Наши сердца больны от любви

      – Ну так что, мисс Мари, расскажете, кем Вы так восхищаетесь, что готовы уйти и жалеть всю жизнь? – с оголенной рукой, по которой плавно перекатывались розы, точь-в-точь такие, как на руках самой Маринетт, Габриель, склоненный над девушкой, мог вызвать у той только полное слабоумие.       Но Мисс Мари держалась за свое сознание крупицами здравого смысла, еще присутствующего в голове.       – Только после того, как посвятите в секрет чьей-то таинственности, – это было так легко.       Бабочки. Вот бабочки так вообще из живота вырваться пытались, кажется, через рот. Это странное, ничем не передаваемое чувство радости охватывало, мешая дышать.       Через минуту Маринетт поняла, что плачет. А еще через одну, что Габриель очень-очень тихо смеется.       И это было удивительнее всего за весь вечер, как не посмотри.       – Я очень хочу к ним прикоснуться, но боюсь все испачкать, – шепотом призналась Маринетт, надеясь, что он не услышит.       – Могу пригласить Вас в дом, но почему-то не уверен, что в итоге Вы не сбежите, – он смеялся, не вслух, но явно был удивлен не меньше и рад, хоть и скрывал это за толстым слоем напускных отстраненных, но вежливых подколок.       – Никуда я не уйду, – Маринетт вперила на него суровые глаза, важным сиплым шепотом сказав ему это. А потом мягко качнулась вперед, приземляясь губами ему на кончик носа.       Пусть не совсем то, что она хотела, но тоже пойдет.       Засмеявшись, она потянула на себя свитер и быстро надела его, выходя из машины.       – Ваше право, – аккуратно кивнул Габриель, в одно движение откатывая рукав обратно. – Но хочу предупредить, – Маринетт повернулась к нему лицом. Габриель стоял у машины, вольготно прислонившись к двери поясницей.       Сексуален, зараза, хоть глаза выдирай.       Габриель вскинул голову, закидывая назад к прическе лишние пряди, и произнес, не поднимая голоса:       – Играете с огнем, мисс Мари, аккуратнее. Я ведь не подросток.       Вы — кот.       Но, на мгновение полностью став красной и силой воли заставляя свое сознание перестать дорисовывать к этой фразе иллюстрации, Маринетт постаралась казаться не менее уверенной, чувствуя, как ночной вечер аккуратно играет с ее хвостом. Ночь была прекрасна.       – Я знаю сколько Вам, поверьте, у меня было достаточно времени все обдумать.       – Радует Ваша непривычная идея что-то обдумать, очень неожиданно. – Габриель элегантно накинул на плечи пиджак, отстраняясь от машины. Его светлые волосы мягко отражали теплый свет расставленных по территории фонарей, а уверенная походка к Маринетт была в разы более интригующей, чем все, что когда-либо ожидала девушка в стенах этого дома.       – Однако попрошу Вас сегодня быть тише, мой сын решил навестить отчий дом, – Габриель чуть улыбнулся, наблюдая за растерянностью Дюпен-Чен.       А та лишь впервые в жизни окончательно поняла, что теперь ее это совершенно не волнует. О чем она и сказала модельеру. Тот кивнул и пошел в дом, девушка же пошла следом.       Стоп, в каком смысле «тише»?       – Почему розы Вас не ранят? – но вопрос кузнец судеб решила задать другой. Тот, который волновал больше.       – Немного дипломатии решают перипетии даже с метками судьбы.       – Все-таки судьбы?       – Склонен ответить, что да, кто еще мог мне подложить такую… – скажи он свинью, и Маринетт бы обиделась. – Ситуацию?       Однако в коридоре, по пути в кабинет из ванны, где она долго и с ужасом рассматривала свои красные точки в глазах и полуобморочный вид, ее нагнал Адриан. И с нескрываемым удивлением окликнул.       – Маринетт?! Что ты тут делаешь? – девушка неверяще вперилась в него взором, а потом расплылась в улыбке, притягивая друга к объятию.       – Ты потом мне и Алье все-все расскажешь, – через минуту молчания пробурчал юноша, сжимая руки в ответ. Он почему-то вдруг ощутил, что если сейчас начнет пытаться вытянуть из Маринетт хоть какую информацию, то ничегошеньки не получит.       – Обязательно.       После чего она легкой походкой приблизилась к чужой двери, чтобы испуганно ойкнуть, присесть у стены и задрожать от страха.       «Я не подросток».       Ну и чем Дюпен-Чен думала?       Происходящее в голове не укладывалось. Общей мысли и идеи не было пока от слова совсем. Маринетт прекрасно понимала, что надо все обдумать и расставить по полочкам, а потом уже принимать какие бы то ни было действия. Но время решило иначе.       Она уже сейчас сидела рядом с дверью, за которой ждал Габриель. И одному Богу известно, чем они там будут заниматься.       Маринетт вздохнула и аккуратно положила дрожащую ладонь на шероховатую поверхность двери, а потом уронила сверху голову, касаясь лбом прохладной кожи запястья. Глубоко-глубоко вдохнула, закрывая глаза.       Было страшно.       Не рассчитав силу для того, чтобы так же мягко оттолкнуться, мисс Мари слегка приоткрыла дверь, выпуская в коридор полоску неяркого света. Что ж, прав он был, думая, что она захочет сбежать.       Хотя в другую страну, чтобы никогда больше не пересекаться, вряд ли выйдет быстрее, чем восход через шесть часов.       Маринетт мягко проскользнула в комнату, чувствуя сердце между ребер и в ушах. Она дрожащими руками тихо прикрыла за собой дверь, а потом поясницей прислонилась к скрещенным ладоням, так и оставшимися где-то на закрытой двери.       Щеки горели сумасшедшим румянцем.       – Надо же, я думал, Вы так не зайдете, – Габриель говорил тихо, но с нескрываемой насмешкой. Дюпен-Чен оскорбленно вздернула нос, находя обидчика глазами.       Агрест сидел за элегантным письменным столом с какой-то книгой в руках, вальяжно облокачиваясь на спинку стула и закинув одну ногу на другую. На линзах его очков теплый свет от настольный лампы засвечивал половину века, но это не мешало Маринетт всматриваться в глубокий синий чужого взгляда. Это смущало, но не мешало чувствовать себя одновременно неправильно и правильно. Понимать, что совершенное и совершаемое нельзя — льзя.       А еще в комнате Габриеля пахло именно им, как бы это не удивляло девушку. Но въевшийся в кожу чужой парфюм обволакивал, успокаивая. Она привыкла к нему.       Наслаждалась.       И немного тянуло крепким кофе, который стоял перед Габриелем. От чашки поднимался пар — он собирался долго ее ждать.       – Я же обещала, что зайду, – Маринетт мягко оттолкнулась от двери, вставая ровно. Она помнила, что согласилась зайти сюда только под предлогом того, что хочет коснуться меток своего соулмейта. Но нос к носу, в машине, это казалось очень логичным и правильным, сейчас же Маринетт была смущена и взволнована гораздо сильнее, чем ей бы этого хотелось.       А еще этот парфюм, как наркотик, обволакивал разум. Невольно девушка сделала шаг вперед, а потом еще один. Ей хотелось пройтись элегантно, коснуться книжных полок кончиками пальцев, постоять у окна, выходящего на небольшой сад, всмотреться в далекие звезды и невидимую из-за плотных облаков луну. Маринетт хотелось как можно дольше оттянуть момент первого, самого робкого касания, понимая, что дальше пути назад не будет, а сможет ли она не выпустить внутренних демонов, давно и прочно засевших вместе с мыслями о соулмейте голове, Дюпен-Чен не знала.       Кузнец судеб запнулась о ковер, но в глазах Габриеля не было никакой насмешки над ее неуклюжестью. Книга лежала на столе закрытая, а сам мужчина аккуратно сложил кисти рук перед собой, соединяя ладони лишь самыми кончиками пальцев. Он смотрел. Ждал.       Ожидал.       И его на самом деле ой как волновало нахождение соулмейта. Не меньше, чем саму Маринетт. Но девушка, захваченная этим терпеливым, словно робким, ожиданием, шла вперед, ощущая, что с каждым шагом образ мышеловки в голове истончается.       Если она сейчас уйдет, так и не коснувшись чужих рук, то он ничего не сможет с этим сделать, какие бы ловушки потом не выставила судьба.       Дюпен-Чен шла, и эти десять шагов казались размазанными на стометровку. Медленно, выбрав за путеводную нить чужой взгляд, она проходила мимо полок с книгами, окна, интересной картины, камина, стола со множеством фруктов и графином воды. Она прошла мимо всего того, с помощью чего собиралась оттянуть момент близости с самим Габриелем Агрестом, у которого не осталось в голове Маринетт ни одного титула.       Он сейчас просто был ее желанием, и этого хватило для того, чтобы сделать последние два шага и упереться тазовыми костями в столешницу.       Маринетт наклонилась, опираясь ладонями о стол, и внимательно всмотрелась в чужие глаза. Габриель же лишь чуть склонил голову. Молча. Он еще час назад снял с себя пиджак и сейчас остался в брюках и рубашке с закатанными на обеих руках манжетами по локоть. Его переплетенные пальцы спокойно лежали на столе, но прищур с горящими глазами выдавал каждое слово, которое он так и не произнесет сегодня.       Самым сложным было не заработать косоглазие, пытаясь жадно разглядеть вьющиеся розы на чужих руках и утонуть в цвете ее погибели очах.       Маринетт же просто не знала о чем говорить. Зато она знала, что именно хочет сделать.       Здесь и сейчас.       Кузнец судеб выпрямилась, но руки оставила на столе. Критичным взглядом оглядела мягкий и, однозначно, дорогущий ковер под ногами, а потом смела все, что было перед ней, в одну кучу. Которая вместе с кофе, книгой и кучей бумаг полетела на пол, уже в полете приводя друг друга в полную негодность. И когда бумага, пропитанная тяжелым запахом кофе, влажным комом шлепнулась на пол, Маринетт, не поведя и бровью, со всей грацией, на которую была способна, села краем бедра на стол.       Перекинув обе ноги на другую сторону, она заставила Габриеля убрать ладони, уступая ей место. Он молча подчинился. В глазах у мужчины плясало пламя интереса, хоть Агрест и продолжал держать отстраненную маску безразличия на чеканном лице.       Усевшись поудобнее и свесив ноги уже со стороны Габриеля, девушка оказалась почти на целую голову выше модельера. Тот же лишь руки убрал на подлокотники кресла. В остальном Агрест-старший так и остался сидеть близко к столу, всматриваясь в лицо напротив. Икры девушки с обеих сторон касались его бедер, и Маринетт вело от этого гораздо сильнее, чем если бы она перед этим выпила пару бокалов вина.       И с каждой секундой ощущения его тепла — даже через ткань ее джинсов и его брюк — мисс Мари все явственнее чувствовала желание у себя внутри. Коснуться, провести ладонью по волосам, припасть к шее и оставить там красный след от поцелуя.       Чтобы каждая полоса новостей Парижа знала, что теперь этот гордый мужчина, все еще держащий свою маску на последних каплях самообладания, занят. Занят Маринетт Дюпен-Чен.       Но, тут девушка усмехнулась, протягивая руку вперед и аккуратно снимая очки с Габриеля, он пока не знает имени. Пусть помучается — довольно честная плата за то, что она оправдывалась перед ним же за свою метку. Пусть будет так, ведь именно это кажется правильным.       Маринетт, в этот раз действуя аккуратно, мягко сложила дужки очков, откладывая те куда-то в сторону, краем сознания надеясь потом не сбить случайно.       Габриель Агрест смотрел на все это безобразие внимательно, но с уже нескрываемым полувосхищением-полуинтересом. Атмосфера целого мира между двумя людьми кружила голову, вытаскивая на поверхность сознания только те самые потаенные желания любого человека, касательные своего соулмейта.       Маринетт же, завороженно всматриваясь во впервые полностью настоящее без маски лицо Габриеля, подмечала каждую мелочь. Его чуть приоткрытые губы, горячее дыхание, тяжелый взгляд, иногда дрожащие крылья носа, немного сдвинутые брови и пронзительно чистые глаза. Темно-синие, как бездна, в которую неостановимо проваливалась Маринетт, с каждой секундой все глубже и глубже пропадая в трясине.       И этот его запах — купить и опшикать все вещи в мастерской — проникал под кожу, попадая в кровь, и плавил мозг.       Маринетт подняла ладонь, второй продолжая опираться между своих бедер, чтобы оставаться в немного наклоненном к Габриелю состоянии. Если бы мысли могли обжигать, то то, что крутилось тогда в голове Маринет, просто сожгло бы ее ярким пламенем за доли секунды.       И сгорая, она была бы счастлива.       Щека Габриеля Агреста оказалась очень теплой и гладкой на ощупь. Практически шелковой. Маринетт нежно держала на его лице свою кисть, большим пальцем мягко очерчивая те самые скулы, сводящие с ума своей высотой.       Остановись, Габриель Агрест. Это безмолвное и пассивное совращение одной смущенной двадцатидвухлетней девушки.       Продолжай, ведь Маринетт это до одури нравилось.       Протянув вторую ладонь и оставшись балансировать корпусом, девушка обхватила лицо мастера, всматриваясь в него, словно ища ответы на все те вопросы, что с шестнадцати лет неустанно атаковали ее голову.       Ответы там были. Был один, если уточнять.       И от его правдивости горели легкие, лицо и низ живота. И вот с этим Маринетт уже ничего не могла поделать.       Поддавшись какому-то совершенно безумному порыву, девушка чуть ниже съехала со стола тазом, на ощупь пытаясь найти кожаное сидение стула, на котором сидел Агрест.       Когда колени уткнулись в мягкую обивку, то Маринетт просто еще немного пододвинулась к краю, полностью переезжая телом на один стул с Габриелем. На котором катастрофически не хватало места. Но Дюпен-Чен, стоя на коленях по бокам от его бедер и нежно держа его лицо в своих ладонях, знала, что так правильно.       Его лицо все еще было чуть ниже, чем ее.       Совсем немного, но этого хватило, чтобы завороженно наклониться вниз, ощущая, как с перебоями работает сердце, выбивая лишние ребра из грудной клетки. Наклониться вниз и своими губами, еле касаясь, прислониться к краю его не сжатых как обычно губ. Нежно и до того мимолетно, что прекращать это прикосновение-пытку Маринетт не хотела. Самую сладкую пытку в ее жизни.       Ее волосы плавно соскальзывали с плеч, потихоньку укрывая их с Габриелем от всего мира своим иссиня-черным шелковым полотном.       Кузнец судеб, сжимая бедрами и руками самое дорогое, что неожиданно появилось в ее жизни, прикрыла глаза, растворяясь в нежности давным-давно запрещенных самой себе прикосновений.       Агрест, что-то неразборчивое пробормотав сквозь сжатые зубы, тихо и рвано выдохнул, обдавая Маринетт горячим дыханием, а потом повернул к ней голову, касаясь губ напрямую. Ладони мужчины, до того лежавшие на подлокотниках, сначала нежно коснулись поясницы девушки, оглаживая всеми пальцами, а потом властно надавили, вынуждая сесть на его колени.       Маринетт, не прекращая целомудренного поцелуя, задохнулась от сплетающего внутренности кома жара, но подчинилась, отдавая себя в руки своего соулмейта.       Между тем Габриель, за мгновение разорвав поцелуй и неожиданно лукаво улыбнувшись, наоборот чуть отклонил Маринетт от себя, удерживая девушку за талию. Она было подалась снова к нему, но твердые и уверенные пальцы помешали склониться обратно, потому девушка обиженно закусила щеку изнутри, все еще не понимая, что не так.       Вообще плохо соображая, если уточнять.       А Габриель сухо и безмолвно смеялся, смотря в ее горящие глаза. Хоть даже и у него самого едва-едва порозовели щеки:       – Вы хотели коснуться моих меток, – он говорил шепотом, по-кошачьи склонив голову и смотря на приходящую в себя Маринетт. Он улыбался и даже не скрывал это. – И потом, – Габриель откинул голову на спинку сидения, рассматривая девушку через полуприкрытые веки. – Если так продолжится, то осмысленно с Вами мы разговаривать будем уже только утром.       Маринетт не поняла. Подумала немного, аккуратно переместив одну свою ладонь на его плечо.       Маринетт подумала еще раз и покраснела, опуская голову и пряча глаза за спадающими волосами.       – Метки так метки, – тихо прошептала она, резким взмахом головы закидывая мешающую обзору прядь волос. Как бы там ни было, вторую ладонь Маринетт тоже убрала, проскользнув пальцами вниз по напряженной шее и добившись незначительного движения кадыка и еще одного предостерегающего взгляда.       И той самой ладонью Дюпен-Чен так же аккуратно пальцами перебежала по плечу мужчины, переходя на предплечье и скользя к локтю. Но перед цветами в нерешительности замерла.       Хотя уже давно казалось, что пути назад нет. И об этом вовсе не говорили бедра, обхватывающие чужие ноги, чтобы сидеть было удобно. Не говорили руки, лежащие на теле. Не говорили губы и глаза.       Это говорило сердце и цветущая метка — и Маринетт верила и понимала, что никогда не сможет уйти, оставив все это за своей спиной. А мысль, что она почти совсем недавно от всего этого заранее отказалась, неприятно скребла в носу, вызывая желание шмыгнуть, стыдливо пряча глаза.       Ладонь мисс Мари нежно легла на правую руку соулмейта, обхватывая ту и чуть приподнимая, чтобы было проще видеть. Эти белые и синие розы оплетали всю кожу и перемешивались стеблями, поближе к Маринетт вытягивая бутоны.       Она засмеялась, зная, что ее сейчас делают ровно тоже самое.       Метка не плакала и не смеялась, она просто нежилась в том, что двое касаются друг друга без прежней холодности и недопонимания. Это казалось самым правильным ощущением за последние несколько лет точно.       Маринетт, памятуя о собственных желаниях, подняла руку Габриеля чуть ближе и аккуратно поцеловала первый белый бутон. Цветок неверяще шевельнулся, а потом быстро распахнулся, становясь ослепительно белым.       Прекрасным.       Агрест спрятал глаза в другой руке, прислонив сгиб локтя к переносице. Его грудная клетка резко поднялась в такт сбитому дыханию.       Нежно распустив еще несколько бутонов, Маринетт не удержалась, и потянулась к столь маняще открытой шее, касаясь губами напряженной артерии.       Агрест явно, но очень тихо проматерился, отнимая руку от горящих глаз и с негодованием смотря на девушку. Та пожала плечами, наслаждаясь этим непривычным видом, что открывался ей на возбужденного и одновременно недовольного Агреста-старшего. Тот выдыхал сквозь зубы, ощутимо сжимая в ладонях тонкую девичью талию.       – Вы же доиграетесь, – с хрипотцой произнес он, откидывая со лба выбившиеся из прически волосы. Маринетт же сама потянулась вперед, аккуратно перебирая шелковые пряди и заправляя их обратно, но на самом деле лишь больше превращая остатки прически в мягкий домашний беспорядок.       – Я может и доиграюсь, но жалеть об этом точно не буду, – Дюпен-Чен внимательно посмотрела в чужие глаза, не отрывая рук от волос.       – Зато я вряд ли себе это прощу, – ладони Габриеля мягко поглаживали пальцами нежную кожу, забравшись под футболку. От горячих и нежных прикосновений Маринетт немного прогнулась вперед, наслаждаясь лаской.       – Отчего же? – она оперлась чуть ниже локтей руками о его плечи, оказавшись перед его лицом практически нос к носу.       – Оттого, что прекрасно помню, как кое-кто падает в обмороки от недоедания, – он и осуждал, и волновался одновременно.       А Маринетт счастливо улыбалась, пропадая в бездне его глаз, куда заглянула лишь для секундного наслаждения. Оторваться же оказалось просто невозможно. Единственная бездна, в которую она была согласна прыгать каждый раз самостоятельно. Тонуть, захлебываясь в эмоциях. В нем.       – Все будет хорошо, – уверенно прошептала девушка, немного сжимая бедра и переплетая свои пальцы у Габриеля на затылке. – Все будет хорошо, – мягко произнесла она ему прямо в губы, в который раз за вечер не удержавшись от соблазна прикоснуться к своему соулмейту.       – Ошибаетесь, – последнее, что смог осуждающе выдохнуть Агрест перед тем, как прижать ее к себе и поцеловать по-настоящему.       Когда же воздуха им перестало хватать, Маринетт уткнулась лбом Габриелю в сгиб между шеей и плечом, тяжело переводя дух, а потом просто счастливо рассмеялась, устраиваясь поудобнее. Она перекинула обе ноги через его правое бедро и всем телом прильнула к чужой, тяжело поднимающейся и опускающейся груди, не расцепляя рук позади его шеи. Агрест же обнимал Маринетт обеими руками, прижимая ту к себе, а щекой мягко касался ее волос.       Девушка все еще тихо смеялась, елозя как мышка, но убаюкиваясь от чувства тепла вокруг и внутри себя. Она счастливо, едва-едва касаясь пальцами, поглаживала волосы на затылке у Габриеля и грудью чувствовала его напряженный торс сквозь ткань рубашки. Своей и его.       Было так тепло и уютно, что Маринетт позволила себе прикрыть глаза, вдыхая парфюм, неожиданно ставший частью ее собственной жизни.       Габриель чуть сильнее сжал руки, не принося дискомфорта, а скорее создавая ощущение полной защиты. Мужчина коротко выдохнул, обдавая часть уха Маринетт горячим дыханием, а после незаметно для девушки улыбнулся, прикрывая глаза.       Обо всем думать они будут завтра. Когда сердца перестанут биться в унисон, мешая мыслям.