожей кости можно переломать в два счёта, вот только их ласкать хочется.       — А я, на самом деле, решил, что ты уже давно позабыл меня, — хрипло смеётся Юнги. — Но вот как получается: некоторые вещи остаются с нами, даже если мы избавились от них, и, возвращаясь, они всегда пронзают, как я уже сказал, до глубины души.       Чонгук негласно соглашается. Наступает приятная тишина, разбавляемая ритмичными выдохами, которые проделывает Юнги после затяжки, заставляя Чонгука дышать дымом. А тот и не против: вдыхает горьковатый запах и непрерывно смотрит на тощие ноги, как на картину известного художника. Вкушает. Приобщается к прекрасному. Просвещается. Боже, как же сильно они ему нравятся!       Юнги даже бровью не ведёт, когда его правое колено накрывает теплая ладонь. Следит, правда, за тем, как она ползает туда-обратно: то по щиколотке пройдётся, то к бедру поднимется. Чонгук трогает его совсем жадно, раскрывая в себе что-то дикое и первобытное, когда суёт палец под тонкую нитку и тянет на себя, с треском разрывая сетку.       — С тебя новые колготки, — невзначай бросает Юнги, всё ещё сосредоточенный на руке, оглаживающей кожу с едва заметными венками. Он не выглядит расстроенным или злым, и, кажется, говорит это только для того, чтобы потом повторить. Даже косяк в пальцах застыл, так и не коснувшись губ.       Ведомый своими животными желаниями, Чонгук продолжает рвать скрученные между собой ромбики, наслаждаясь тем, как они лопаются, образуя дыры. На пальцах появляются красные от давления ниток полосы, принося небольшую боль, но замерший Юнги и его участившееся от таких нехитрых действий дыхание заставляют продолжать. Продолжать распалять. Чонгук поддаётся вперёд и касается губами острой коленки, наконец-то выводя парня на реакцию: Юнги от неожиданности дергаётся, но не успевает убрать ногу, будучи остановленным крепкой хваткой Чонгука.       — Какого хуя ты творишь, идиот, — выпаливает Юнги, уже давно отложивший марихуану в сторону и старающийся скрыть стыдливый румянец, который появляется на лице непроизвольно от одного только осознания, что ему нравится. С ним никогда так не обращались, не ласкали и не уделяли внимания, потому что ведущую роль на себя всегда брал он, а партнёры не распалялись на ответные жесты. Тэхён всегда ему без остатка отдавался, позволял драть себя, но подобных чувств никогда не приносил. Юнги теряется.       — Тебе не нравится? — со смешком спрашивает Чонгук, прекрасно замечая и алые щёки, и блестящие от похоти глаза, и сбившееся дыхание. Сумасшедшее чувство превосходства срывает голову.       — А кому понравится такое? — продолжает возмущаться.       — Полагаю, тебе, — пожимает плечами Чонгук, не прекращая нежно массировать щиколотки.       Он перекладывает ногу с панели к себе на колени, тем самым заставив Юнги сматериться, потому что кожаная юбка, чёрт побери, короткая. Его пальцы проходятся по косточкам и берутся за замочек молнии, чтобы потянуть вниз и снять ботинок на высоком каблуке. Юнги на это действие только молчит и смотрит, ощущает горячие касания, такие неспешные, но оттого и безумно приятные. Он предательски краснеет, когда Чонгук большим пальцем ведёт по стопе, поглаживает, а потом надавливает между пальчиками. В то же время его вторая ладонь пристраивается на колене и продвигается дальше, доходит до самых бёдер, заставляя Юнги шумно задышать. Парень инстинктивно сжимает колени и не даёт скользнуть дальше.       — Мы не будем заниматься сексом в машине, — он смотрит на Чонгука в упор, пока широкая ладонь последнего зажата между бедрами Юнги, всё еще не осознавший реальности, в которой парень так нагло трогает его, пытается унять собственное сердцебиение.       — А где будем? — он внезапно дёргает ладонь в сторону, вынуждая развести колени. Юнги охает и смущённо отводит взгляд, чувствуя, как горит лицо от ощущения чужих пальцев на внутренней стороне бедра.       — Нигде не будем, — еле слышно бормочет Юнги, но так и сидит с раздвинутыми ногами: одна закинута на панель, а другая покоится на чужих крепких бедрах. Чонгук на его слова только кивает сам себе — не верит и сжимает упругую ляжку сильнее, а затем осторожно, еле касаясь, ведёт кончиками пальцев до подколенной ямки и обратно. Движение повторяется раз за разом, нежные прикосновения сменяются на более настойчивые, от них Юнги голову теряет. Парень, сидящий на пассажирском, совсем с цепей сорвался: бессовестно касается, до исступления доводит, ведь наконец-то дорвался до так давно желаемого. Ему чужда мысль о том, что они знакомы от силы несколько часов, но кто сказал, что Юнги придерживается норм морали?       — Надоел, — хмыкает Юнги, возбуждающими играми раздражённый, и мигом врубает на телефоне какой-то понтовый трэп-трек, первые секунды которого Чонгук слушает с изрядной долей скепсиса. Но возненавидеть эти дикие басы он не успевает, потому что Юнги перебирается к нему на колени. Ноги располагает по обе стороны от крепких бёдер, не заботясь о задравшейся юбке, которая теперь ничего не скрывает. Включённый на полную громкость динамик долбит по ушам, и Чонгук заставляет себя не язвить, откидывается на сиденье и устраивается поудобнее, готовый наблюдать за приватным шоу.       — Безумно хочется потанцевать здесь, — Юнги хитро смотрит из-под ресниц и ведёт ладонью по груди Чонгука, пока не цепляется за ремень с намёком перейти ниже совсем скоро. — Позволишь? — он по-блядски облизывает губы, показывая своё истинное лицо, некогда смущённое горячими прикосновениями Чонгука. А тот только улыбается и говорит:       — Приступай.       Юнги начинает плавно раскачиваться, схватившись пальцами за спинку сидения, на которую откинулся Чонгук. Он томно прикрывает глаза и ведёт себя так, словно находится на разноцветном танцополе, мотает головой в такт музыке, и его иссиня-чёрные волосы разлетаются во все стороны. Плавные покачивания сменяются на более резкие с такой уверенностью, будто были проделаны сотни раз, когда Юнги начинает приподниматься и снова опускаться вниз, добавляя в пародию на танец игривые движения плечами, а трэк начинает набирать обороты. Чонгук любит музыку: она превращает даже несуразные, абсурдные сцены по-волшебству в эстетичные, вдыхает в них жизнь и, как ни странно, в банальности вкладывает смысл. Он от Юнги глаз оторвать не может, наслаждается приватным шоу и тем, как напрягаются обнажённые бёдра с каждым новым движением, как на острых скулах натягивается кожа, грозясь разойтись под костью, когда Юнги закидывает голову назад.       Мерзкое желание прекратить этот цирк и взять тяжело дышащее тело не покидает ни на секунду. Чонгук сжимает пальцы в кулаки и заставляет себя смотреть, не касаться, и позволяет продолжать, несмотря на натянувший джинсы стояк. Юнги не заставляет себя долго ждать — приподнимается на колени, схватив Чонгука шею и принуждает до боли приподнять подбородок, чтобы одарить мокрым поцелуем, между процессией которого проскальзывает горьковатая таблеточка. Чонгук хмурится и недоумевает, в какой промежуток времени между соблазнительными движениями и неприличными касаниями он успел положить себе таблетку в рот.       Становится труднее дышать, а пальцы на горле сжимаются всё сильнее. Чонгук сглатывает свою и чужую слюну, но она неизменно вытекает из краешек губ, потому что Юнги не прекращает целовать его, делая поцелуй до ужаса мокрым. Таблетке он тоже не противится, безрассудно доверяет человеку, с которым знаком самую малость.       Юнги разжимает пальцы, но не разрывает поцелуй. Он тянется куда-то назад, но Чонгук не придаёт этому значения и только послушно раскрывает рот, когда Юнги останавливается, на мгновение пропихивает ему меж губ сладкую мармеладку, кажется, со вкусом клубники.       — Это чтобы не так горько было, — шепчет он, и Чонгуку хочется рассмеяться от абсурдности происходящего, но вот Юнги снова целует, и мыслей в голове не остаётся.       Музыка, как по волшебству, сменяется на ласковую, интимную и, наверное, многозначительную. Обычно таким композициям приписывают поправочку «для секса». Юнги горит и нетерпеливо хнычет, не перестаёт кусаться и трогать Чонгука везде, где только может, а тот только и старается поспевать за ним, но всё никак не догонит, потому что голова начинает страшно кружиться, а мышцы расслабляются. Он быстро складывает два плюс два, и причина такого состояния становится очевидной.       — Что ты мне подсунул? — смеётся Чонгук, ощущая, как Юнги с увлечением расцеловывает всю его шею и зубами прикусывает кадык. — И как мне теперь удовлетворить эту ненасытную шлюшку? — у него язык живёт своей жизнью, а ладони перемещаются на округлую задницу, но чувства стыда нет и в помине, потому что они оба — утонувшие в блуде нечестивцы.       — Я же сказал: мы не будем трахаться в машине, — бормочет ему в шею Юнги, параллельно пытаясь расстегнуть неподдающуюся ему пряжку ремня. Чонгук наблюдает за этим с огнём в глазах, а потом решает принять правила игры и помогает ему, подцепив железо буквально одним пальцем. — А теперь расслабься, — командует Юнги, сползая вниз.       — Да я и так расслаблен благодаря твоим конфеткам, — успевает вставить реплику Чонгук, за что получает недовольный шлепок по бедру.       Юнги чувствует себя неповоротливым гигантом, когда располагается между раздвинутыми бедрами на полу машины, бьётся несколько раз локтями о пластиковые вставки в салоне и чувствует, как больно мелкий песок впивается в колени. Неудобно, но терпимо для того, кто хочет член за своей щекой. Даже в темноте он видит, как напрягаются бёдра Чонгука, стоит дотронуться до возбуждённой плоти через тонкую ткань трусов, как он сводит брови к переносице и как повлажнела его чёлка от жары в салоне.       Тело накрывает тягучий и сладкий до дрожи в мышцах спазм, стоит Юнги припустить боксеры и обернуть пальцы вокруг покрасневшего члена. Чонгук дышит тяжело, закатывает глаза и уже сейчас чувствует какое-то сумасшедшее удовольствие, никогда невиданное ранее. Эти ощущения раскрываются перед ним, несомненно, с помощью небольшой таблеточки, о предназначении которой он ничего не знает. Но сейчас Чонгуку до звёзд перед глазами хорошо, поэтому всё остальное не имеет значения.       Он утробно рычит, когда Юнги щедро сплёвывает на головку и размазывает слюну, смешанную с предэякулятом, по всему члену. Каждый раз, когда большой палец парня проходился по дырочке уретры и надавливал, Чонгук боролся с желанием схватить Юнги за чёрные волосы и толкнуться в податливый рот до самой глотки. Тесной. Невероятно тесной глотки. От одной только мысли об этом на головке появляется грузная капля смазки, вызывающая у Юнги похотливую улыбку и огонь в глазах. Он последний раз бросает взгляд на разомлевшего парня и накрывает горячую плоть губами, придерживая конвульсивно дёрнувшиеся вверх бедра. Он водит языком по кругу и пропускает член за щёку, зачесав мешающиеся волосы назад. Тяжёлая плоть приятно чувствуется во рту, дёргается, когда Юнги щекочущими движениями ласкает уздечку. Не берёт глубже, желая немного подразнить.       — Да отсоси ты мне нормально, сука, — злится Чонгук и собирает растрепавшиеся волосы в кулак, чтобы резко насадить на себя до основания. Он скользит членом прямо в глотку, не останавливается, когда видит, что Юнги начинает кашлять прямо с плотью во рту и попросту задыхаться, вжимает только сильнее в свой лобок и толкается глубже в сокращающееся горло. Юнги дышит через нос, мычит и в страхе пытается отстраниться, но делает тем самым только хуже, потому что вибрация заставляет Чонгука громко простонать и сделать новое поступательное движение.       Чонгук ослабил хватку, когда ему, видимо, вздумалось всё же понаблюдать за тем, как Юнги послушно сосёт ему сам. Последний выпускает чонгуков член изо рта и прокашливается, быстрым движением стирает стекающие по подбородку слюни, но после поднимает подёрнутый дымкой взгляд и, не прерывая зрительный контакт, снова берёт, правда, не до конца. Ему трудно справляться с толстым чоновым членом, трудно принимать его полностью, поэтому он рукой хватается за основание и принимается ритмично отсасывать, подгоняемый ритмом, который устанавливает сам Чонгук, удобно схватившись за волосы.       Юнги закатывает мокрые от слёз глаза, откровенно наслаждаясь тем, что делает минет Чонгуку. Его собственный член уже давно стоит и истекает смазкой, неприятно упираясь в грубую ткань юбки. Мокрые следы от предэякулята остаются на хлопковой ткани трусов, которые он надевает всякий раз, когда переодевается в Бернадетт. Каждый грубый толчок чужого члена отдаётся приятным спазмом внизу живота и новой капелькой смазки на головке.       Движения становятся более хаотичными и резкими. Чонгук до боли закусывает нижнюю губу, находясь почти на финише. Юнги замечает это и оставляет во рту только головку, принимаясь сжимать член сильнее и грубовато надрачивать. Громкие хлюпающие звуки разлетаются по всему салону вперемешку с тяжёлым дыханием Чонгука.       Кажется, Юнги не дышит, смотря снизу вверх на Чонгука и взглядом вгрызаясь в такие неподдельные эмоции, отражённые на его лице, стоящие дороже золота.       Чонгуку безгранично хорошо, у него не остаётся сил на громкие стоны, он лишь задушено всхлипывает, видя перед глазами красные точки. Оргазм накрывает его, выметая все мысли из головы и оставляя только чувство невообразимого экстаза. Юнги не перестаёт надрачивать мокрый стояк, пока Чонгук с беззвучным криком изливается в чужой рот. Юнги ещё пару секунд ощущает, как чонгуков член выстреливает тугой струёй прямо на язык, но глотать не спешит, борется с желанием проглотить всё до капли. Он с кряхтеньем поднимается на ноги и заваливается прям на бёдра к разомлевшему от оргазма Чону, похлопывая его по щеке. Тот лениво приоткрывает один глаз и приобнимает Юнги за талию.       — Открой рот, — снова просит Юнги.       Чонгук всё-таки приоткрывает рот, а потом хмурится, когда чувствует, что Юнги сплёвывает ему в рот порцию спермы вперемешку со своей слюной, а после жадно целует, не позволяя выплюнуть. Его цепкие пальцы надавливают на скулы, размазывают влагу по лицу, и Чонгук волей-неволей смакует вкус собственного семени. В сперме и слюне пачкаются губы и щёки. Смесь течёт из уголков губ и собирается на подбородке. Юнги вылизывает чонгуковы губы и стонет в поцелуй, его ведёт от ощущения влаги и собственной развратности.       — А теперь сглатывай, — хрипло шепчет Юнги, мокрыми пальцами, что недавно ласкали чужой член, зачёсывает непослушные волосы Чонгука назад. Юнги жадно следит за тем, как кадык Чонгука дёргается, стоит ему сглотнуть, и сразу после этого закатывает глаза, несдержанно застонав, потому что собственная сперма стекает по внутренней стороне бедра.

✠✠✠

      — Так, получается, он бил твою мать? — с присущим ему равнодушием спрашивает Юнги, устроившийся головой на крепких бёдрах. У него кожу под тканью джинс неприятно стягивает подсохшая сперма, вытекшая из него после второго захода, который всё-таки состоялся на капоте старенького Мустанга. Стыдно не было, ведь извращённость стала нормой в пост-панке Лондона. Он прикрывает наготу чонгуковой розовой водолазкой, расслабленно курит и приоткрывает рот, стоит Чонгуку поднести к его губам желейного мишку. Они перебрались на заднее сиденье, покрытое приличным количеством пыли и песка, когда на часах уже было за полночь. Чонгук домой уходить не собирался: уселся в автомобиле с голым торсом и расстёгнутыми джинсами, уложив чужую голову к себе на колени. Чувствует он себя подобно желе, что сейчас лениво закидывает в рот, и ему, наверное, будет совершенно похуй на всё, что может в теории произойти: объявление чрезвычайного территориального положения или нападение Годзиллы, — абсолютно похуй. Ему бы сидеть так до бесконечности, расслабленно перебирать уже настоящие, слегка суховатые блондинистые волосы Юнги и разговаривать о каждой мелочи, пришедшей в голову.       — Ага, — отвечает Чонгук. — Потом он съябывался на первый этаж к мужикам, а я успокаивал мать и молился Богу, лишь бы он наебнулся и размозжил себе череп.       — И оставался неуслышанным, потому что Иисусу похуй на тебя, — весело подытожил Юнги, словно они рассказывали друг другу анекдоты. — А у нас с братом никогда не было родителей, поэтому, наверное, тебе повезло. Ну, конечно, в теории они были, только я никогда не знал, где конкретно, — Юнги делает торопливую затяжку, прокручивая перед глазами детство и чувствуя небывалое облегчение от того, что просто говорит. Незнакомцам рассказывать о своей жизни всегда легче, да? Ты надеешься, что вы больше никогда не увидитесь.       — Расскажешь, м? Почему в твоей голове такие мысли? — спрашивает Чонгук, аккуратно перебирая выжженные пряди. Ему не нужно уточнять, о чём он хочет слышать, Юнги понимает его с полуслова. У них тут, если говорить откровенно, зарождается какая-то незримая, интимная связь, недостижимая для многих взаимоотношений, такая свободная и откровенная, не нуждающаяся в масках. Юнги впервые за долгое время ощущает спокойствие, ему не нужно цеплять на себя фальшивые лица и выдавать себя за кого-то. Сейчас он лежит на заднем сидении своего Мустанга с головою на чужих коленях, с развороченной грудиной — на, бери всё, что хочешь, не стесняйся.       — Бог — фикция, — начинает Юнги, прикрывая глаза. Он тушит сигарету о сиденье, не глядя, а потом освободившейся рукой почему-то ищет ладонь Чонгука; когда находит — хватается. — После побега из детского дома мы слонялись по подвалам поганым, не чувствовали ног от холода, как сейчас помню. Зачем сбежали? Не знаю. Нам тогда по двенадцать лет было. Мы словно… одни на планете были, а весь мир — полигон. В трамваях я воровал по чужим карманам, лишь бы брату молоко купить, потому что вычитал где-то, что оно помогает костям лучше срастаться, а он ведь падал постоянно: сломает себе то палец, то ещё что. А где был он? — возвысив голос, спросил Юнги. — Где он был, блять, когда мы оба выбрали наркотики вместо учебы; и, помнится мне, как я пришёл после подработки домой и увидел обколотого младшего брата, понял, что его больше нет со мной. А где же был Иисус? Он же наш ориентир, небесный командир и надежда, но, получается, что на самом деле он лишь жалкий старик. Я хотел его увидеть. Всю жизнь хотел! Но он плевал на меня, на всех, как только забрался на Олимп. Поэтому теперь я хочу увидеть его только для того, чтобы разорвать на куски.       — Ты кричишь… — Чонгук сжал повлажневшую ладонь, — в пустой угол, Юнги. Обвиняешь в своей отвратительной жизни то, чего не существует.       Срочно нужна таблетка.       — Где он был? Полагаю, давал тебе шанс найти денег на молоко, — он хочет, чтобы Чонгук заткнулся, но тот продолжает говорить, переходя на шёпот: — Иисус не может прожить за тебя твою же жизнь.       — Почему бы тебе просто не отъебаться от меня? — не выдерживает Юнги, хмуря брови, но руку не отпускает и не отстраняется, наоборот, поворачивается на бок и носом утыкается в чонгуков живот, пытаясь спрятаться от мира и чужих, пробивающих насквозь, слов. — Ёбаный ад, моя жизнь — отстой.       — В твоём крошечном теле так много мата, — улыбается Чонгук, поглаживая прильнувшего к нему Юнги по голове, а тот только фыркает на эту реплику.       Рассказанная парнем история переплывает мозг вдоль и поперёк, но Чонгук не жалеет его, а загорается странным желанием разделить чужую печаль надвое, вторую часть забрать себе. Что-то уютное таится в молчании рядом с ним, а близость жжёт больнее огня. Полёт мысли и слов необъятен, а общий язык они нашли ещё тогда, месяц назад, глазами. У Чонгука ураган в душе разыгрался от одного только осознания, что Юнги — тот самый.       По коротким репликам и длинным рассуждениям человека, по его касаниям в определённый момент и заливистому смеху, а иногда по задумчивости можно понять, подходит ли он тебе. Ты можешь слушать его, а потом в голову, как пуля, влетает осознание: «Он — моя потерянная когда-то частичка души». Душа. В ужасе его и недостатках открывается красота, а раны хочется излечить.       Юнги держится за Чонгука своими длинными костлявыми пальцами и, кажется, спит. Рассказал о своих маленьких тёмных секретах и спит. Умиротворённо. Чонгук поправляет съехавшую водолазку обратно, прикрывая оголённые бёдра и бесстыдно любуется им ещё около получаса, а потом, не желая тревожить сон, старается заснуть сам. Жалкая сентиментальность.

✠✠✠

      Рассвет, похожий на бьющую фонтаном кровь, немного пугает. Красные лучи солнца лезут в глаза через лобовое стекло, мешают Чонгуку спать и прижимать к себе холодное тело. Ему и самому до ужаса холодно. Ночью, кажется, шёл дождь. Чонгук щурится и пересчитывает маленькие капельки на стекле, прогоняя вязкий сон. Юнги за эти недолгие часы позу так и не поменял, а может и менял, но снова отвернулся к спинке, прижав продрогшие ноги к груди. От одного только взгляда на костлявое тело у Чонгука сердце кровью обливается, сразу хочется его к себе прижать и согреть. Что он, собственно, и делает: стряхивает с себя остатки сна и осторожно, взяв за предплечья, подтягивает спящего Юнги к себе на колени так, чтобы он разместился головой на груди, и удивляется тому, что парень спит как убитый и ничего в протест не бормочет.       — Просыпайся, — хрипло просит Чонгук, но остаётся без ответа. Юнги всё так же мило посапывает, удобно уместившись в крепких объятиях. Чонгук бы и рад наблюдать за ним, но домой нужно вернуться не позже шести утра, поэтому он повторяет свою просьбу громче, параллельно проводя подушечками пальцев по холодной стопе в щекочущем жесте. Реакция следует незамедлительно: Юнги начинает хихикать и ворочаться, стараясь убежать от волнующих прикосновений. Он бы обязательно продолжил спать, если бы так сильно не желал убить Чонгука прямо сейчас.       — Нужно было тебя сразу метадоном кормить, сейчас бы спал как убитый, — раздражённо бормочет Юнги, присаживаясь и потирая глаза.       — А что ты, кстати, мне вчера дал? — вдруг спрашивает Чонгук.       — Какая разница, — вяло тянет он. — Меньше знаешь — крепче спишь, — а Чонгук многое знает. Вчера они успели обсудить огромное количество тем: говорили и о любимых ароматических свечах, и о насущных проблемах, встречающихся на пути наркокурьера. Юнги тогда выдал ему почти всё. Рассказал о том, как весело бегать по районам Лондона с товаром в сумке на несколько сотен долларов; как загремел однажды в обезьянник, но не просидел там и суток, потому что влиятельные люди и зелёные купюры решают все; как впервые переоделся в девушку и с тех самых пор никогда больше не попадался. Это и правда весело, говорил. Наблюдать за тем, как мать продаёт собственных детей за дозу — весело, говорил. Наблюдать за солидными мужчинами, одетыми с иголочки, но забирающими сверток с героином — весело, говорил. Может быть, это и правда весело, вот только Чонгука беспокоит сам Юнги. Юнги и его отношения с наркотиками. Он бы спросил ещё вчера, вот только тема перескочила на другую, и опасения забылись.       — Юнги, — внезапно говорит Чонгук, и одевающийся до этого парень застывает. Слышать своё настоящее имя из чужих уст до сих пор непривычно. Тэхён редко так его называл, что уж говорить о других людях.       — Да? — осторожно отзывается он, уже одетый в какую-то мешковатую толстовку, взятую из сумки, стоящей на полу машины. И теперь, впервые за долгое время, между ними чувствуется затаившееся неуютное напряжение. Чонгук долго думал, озвучивать ли свои мысли, или он всё испортит, начав эту тему.       — Это, конечно, не моё дело, но ты принимаешь… что конкретно ты принимаешь? — он заметил, как поменялся взгляд Юнги, как потяжелел.       — Ты прав: это не твоё дело, — резко и слишком быстро проговорил он. — А если я отвечу, что сижу на игле? — Юнги начал копошиться в сумке в поиске спортивных штанов. — Начнёшь презирать меня? — он отложил трясущимися руками вещь и взглянул на Чонгука выжидающе.       — Расстроюсь, — честно ответил Чонгук. Он удерживал себя от желания прижать к себе разнервничавшегося Юнги. Тема действительно оказалась для него больной, но Чонгук не мог не коснуться её, потому что ему было не всё равно.       — Расстроишься? Да как ты можешь расстроиться? — хмыкнул Юнги. — Сегодня мы, вероятно, видимся последний раз в жизни, и этот глупый секс в машине не является чем-то особенным, потому что я, чёрт возьми-       — Тише, — прервал его Чонгук и потянул за руку на себя. — Я собираюсь увидеть тебя ещё несколько миллионов раз, — вполголоса заявил он, прижимая к груди притихшего парня. Это прозвучало как великое признание, ласковое обещание, взорвавшее в груди Юнги ещё несколько миллионов сверхновых звёзд, но он давит их пальцами и превращает в чёрную дыру, которая поможет все чувства, появившиеся сейчас, на атомы расщепить, потому что всё это — гадкая ложь. Юнги убеждён. К таким, как он, никогда не относились серьёзно, не питали искренних чувств и держали возле себя лишь в качестве доступного тела. Юнги простую истину давно понял, поэтому не позволяет себе разум затмить.       — Не говори мне таких громких слов, — апатично отозвался Юнги и добавил: — Никогда.       Иначе я сделать с собой ничего не смогу; рядом с тобой, абсолютно точно, слушать разум перестану, не озвучил.