Наши сердца больны от любви

      Первым, что не удивительно, был сам Габриель, который сначала приводил девушку в сознание, потом читал лекции об отвратительном отношении к своему здоровью, пытался заставить съездить в больницу, а в итоге просто схватил за локоть, небрежно накинул поверх опущенной головы слетевший капюшон и потащил за собой.       На середине пути Маринетт вырвалась и пошла сама, но слишком пошатывающейся и непослушной походкой. Агрест недовольно скрипел зубами, но больше не прикасался, ожидая у каждого поворота. От молчаливо предложенного локтя девушка отказалась — уж слишком много льда было в чужих глазах. Вечного такого льда. Нерастопляемого, если уточнять.       Но когда спустя пятнадцать минут пути машина класса люкс остановилась, скрипя гравием под колесами, а Маринетт подняла глаза в окно в надежде, что больше укачивать не будет, то неожиданно всхлипнула, рассматривая нависший над ней белоснежный особняк.       – Простите, но что мы тут делаем? – она заметно нервничала, теребя в пальцах кончик ткани перчатки у указательного пальца.       – Вас надо накормить, – Маринетт хихикнула, понимая, что еще немного и Габриель просто устало будет ей напоминать о режиме питания, чтобы не вытаскивать из голодных обмороков вроде как полезных для дома союзников в создании ожидаемой почти всем Парижем коллекции. Хихикнула и четче осознала, как близка она к истерике. К срыву.       – Но почему именно тут?       – Вы знаете, как выглядит мой дом? – интонации в голосе особо не менялись, но Маринетт почувствовала высказанное удивление. Надо что-то сказать, не выводящее на Адриана. Не выводящее на заскорузлую боль от первой не-своей любви. Однозначно.       – Да ладно Вам, кто не знает, как выглядит Ваш дом? Его изображение есть даже, кажется, в паре туристических брошюр, – Дюпен-Чен пожала плечами, надеясь, что в этом жесте потеряются все те разы, когда она стояла перед этим домом, в нерешительности занеся палец над звонком. Проведать, передать, подарить, оставить, увидеть… чтобы быть чуть ближе к Адриану — мальчику, судьбой отданному лучшей подруге.       – Точно, – как-то отстранено пробормотал Габриель и прошел к дому, придерживая входную дверь для Маринетт. – Если Вас так интересует мой выбор места, то я могу его пояснить. Ваше лицо я сегодня увидел, так что скрывать его передо мной смысла больше нет никакого, а искать Вам очередную странную маску, – Маринетт дернула плечом и еле заметно улыбнулась, – времени и желания нет. Поэтому Вы спокойно поедите здесь, а потом Вас доставят до дома. Я передам охране филиала не пускать Вас до конца недели в рабочую область. Для Вашего же блага. Удивительно, – последнее — шепотом, который девушка так и не расслышала.       – Но это еще четыре дня, – ей захотелось взвыть, обхватив себя руками. Мало ли где команда портных напортачит или начнет шить не так?! Вместо этого она, обдумывая все масштабы трагедии, стояла, чуть покачиваясь, с широко раскрытыми глазами и нервно бегающими пальцами по ткани рукава очередного плотного свитера, идеально скрывающего закованную в оковы-пеленки боль.       – Это ничто, что могло бы сравниться с тем, как Вы себя довели за полторы недели. Вы — не пуп земли, непоправимого не случится, – Агрест стоял ледяной глыбой спокойствия, смотрел прямо в глаза девушке, а той хотелось непроизвольно сделать шаг назад.       Габриель Агрест подавлял своим взглядом, своим голосом, своей манерой приказывать и своим опытом. Природной властью в каждом поступке. Любое из его действий было приказом, вслух ни разу напрямую не высказанным.       Мышка, не желая того, сглотнула, тряхнула головой, расцепила кулаки, незаметно для себя сжавшиеся сразу вновь, и пошла вперед к дружелюбно распахнутой двери.       Дружелюбия в этом было чуть больше, чем яркой страсти в глазах у Габриеля. То есть, для числового обозначения можно смело использовать сначала слово «минус», а потом уже красивый знак бесконечности.       Маринетт покорно вошла в дом, разулась и помыла руки, где сказали. Долго думала, надевать ли перчатки обратно. Пальцы пока не кровоточили. Особо заметные бутоны или соцветия девушка все же прикрыла небольшими пластырями, всегда имеющимися у нее в кошельке. Если что, можно сказать, что неаккуратно приземлилась на игольницу, когда споткнулась.       Глупо, но лишено возможности доколупаться-пододраться.       – Присаживайтесь, – Габриель был подчеркнуто вежлив и отстранен, придерживая за спинку стул, предназначавшийся Маринетт. Та послушно села, благодарно кивнув головой. А потом с интересом заозиралась.       Комната была явно не главной обеденной особняка. Скорее небольшое помещение для уединенного приема пищи, расположенное где-то рядом с кухней. Отдаленно пахло кофе и чем-то печеным с большим количеством трав. Комнатка смотрела на сад; сквозь голую крону деревьев свет ломанными тенями ложился на стол у окна, причудливо украшая пустые белые тарелки. Под ладонями поверхность столешницы казалась очень гладкой, но некая шероховатость давала странное желание продолжать водить пальцами, вырисовывая непонятные символы.       – Мне непонятно Ваше поведение, – Габриель разорвал тишину, присаживаясь напротив. – В какой-то степени даже отвратительно в своей безответственности. – Его мимические мышцы лица были полностью расслаблены, но, Маринетт это видела, как явь, верхняя губа бы с легкостью приподнялась, оказывая отвращение и выказывая настоящие эмоции модельера.       – Простите? – Дюпен-Чен немного отстранилась назад, касаясь спиной стула, и рефлекторно чуть вжала голову в плечи. В свитере было довольно жарко, но снимать его она не собиралась. Было страшно и стыдно.       – Приглашая Вас к сотрудничеству, я и предположить не мог, что Вы совершено не способны следить за такой глупостью, как за собой. Ваша попеременная нетрудоспособность угрожает срывом всех сроков для проекта. – Ничего никогда более холодного и разяще-ядовитого на себе Маринетт не ощущала. Голос мужчины резонировал, как сталь на ветру. Девушка с каждым словом все ниже опускала голову и покрывалась ярко-красными пятнами, оплетавшими ее лицо и шею. Уши горели.       Девчонка. Дорвалась до такого шанса судьбы и портачит его из-за неимоверной глупости. Ну вот что не падалось ей в обморок у себя в мастерской на полчаса позже?       Маринетт мяла пальцы у колен, пряча свои пластыри под столом. Если он еще и это заметит, то просто морально изнасилует, не меньше. Дыхание не выравнивалось, как не пыталась успокоиться девушка.       – Давайте я спрошу напрямую, чтобы мы и дальше не тратили время, – его время. Габриель был холоден и разозлен. Смесь гремучая, как бы оксюмороном не звучало. Он сидел, облокотившись на руки, и чуть наклонялся вперед. Переплетя пальцы и тихо выдохнув, мужчина продолжил:       – Сможете ли Вы за оставшиеся три недели закончить эти пятнадцать платьев? – Маринетт ощущала всем естеством, что еще немного и его физически давящее раздражение пробьет ей череп в попытке узнать, на самом деле ли там пусто. – Или же Вы лишь доведете себя до срыва пищеварения и анорексии, подставив под удар весь проект, и мне стоит сразу отстранить Вас. Сейчас.       Дюпен-Чен с силой сжала спрятанные под столом кулаки, чувствуя, как с неприятной болью цепляются за натянувшуюся кожу множество приклеенных к пальцам пластырей. Дышать было нечем, запах крепкого кофе забивался в нос.       А щеки все так же горели.       Сплошным красным цветом ее стыда, густого, как фермерская сметана.       – Простите, – она подняла глаза, неожиданно ставшие полными слез усталости и обиды за собственную глупость, и, спотыкаясь чуть ли не на каждом слове, рвано начала объяснять: как она горда предложением Габриеля, как стремится сделать все в лучшем виде. Как искренне наслаждается работой, а о часах и еде просто забывает.       Она сидела на высоком стуле, как маленькая девочка перед строгим отцом, и рассказывала, иногда забывая о метке и жестикулируя руками, как ее захватывает шорох ткани, стоит ей только взять ее в руки, и как отчаянно больно слушать поставленный будильник, чтобы прямо сейчас прекратить работу и собираться в филиал к остальным костюмам.       Агрест-старший слушал молча, внимательно, но, как бы ни надеялась Маринетт, без тени улыбки на отстраненном лице. Рваные куски солнечных лучей, прореженные листвой за окном, всеми возможными контрастами играли на высоком лбу мужчины, отражаясь в пронзительно острых глазах, казавшимися то серебряными, то кобальтовыми, бегали по четко очерченному носу и играли бликами с недовольно поджатыми губами. Красиво проработанные природой скулы эффектно выхватывались яркими рваными лучами.       Габриель чуть сощурился, немного склонив голову — один из лучей неприятно попал в глаз, слепя.       Красив, зараза.       И от этой мысли Маринетт сбилась, задохнулась густым воздухом, подавилась запахом кофе и чуть ли не закашлялась, моментально покрываясь стыдом и смущением по самые уши. Она бегала глазами по комнате, лишь бы не вернуться к задумчивому созерцанию лица напротив.       Это вовсе не то, о чем она хочет думать, смотря на этого человека.       Мужчину.       Маринетт испуганно сжалась, вдавливая спину в стул, и совсем потерялась в себе. Неожиданность этих мыслей выбивала всю уверенность. Каждый нейрон, испуганно поджав и дендриты, и аксоны, внутри головы был в удивлении. В панике. Сама Дюпен-Чен не совсем понимала, откуда такие странные и непонятные мысли в голове. В Габриеля Агреста однозначно влюбляться нельзя, эта идея провальна, а, главное, полностью бессмысленна. Но какая-то противная нота в сознании шептала «льзя», а потому девушка смущенно мяла в руках край скатерти и молилась, чтобы ее уже просто покормили и она чем-то занялась.       Помимо разглядывания исподтишка мужчины, отца ее ровесника. Отца Адриана, черт подери!       Не может же бессмысленная игра света на чужом лице уничтожить сердце? Хотя один протянутый зонтик как-то смог…       Это не может произойти так просто. Или же Маринетт настолько по-глупому неуклюже влюбляется?       – Простите за ожидание, – со стороны кухни в комнату плавным шагом вплыла прислуга и выкатила перед собой тележку с тарелками.       Габриель кивнул, а Маринетт свободно выдохнула, понимая, что в разговоре легла пауза, за которую она сможет отдышаться и убедить саму себя, что мысли пару минут назад — просто бред уставшего сознания.       Ей не за что в него влюбляться.       Кроме профессионализма, красоты и этого ужасно отталкивающе-привлекательного способа вести себя. Кроме того, что от его слов и взгляда дрожали коленки.       И теперь Маринетт не могла уверить даже саму себя, что только от страха. Это было неправильно с какой стороны не посмотри, но девушка ничего не могла с собой поделать, раз за разом ловя себя на том, что рассматривает тонкие и длинные пальцы дизайнера, элегантно держащего чашку с чаем.       Это было красиво. Завораживающе отточено до каждого движения. И не наблюдать, не восхищаться, не подмечать черты и черточки — казалось именно сейчас ужасно неправильным и странным.       Маринетт возненавидела себя за жалкие пять минут. Это сердце, больно считающее ребра. Эти руки, дрожащие и трясущие ложку так, будто бы она только что что-то приняла (Габриеля в своих бабочек). Но ведь это неправильно.       И впервые за все время метка соулмейтов вела себя так странно.       Дюпен-Чен чувствовала, как розы, неторопливо скользя, переползают с одного места на другое, как глупые бутоны оплетают пальцы, выпуская шипы на стеблях и закрепляясь на неудобных и самых видных местах.       Агрест смотрел задумчиво в окно, погруженные в свои мысли. А от вида его профиля в руки Маринетт впивались шипы, а потом отпускали, впиваясь вновь. Они требовали его.       И это то, что заставило ее выронить ложку из дрожащих и кровоточащих пальцев.       Осознание черной мантией накрыло голову, сжимая душу в тисках страшной правды.       Когда глупым подростком просишь у судьбы Агреста в соулмейты, нужно всегда уточнять — какого именно.       Как он довез ее до дома, как сам с собой договорился с этого дня раз в двое суток забирать ее после обхода общего зала с костюмами, отвозить домой и кормить — Маринетт все это вспоминала уже утром. Она лежала на своей кровати, смотря в потолок ненавидящими мир красными и опухшими глазами.       Даже слезы злости не смогли изгнать из головы мысли о непозволительно взрослом, холодном и однозначно таком «не_её» человеке.       Его хотелось видеть.       На руках словно жили змеи. Розы не останавливались в своем движении, с каждым часом без него прошивая кожу своими ненастоящими стеблями все глубже и глубже.       Маринетт рыдала, кричала гадости в подушку, баюкала попеременно обе руки и мечтала умереть — так больно не было никогда. А ей предстоит впереди еще три дня ничего не делать, а потом еще два — до вечерней встречи с Агрестом.       И тогда, возможно, ее розы заткнутся.       На следующие два дня.       Когда в понедельник она впервые за долгое время вновь попала в филиал к работам, то думала, что сейчас ее сердце разорвется. Она представляла, как заходит в помещение и видит перед собой сожженные столы и провисшую крышу. Сознание рисовало крах всего.       Но ничего этого, к полному ее удивлению, обнаружено не было. Больше того, к двум из четырнадцати костюмам уже была приставлена зеленая бирка, говорящая о полной готовности.       К ним Маринетт пошла в первую очередь.       Они и правда были идеальны, словно кто-то уже прошелся суровым взглядом и доработал каждый недоделанный стежок. Девушка не была уверена, точно ли это мог быть Габриель, но такой удивительной четкости и выверенности до этого в работе команды она не видела.       Возможно он и отследил, хотя кто даст в этом уверенность? А если и так, то это не очень хорошо. Пока отстраненная за собственную глупость Маринетт валялась дома и была в мастерской, по вечерам вечно занятой Габриель успевал отслеживать работу здесь.       И вряд ли его потом ловили в обмороке, как некоторых девиц, присутствующих здесь и сейчас.       Отвратительно. Взвалить на себя столь малую ответственность и в итоге заставлять других напрягаться и тратить свое время.       Маринетт болезненно сжала стол ноющими пальцами, а потом размашисто расписалась на бирке, подтверждая качество и правильность пошива.       Если у Маринетт представится еще возможность работать хоть раз с командой, она будет с ними в одном помещении, чтобы сразу верно помогать и направлять, а ее глупости на счет внешности и меток могут идти далеко и надолго. Она не только себя таким образом подставляет, но и команду, вынужденную разбираться в ее мыслях и лишь по письму определять, что она имела в виду, когда перешивала, да что нужно исправлять самим.       Для того, чтобы этой фигни больше не повторялось, нужно уже открыть лицо и искренне улыбнуться миру.       А свои исковерканные руки по самому холодному в мире соулмейту она вовсе не обязана раскрывать вместе с настоящим именем.       Маринетт хмыкнула, подходя к следующему образу. Вот уж, самая настоящая метафора, чужой ледяной взор таким огнем разгорается по коже. И смеяться, и плакать пора.       Убила кузнец судеб на оставшиеся работы чуть больше двух часов, не став практически ничего менять. Она оставила на одном из столов свою рабочую почту, которые те и так знали, но сделала подпись, что с любым вопросом они могут писать и днем, а она постарается ответить.       А еще извинилась, что им приходится работать в таких непонятных условиях.       На следующий день утром пришел короткий ответ, что команду, в принципе все устраивает, а отдельной благодарностью они могут высказать то, что в работе до этого им хотя бы не надо было бояться разговаривать или дышать громко, чтобы чьи-то ледяные глаза не уничтожили их грешные души в ту же секунду.       Чьи бы это?       Юмористы.       Маринетт хихикнула, собираясь в мастерскую.       Закинув в сумку обезболивающее, на котором теперь сидела не переставая, она вышла, счастливо улыбаясь.       Таблетки еще действуют, так как с момента начала «терапии» прошло не так много времени, пока есть эта фора, дышать можно не перебоями, в боли прижимая к груди исковерканные руки.       А вечер в тот день прошел на удивление тихо, Габриель перебирал какие-то бумаги и писал в ноутбуке с ней на одной кухне, а Маринетт тихо, пытаясь не отвлекать от работы, ела свое рагу и исподтишка вглядывалась в уставшие черты человека напротив, пытаясь отыскать однозначный ответ внутри себя.       Она узнала, что Габриелю сорок — это практически в два раза больше, чем ей самой. Адриан проболтался, что был ранним, а потому не ожидаемым сложным ребенком, из-за которого отцу пришлось сразу пойти работать и быстро вставать на ноги самому, поднимая большое количество заказов разом.       Но, смотря на полностью погруженного в дела Агреста, Маринетт правда могла почувствовать, что природа вовсе не заставляет ее рожать детей для этого человека. Некое душевное спокойствие от того, что они работают вместе, уже доказывает ее стремление к схожести с ним.       И потом, она всю жизнь хотела быть похожей на него. Гениальностью, упорством и легендарностью.       А главное — страстью в создании. В сокрушительной силе созидания образов, когда под руками воссоздается нечто невообразимое, но видимое сначала только тебе.       Маринетт смотрела и не могла себе ответить, чего именно она теперь хочет от Агреста-старшего, зная, что он ее соулмейт. То, что происходит за закрытыми дверями спальни для нее вовсе не секрет, но представлять, что сам Габриель подхватит ее под бедра и жарко прислонит к стене, нависая всем телом для поцелуя — было как-то неправильно и иллюзорно настолько, что никаких мыслей в возможную реальность такого не возникало.       Но щеки и уши покраснели, а следующие десять минут Маринетт верно всматривалась в свою тарелку, радуясь, что у модельера нет привычки наблюдать за сотрапезником. К счастью для ее самолюбия и гордости.       Она не хочет Габриеля, но иногда метки доказывали обратное.       У таблеток Маринетт оказывается был один очень и очень отвратительный минус — заканчивался обезболивающий эффект резко и без предупреждения. И ни одна врачебная скотина ей об этом сказать не сказала.       Случись это в пятницу или на выходных, то до встречи с Габриелем Маринетт еще смогла бы придумать что-то еще, чтобы помогло бы сдержаться в узде. Да хоть в сухую жрать нимесил, чтобы не рыдать от любого движения. Ведь рядом с объектом природного желания метка вообще была в попытке разорвать каждый капилляр от нетерпения. После двух прошедших ужинов — полностью на подавителях боли — девушка долго пальцами под теплой водой оттирала кровавые подтеки запекшейся крови и пыталась как угодно смягчать свои одноразовые пеленки, намертво вклеившиеся в засохшие кровоточащие глубокие, но тонкие порезы от нескончаемых шипов.       Баюкала руки, моля о прощении за столь эгоистичный поступок. За молчание.       Умоляла их быть менее жестокими, сгорая в огне наказания за глупость, страх и знание, что Габриель-не-ее-совсем-человек. За веру в это.       Жила со своей болью, привыкая к ней с каждым утром заново. – Это больно? – Очень.       С каждым днем ран было все больше. Цветы вскрывали новую кое-как зажившую кожу, чтобы рядом поставить очередной разрез. Иногда сразу поверх. И если бы хоть одна из ран решила бы загноиться, то Маринетт бы просто спрыгнула с крыши. Она уже и так не понимала, для чего это все терпит.       Дюпен-Чен даже не видела меток Габриеля — в интернете их тоже нет — чтобы быть такой уверенной, что он ее соулмейт. Но почему-то сомнений с каждым часом было все меньше.       Сам Адриан ничего о метках отца не знал, но вопросу удивился. На его гордость, он внял просьбе пока ничего не спрашивать, лишь попросил Маринетт быть аккуратнее и поинтересовался, не нужна ли ей помощь.       Интересным уточнением, которое напоследок сказал Агрест-младший было то, что метку его матери он не видел тоже. Родители их все время то ли специально прятали, то ли те были на совершенно не видных глазу местах.       Хотя, тут Агрест неловко замялся в трубке, иногда у него просто появлялись мысли, что родители не соулы. Но не подтвердить, не опровергнуть это он не мог.       Маринетт поблагодарила Адриана и решила, что при любом удобном случае постарается сама выведать у модельера его метку. А завуалировать это она решила тем, что на показе было бы интересно представить народу самих дизайнеров в традиционных костюмах идеи показа.       Эта мысль посетила ее за восемь часов до истерики перед Габриелем и практически отнимающихся рук.       А потом было уже поздно.