Наши сердца больны от любви

      Таблетки отказали в субботу, в десять вечера, когда девушка стояла в центре павильона с половиной уже законченных работ, а ближайшую к этому статусу уже совсем-совсем подготовила для работника. Там только кружева пришить и все.       И останется шесть костюмов за две недели.       Только Маринетт так и не поняла, почему четкий ряд мыслей и образов вдруг насквозь проткнуло каленым железом. Она скорчилась к ногам, обхватила голову руками и беззвучно закричала.       Долго, с хрипом, на выдохе. И каждый вкрученный болевой болт ломал руки.       Это розы.       Маринетт сквозь боль улыбнулась, чуть задирая рукав свитера и приподнимая подкладку.       Кровь.       А боль между тем крючила пальцы и выгибала локти. Наказывала. Железом пах свитер так отчетливо, что Дюпен-Чен чувствовала рвотные позывы. Воздуха не хватало, от бесшумного крика саднило горло. А в барабанные перепонки билось сердце, заглушая мир вокруг.       Так больно не было никогда до этого. Холодные слезы очертили изломанное в крике лицо и впитались в широкие рукава свитера. Маринетт сидела на полу, поджав под себя колени и склонившись вниз, прижимая к себе руки и укрывая их от всего света за своим телом.       Зажатые, между телом и ногами, они словно плакали. Рыдали, страдали, утягивая в эту бездну непрекращающейся горячей боли свою хозяйку. Они были обижены на таблетки, обижены на глухость Маринетт.       Мисс Мари теперь однозначно знала, чего те хотят, но гвозди огня, вставленные в каждый надрез, мешали даже дышать.       Было душно, пахло металлом, холодный пол морозил затекшие ноги, а сердце, шумящее в голове, приносило только шум, не давая сознанию зацепиться хоть за какой звук со стороны жизни.       Потому, когда ее плеча неожиданно коснулась чья-то рука, внутренний шар отчаяния и невыносимой боли схлопнулся. Маринетт, то ли всхлипнув, то ли закричав, провалилась во тьму, теряя всякую связь с реальностью.       Проснулась она, что не поэтично, от того, что ее просто укачало.       Разлепив непослушные слипшиеся глаза и протерев те грубо кулаком, Маринетт слепым мышонком попыталась осмотреться, но яркие цветные пятна, вызывающие еще большую тошноту, застилали любое изображение.       – Я даже знать не хочу, – ого, кажется, Дюпен-Чен научилась на слух различать разные типы холодного раздражения у Агреста-старшего. – Что Вы принимаете и до чего себя довели. – Этот тип голоса можно классифицировать как — я просто везу тебя в лес, где убью и закопаю.       Габриель пылал ненавистью и злостью. Но, все еще ничего не видя, девушка просто повернулась на голос и стала ждать, пока прояснится зрение. Она-то хотела его увидеть.       Розы молчали. Не ныли в ожидании, как всегда до этого, а нежно обхватывали израненные руки мягкими лепестками, спрятав все шипы и жесткие листья. И Маринетт почему-то была уверена, что каждый нераспустившийся бутон сейчас обязательно раскрыт во всей красе.       Почему?       – Как я попала в машину, мистер Агрест? – голос был сорван. Кричать, даже молча, оказывается очень сложно для неразработанных связок. Теперь изо рта вылетал недошепот, грозящийся превратиться в рвущий кашель. А то мало горло рвала.       Но Агрест либо не услышал, либо не стал отвечать. Маринетт же слабо сжала кулаки, ощущая непрекращающееся дрожание, и уточнила вопрос, видя в этом единственно-верное решение.       – Вы меня отнесли, так? – только поэтому розы могли молчать — они дорвались до Агреста, как и хотели. А значит…       Маринетт тихо выдохнула, не прекращая смотреть слепыми глазами на Габриеля. Представить, что он нес ее, как принцессу, не получалось. Но это имело место быть. Вот только тогда из этого следует…       Какой же у него сногсшибательный парфюм. Его концентрат в машине разъедал легкие восторгом.       ...следует, что через пару дней, когда Габриель Агрест решит отстранить ее от работы и они перестанут пересекаться хоть так, метка будет рыдать с еще большей силой, потому что уже чувствовала его рядом. Его руки и прикосновения. Которых точно больше никогда не будет, если их пути разойдутся из-за нескрытой внутренней поломки.       Там, на холодном полу в филиале, между аккуратно сложенных работ и убранных шелков и бисера, она настолько глубоко упала внутрь своей боли, что поняла страшную вещь. Это не мать природа или судьба выбирают соулмейта — это делает метка. Часть самой Маринетт, более дикая и первобытная. Не судьба рисует цветы, а цветы создают судьбу. Но как они могут знать что-то за многие года до встречи душ, было загадкой для нее и всего человечества.       Вот только это было. Эти жестокие розы — неоспоримая часть существования Маринетт, всегда наполненная болью.       Часть, что не выбрала нежного мальчика с мягкой копной пшеничных волос и белоснежной улыбкой. Часть, что выбрала мужчину властного, сильного, оберегающего с той же холодностью и уверенностью. Человека, который никогда не улыбается. Розы избрали гения. И этим цветам вовсе не нужно тридцать лет проработать на него, чтобы осознать свои желания.       Цветы хотят Габриеля. Сейчас. В этой чертовой узкой машине, где все насквозь пропахло его парфюмом и в каждом стекле можно поймать бесчувственный взгляд омутов-глаз.       И метке все равно, что сейчас соулмейт ненавидит Дюпен-Чен за само ее неловкое и неуклюжее существование.       Цветы хотят Габриеля. Им однозначно все равно.       – Не думаю, что в Вашей ситуации полезно сидеть, раскрыв глаза. Хотя это не особо-то и опасно, – Маринетт уже и сама потихоньку осознавала, что пелена, стоящая на глазах, медленно спадает.       – В моей ситуации? – что-то в этой фразе однозначно заставляло начать беспокоиться.       А то тут и так поводов мало.       – У Вас полопались сосуды в обоих глазах, – это было сказано так просто, что Маринетт лишь нервно передернула плечами, а потом медленно прикрыла глаза, аккуратно возвращаясь спиной к сидению и сложив руки на коленях в замок.       Приятно пахло освежителем воздуха в машине и… самим Габриелем. Этот парфюм был все так же бесподобен, а девушка четко ощущала, что от нее воняет кровью. Слишком резкий контраст.       Было мягко и темно. И до дрожи волнующе: протяни руку и прижмись, вот человек — твоя судьба.       – Отвратительно, прям сильно?       – Прилично, – даже с закрытыми глазами Мариннетт была уверена, что Габриель, как и всегда, сейчас сидел лицом к окну, с явным нежеланием отвечая собеседнице. Да и розы уже начинали проявлять недовольство.       Так им и надо. Не приложи они Дюпен-Чен этим вечером болью, ничего бы не произошло.       Ее бы не коснулись.       От нее бы сейчас не отказывались.       – Наслаждайтесь последними минутами вместе, – Маринетт прошептала это на грани слышимости. И, возможно, ей не показалось, что метка в самом деле испуганно притихла.       – Мистер Агрест, простите, мы можем поговорить? – девушка понимала, что голос не дрожит только из-за пережитого стресса, но стоит ли рассказывать ему о том, что ее огромная-агонизирующая метка соулмейтов истерит уже неделю из-за его светлейшей фигуры — не знала.       – Я видел уже достаточно, чтобы прямо сейчас расторгнуть контракт. Что именно Вы хотите сказать? – Маринетт сглотнула, собираясь с мыслями. И коротко, прерывисто ответила:       – Что именно Вас больше всего смущает? Я поясню все.       – Мне из Вас самому вытягивать? – девушке захотелось улыбнуться — настолько ярко она представила, как он приподнял бровь. Прям как Адриан. Они же все-таки кровные и близкие родственники.       «Знаете, я вот думаю рассказать Вам все. У меня тут аномально истеричная метка, она рвет мне руки в мясо и все время хочет, чтобы Вы были рядом. И, знаете, кажется я сама это начинаю хотеть, страшно, правда? Мне двадцать два, Вам сорок, поиграем в семью? Ваш сын — моя первая, единственная за всю жизнь и безответная любовь, а теперь моя метка сделает меня его приемной матерью. И это правда меня волнует. А еще я не знаю, смогу ли научиться жить с этой болью, если Вы сейчас уйдете из моего существования. Навсегда».       Сказала бы Маринетт, если бы при падении приложилась головой. Но тогда она сидела, да и ее явно поймали, а потому оправдания таким глупостям искать не было смысла.       – Я просто не знаю, что именно Вы бы хотели узнать. Что было бы интересно… – вдруг Дюпен-Чен с чистейшей ясностью поняла, что с каждым словом теряет Габриеля все безнадежней. – Хорошо. Я расскажу все. Мистер Агрест, пожалуйста, об этом сейчас никто не знает. Но я не могу потерять Вас, а потому все-все скажу, – пусть думает, что она работу с ним боится потерять. Язык заплетался. Фразы были исковерканы и отвратительны. Да пусть думает, что хочет, отвернувшись в это свое-всегда-окно. Но слушает:       – У меня с шестнадцати очень странная метка. Она все время делает мне больно. Рвет кожу — делает там надрезы, если уточнять. В последнее время она особенно разошлась, – говорить с ним об этом — ну ладно, просто монолог – было удивительно просто, хоть и как-то совсем неправильно. – Я пью сильные обезболивающие, чтобы хоть немного это перекрыть. С чего она так бушует — я не знаю, – от собственной лжи вдруг стало больно. Впервые наказывали не розы, а собственное сердце. Оказывается, ребер в груди достаточно, чтобы стало тошно от каждого удара.       «Хрен его знает, почему, но, кажется, из-за Вас».       «Хрен его знает, почему, но, руки дам на отсечение, из-за Вас, Габриель Агрест. Из-за, сука, Вас».       – То, чему Вы стали случайным свидетелем, лишь обычная часть моей жизни, – так ложь это или нет? Постоянная боль выматывает. От нее устаешь. Морально и физически. – Перестал действовать обезбол. Вот так оно и выходит. Я тоже не ожидала, что меня столь сильно скрутит. Я извиняюсь за то, что Вам пришлось это увидеть, – Маринетт повернулась к мужчине, не решаясь открывать глаза, и кротко склонила голову. В знак мольбы, как принято на ее родине. Она понимала, насколько быстро и сумбурно все звучало, но времени заготовить речь не было, так что как-то так.       Было страшно, ведь если он не поймет, то не соулмейты они вовсе. А она — всего лишь глупая девица, влюбившаяся в ледяного короля. Из множества его поклонниц, однозначно.       – И да, ничего, кроме этих таблеток, я не принимаю, – девушка все-таки решилась открыть глаза. И через наконец прояснившееся зрение поймала чужой взгляд.       Тяжелый, внимательный, немного уставший. Не холодный. Пристальный.       – Вы верите? – она не моргала, внимательно следя за его лицом. Пусть Маринетт сама сейчас выглядит как красноглазое чучело, но его образ, из окон освященный уличными фонарями и яркими огнями города, казался волшебным.       Происходило нечто большее, чем исповедь одной дурочки, не принявшей вовремя таблетку.       Кажется, сердце Маринетт пропустило удар от странной мысли, что она вот-вот почти признается Габриелю. И, что самое странное, правда хочет это сделать.       – Больше да, чем нет, – он кивнул в ответ на вопрос, едва склонив голову в ее сторону.       А Маринетт, не до конца понимая, что творит, но не отворачиваясь от его глаз, плавно оттолкнулась спиной от сидения, садясь ровно, и потянула свитер от талии вверх. Дыхание от этого действия перехватило. Было стыдно и завораживающе.       До дома Агрестов еще около десяти минут, если они едут именно туда. Время есть, но его до отвратительного мало.       Сглотнув, но все-таки стянув свитер через голову, Маринетт осталась перед мужчиной в легкой майке и с темно-синими рукавами на руках. Она специально оставила их там, не вытягивая из нежного плена одного из любимейших творений ручной работы крупной вязки.       Пусть эти рукава, пропитанные запахом металлической крови, станут завесой и ширмой между тем сумасшедшим поступком, что она собиралась совершить, и ее обычной жизнью, наверняка, разлетевшейся вдребезги в следующий момент.       Ткань кололась, напоминая о себе.       Маринетт помнила об этом. Всегда. С шестнадцати.       Габриель смотрел внимательно, а девушка, вновь найдя его глаза своими, тихо прошептала:       – Если потом Вы станете смотреть на меня хоть с одной каплей жалости, то я сама заберу у Вас договор и порву. То, что я сейчас делаю — это доказываю Вам, как сильно мне дорога работа с Вами, – Габриель кивнул, чуть сдвинув брови. Его пристальный взгляд вызывал мурашки по нежной коже поясницы.       А Маринетт, в последний раз втянув в грудь воздуху, одной рукой потянула часть рукава, снимая тот с противоположного плеча. А потом освободила второй. И осталась сидеть в тонкой белой майке и с руками, до самых плеч перемотанными детскими одноразовыми пеленками — за все шесть лет страданий она перепробовала все, но лучше так ничего и не нашла. А эти смешные маленькие песики на обратной стороне комично смотрелись в столь напряженной ситуации.       Мисс Мари на мгновение задержала пальцы на них, незаметно поглаживая и придавая себе необходимой храбрости. Она хотела войти в ледяную прорубь; каждая клеточка организма предчувствовала этот момент и уже была в истерике. Это выбивало воздух из легких заранее, унося сердце в тартарары.       – Вы уверены? – атмосферу из напряженности и желания наконец-все-раскрыть между ними двумя можно было резать тупым ножом. – Я, кажется, да, – Маринетт как-то беспомощно улыбнулась, ожидая ответа от своего соулмейта, которому уже столько раз наврала и, может быть, наврет еще больше.       – Кому угодно сказал бы нет, но сейчас, кажется, стоит ответить обратное, – Агрест хоть и пытался казаться отрешенным, но девушка видела, как и его по неведомой причине затянула таинственность процесса. Его непонятная атмосфера. – Нужно же мне хоть что-то, что я потом смогу рассказать прессе?       Маринетт рассмеялась — скорее от нервов, чем от шутки — а затем счастливо покачала головой, замечая немного дернувшиеся уголки губ напротив.       – У Вас уже мое лицо даже есть, – она еще раз качнула головой, аккуратно открепляя один из пластырей с ладони. – Да и я собиралась выйти без масок и капюшонов на показ. И потом, – Маринетт немного нервно закончила со всеми пластырями на одной ладони и перешла к другой. Дышать потихоньку становилось жарко. – Вы уже много раз меня видели до этого. Даже имя мое произносили. – Кусочки ткани от пальцев отдирались тяжело, они были пропитаны красными каплями. Взрыв боли в филиале явно даром не прошел.       – Где же? – кажется, нервничает, заинтригован и еще немного не понимает, почему его все это и правда так волнует — как так вышло, что он стал, как на ладони, Маринетт и сама не знала. Но его чуть учащенное дыхание обволакивало таким плотным теплом, что хотелось задохнуться в парфюме и умереть на чужих коленочках.       Она и сама понимала, что крыша едет не спеша, но от таких мыслей хотелось только с улыбкой качать головой. Снова.       Машина подъехала к дому, но Агрест знаком приказал водителю удалиться, а потом запер двери в салон. Свет включать не стал. Так и правда было таинственней.       Уютнее.       Маринетт на секунду отвлеклась от своих пластырей, засмотревшись на его профиль, но потом вернулась в реальность, чуть закусив щеку изнутри.       – Ну, раза три точно, может, четыре. Мы виделись всего в двух обстоятельствах, но не единожды, – не правда и не ложь. А пластыри на кистях закончились. И, как назло, бутоны в этот раз на ладонях прятаться не решились.       – Удивительно, но теперь я чувствую необходимость решить эту задачу, – голос Габриеля был ниже, чем обычно. Более грудным и чуть с хрипотцой. Интересно. Маринетт улыбнулась, видя, что сейчас все идет не по плану умного кота. Быть мышкой, пока недосягаемой для когтистой лапы, но крутящейся подле нее — интересно и опасно.       – В девушке должна быть загадка, правда? У Вас как раз две недели на ее решение, кстати. А потом показ, – храбрясь, Дюпен-Чен мягко подцепила край приклеенной подкладки и потянула, впервые за долгое время, кроме случайной сцены с Мишель, специально показывая свою метку. Большую, страшную и такую несчастную.       Это Маринетт чувствовала всю жизнь через боль.       Габриель молчал, пораженный увиденным.       Мисс Мари между тем снимала второй кусочек впитывающей ткани, оголяя левое предплечье. Ткань была мокрой насквозь.       А дальше Дюпен-Чен просто подсела чуть ближе, приподнимая обе конечности, согнутые в локтях, к своему лицу.       – Вот такие они, метки боли, мистер Агрест. Из-за них я не хочу даже лицо кому-то показывать. Иметь такие, однозначно, очень больно, – он и сам видел смазанные подтеки и набухшие капли. Чувствовал тяжелый металлический привкус на языке.       Знал.       И пусть никто об этом никогда не услышит, но вместе со смущением Маринетт испытывала невнятное и непонятное даже ей возбуждение. Ей так хотелось, чтобы он коснулся ее рук, провел пальцами и мягко потянул на себя. Поцеловал каждый бутон. И никогда не отпускал. Хотя бы руки.       Смутившись, она отстранилась, опуская ладони, но продолжая держать их на весу, чтобы не испачкать ничего в салоне благородного цвета слоновой кости.       – Мисс Мари, Вы когда нибудь задумывались о цвете Ваших меток? – она подняла глаза, внимательно всматриваясь в мужчину, что сидел, обернувшись к ней всем корпусом, и внимательно вглядывался в ее лицо:       – Чайная роза — цвет расставания, а точнее, фразы: «Я никогда не забуду Вас». Это цвет верности. Пусть в нашем мире любая метка привязывает нас к его второму обладателю, но почему-то именно у Вас есть дополнительное повторение того, что даже уйдя, Вы никогда не забудете свою вторую половину. С чего бы это? – Маринетт практически не дышала. Она ожидала чего угодно, но не того, что Габриель мягко качнется в ее сторону, оперевшись ладонью о сидение рядом с ее бедром, и будет читать ей лекции полушепотом.       Горячо и жарко. Обжигающе.       Морально была не готова видеть его серьезное лицо так близко, но мужчина смотрел внимательно, словно ждал от нее чего-то. Или искал нечто, знакомое лишь ему, в образе испуганной и удивленной девушки напротив.       А еще она совсем оказалась не подготовлена к тому, что будет очень стыдно, ведь что-что, а почему-то именно поискать значение цветов никогда не приходило ей в голову. Всего-лишь посмотреть их значение. Ведь всегда казалось, что это просто визуально отображение связи.       Идиотка.       Как отображение души может не быть символическим?       – Розовая роза — это символ восхищения, гордости и нежных чувств. Мисс Мари, зря многие думают, что цветок — это лишь красивый способ найти соулмейта. Это история, рассказанная цветом и переплетением нитей. Это сказка на двоих, написанная на всеобщем языке иллюстрации. Это ключ.       Дюпен-Чен хотелось плакать. Ведь все было так глупо и так на поверхности, а еще каждая ее роза восхищения и верности рыдала, желая быть ближе к этому человеку прямо сейчас.       Между тем Габриель снял перчатку и медленно прикоснулся к локтю Маринетт. Она вздрогнула, неверяще всматриваясь в человека напротив.       В голове что-то сломалось, а место, к которому прикоснулся мужчина, обдало кипятком его ладоней.       Голодные розы тянулись к нему, плотно оплетая руку. Сердце билось в голове, каждым ударом дробя мысли на ничего не значащие слоги своего уставшего безумия.       – У моего сына, скорее всего, Вашего ровесника, ромашка — символ чистоты, невинности и искренности. У моей жены же были черные мертвые фиалки — символы смерти. Она пережила своего соулмейта, так и не встретившись с ним, и уже не помнила, какого цвета на самом деле были ее цветы. Знаете, – Маринетт ничего не могла с собой поделать, но она дрожала, ожидая продолжения. А теплые пальцы на локте приносили успокоение разгоряченному телу и одновременного кидали в пучину натянутой нервозности, и, проклятая метка, розы перемещались туда, где он касался, распускаясь под его пальцами.       Маринетт считала удары сердца, сбивалась после первой же цифры и начинала считать вновь. Лишь бы не думать о том, что потеряй равновесие и чуть качнись вперед — и Габриеля Агреста можно будет попросить молчать очень нежным и смущающим способом.       – У Ваших роз много шипов – по старым преданиям, это напоминание о грехе. О том, что Вы наверняка хотите чего-то или кого-то избежать, но потом будете сожалеть. Или же наоборот — уже избегаете и получаете за это наказание.       – Откуда… – пересохшее и все еще надорванное горло болело, но Маринетт продолжила, лишь немного ближе пододвинувшись. – Откуда Вы это знаете о метках?       Габриель сухо усмехнулся, а потом свободной рукой расстегнул первую пуговицу пиджака.       Дюпен-Чен потеряла дыхание, завороженно наблюдая за тем, как он просто-напросто расстегивает пуговицы. Быстро и уверенно, продолжая смотреть на нее внимательным взглядом.       Нельзя было продолжать дышать, если склонившийся над тобой мужчина одурманивающе ярко пахнет парфюмом. Если из его обычно гладко зачесанной прически спадают на лоб несколько прядей, которых так хочется коснуться, и чуть прикрывают ему глаза. Если одна его напряженная кисть находится практически у тебя на бедре, а другой он расстегивает пиджак. Нельзя, если вы дышите воздухом друг друга в салоне машины, мягко освещенным уличными фонарями ровно настолько, чтобы сделать темноту пикантной. Нельзя, если человек рядом с тобой — Габриель Агрест, гений, модельер, отец твоей первой любви и твой чертов соулмейт.       Было ли страшно?       Нет, скорее волнительно. До чертиков в пальцах возмутительно близко.       Далеко.       Что-то непонятное внутри требовало аккуратно прижаться к его губам, пальцами проверяя мягкость и гладкость идеально выбритой щеки. Стянуть с него очки, сесть сверху, на бедра, и целовать до припухшего рта. Доказать, что мышка — тоже охотник.       Упиваться сладостью парфюма, забить в себя этот аромат, поймать стон губами. Подарить свой.       Маринетт вело не хуже алкоголя. Что бы ни делали сейчас с ее организмом розы, она за это их ненавидела. Но не хотеть Агреста до дрожи в коленках это не помогало.       – Я знаю не очень много — какие-нибудь хризантемы или астры меня никогда особо не интересовали. А вот розы — да, лет с шестнадцати однозначно. И потом, когда долго ждешь своего соулмейта, то волей-неволей начинаешь каждое утро всматриваться в рисунок, ожидая увидеть подсказку.       – У Вас розы? – неверяще прошептала Маринетт, словно мог быть еще какой-то ответ.       – Неоспоримо, Мисс Мари. И у меня было достаточно времени, чтобы удостовериться, что это точно, однозначно и бесповоротно розы.       – А… можно? – Маринетт дрожащей рукой словно указала свой вопрос. Габриель, чуть склонив голову, лишь аккуратно опустил плечи, позволяя пиджаку соскользнуть. А потом расстегнул манжеты на левой руке и по локоть оголил руку, закатывая ткань.       Маринетт не верила.       И потом не верила.       Не верила и все тут.       – Синяя роза — цвет таинственности, – негромко произнес Габриель, проводя пальцами по одному из своих цветков. – Я долго думал, что это будет значить в итоге. – Маринетт улыбнулась:       – Все оказалось гораздо прозаичнее?       – Однозначно, вот только загадка так и не решена, помните?       – Мне дышать тяжело, а Вы о загадках, – у Маринетт искренне ехала крыша, потому что встретить своего соулмейта вот так, а потом как бы в шутку узнать, что Габриель по этому поводу думает — до инфаркта неожиданно.       Сердце плавно билось в груди (если частоту ударов сердца колибри можно назвать плавной в истинно Маринетовском исполнении), но почему-то на душе все равно стояло спокойствие. Непривычное, но спокойствие.       Смешанное в чистейший букет с адреналином и возбуждением.       Да, очень спокойна.       – Белая роза — цвет чистоты и согласия.       – И вечной любви, – отстраненно отметила Маринетт, а потом ойкнула, заливаясь краской.       Это было единственное, что она знала о розах — отец всегда дарил белые её матери, повторяя именно эти слова.       Это было единственное, чего говорить, судя по всему, не стоило.