Наши сердца больны от любви

      – Мистер Агрест, – повторила Маринетт еще раз, вытягивая из его пальцев книгу и карандаш. Габриель послушно отпустил предметы, с нескрываемым интересом рассматривая раскрасневшееся лицо девушки.       – Мисс Мари? – так же еще раз продублировал он, немного приподнимаясь в кресле, чтобы сесть ровнее.       – Вы меня бесите, – неожиданно для самой себя произнесла девушка, смотря в гривуазные глаза напротив. Габриель удивленно приподнял брови, располагая ладони на подлокотниках.       – Чем же? – он выжидательно склонил голову.       Маринетт открыла рот, сильнее покраснела и закрыла. Вскинула на него горящие глаза, громко выдохнула и ткнулась носом ему в плечо. Хмыкнув, Габриель одной ладонью погладил ее напряженную спину, откинув голову на спинку стула.       – Я не знаю, как это сказать, – слаборазборчиво прошептала ему в ткань пиджака Дюпен-Чен, подойдя ближе и держась за его грудь руками. Но Агрест услышал, слабо пожав плечами. – Вы меня что, совсем-совсем не хотите?       Рука, поглаживающая спину Маринетт, замерла, а сам Габриель удивленно повернул голову в сторону девушки, даже не зная, что ответить.       Не ожидал, что она решится.       – Вы на редкость не прозорливы, – в итоге прошептал он, присоединив к первой руке вторую. Он неспешно перебирал пальцами по ее спине, наслаждаясь прикосновениями через ткань футболки, в которой она была.       Метки на руках Маринетт немного заныли, выявляя протест словам носителя.       – Я на редкость возмущена, – говорить ему в плечо оказалось до ужаса удобно — он не видел горящих щек. Да и не так стыдно, если не смотреть в пристальные и словно играющиеся глаза. Хоть сердце и билось так громко, что Маринетт была уверенна — Габриель прекрасно слышит это.       – Я оскорбил Вас чем-то, мисс Мари? – она знала, что он сейчас улыбается, но ничего с тем возмущением, растущим внутри, сделать не могла.       – Хватит, – как бы не было удобно у него на плече — правда надо прекращать мямлить. Ее неспособность говорить о проблеме создала слабость, которую этот хитрый кот продолжал обыгрывать, как какую-то комедию погорелого театра.       – Как скажете, – Габриель поднял обе руки от спины Маринетт, не сводя с нее заинтересованного взгляда.       Ему правда было до ужаса интересно, как далеко она сможет зайти сама.       – Я не об этом, – стыдливо прошептала девушка, жутким холодом ощущая те места, которых больше не касались его пальцы. Но, как только ладони вернулись на свое место, она благодарно кивнула и продолжила:       – Я хочу,.. – тут она запнулась, не зная, как это выговорить.       Агрест смотрел серьезно, но молча. Ждал.       Далеко-далеко в глубине души наслаждаясь происходящим.       – Я хочу, – вновь начала она, но моментально сконфузилась все-таки утыкаясь ему головой в грудь, сильно скрючив спину. – Вас хочу.       – Смелое заявление, – Габриель продолжал поглаживать сгорбленную спину. Нежно очерчивал выступающие лопатки и позвонки — худобу не убрали даже его старания в течение трех недель подряд накормить девушку. – Мне, конечно, лестно и все такое. Но я против.       – Да почему же?! – Маринетт вскинулась и упрямо вперилась взглядом в чужие очи. – Почему? Я что, маленькая или некрасивая?! – она прекрасно чувствовала, как начинает задыхаться от этих мыслей, да еще и лицо пекло так, словно она его обожгла. Но, раз она начала, то надо договорить.       – Я так не считаю, – Агрест-старший покачал головой, но ничего больше говорить не стал.       – Тогда почему? – девушка перешла на шепот, склонившись к лицу Габриеля и ловя его немного ускорившееся горячее дыхание. Вглядываясь в зеркала чужой души, в которых сейчас отражалась только она.       – Потому что с Вами я этого не хочу, – Маринетт с силой зажмурилась и выдавила последний вопрос:       – Тогда почему хочу я? – с надрывом и с этой затаенной мольбой. Со сладко замирающим сердцем, прекрасно чувствующим, что кого-то обводят вокруг пальца. Потешаются, правда, уже и не совсем по-доброму. А розы вились по пальцам. Если б цветы могли шипеть, то давно бы заполнили всю комнату этим свистящим звуком. Метка сама не понимала, по какой причине ею предначертанная половина так отдалена. Непозволительно отдалена от той черты, после которой с двух людей слетает одежда.       Правда ведь — такое отношение до ужаса оскорбительно. Но кололи почему-то эти глупые розы именно пальцы Маринетт, а не Габриеля.       Хотя того, что творилось с его цветами, девушка даже не смогла бы угадать. Опытные цветы прошивали осколками недовольства кисти рук изнутри, вынуждая продолжать касаться.       Не пачкая рубашки — старая договоренность метки и мастера.       Той шутки с прекращением прикосновений они тоже не оценили.       – Мисс Мари,.. – Маринетт приложила палец к губам Габриеля, заставляя своего соулмейта замолчать.       Достал.       – Габриель Агрест, моя дражайшая половинка, как Вы умудряетесь быть столь холодным даже сейчас? – когда ее бьет крупная дрожь от нервов и так не слушаются пальцы, касающиеся его лица. Его губ, чуть приоткрытых.       Агрест мягко обхватил губами палец, лежащий на них. Обхватил и немного прикусил клыками, внимательно смотря на девушку. Эта игра вызывала в нем жуткое желание как можно дольше загонять свою добычу.       Кот, играющий с мышкой.       Маринетт дернулась, но ладонь не убрала.       – Я думаю о том, чтобы изнасиловать Вас прямо здесь, – медленно произнесла она, заглядывая в глаза напротив. Выжигая каждую букву у себя на сердце и всматриваясь в то, как эти слова отражаются в чужом взгляде. А в вечном льде отражалось пламя, в котором сгорала сама Маринетт.       Габриель, мягко проведя языком по напряженному пальцу, отпустил его и, выждав минуту тишины меж их лицами, спокойно произнес:       – Пока Вы думаете, – мужчина уверенно обхватил талию Маринетт горячими ладонями и твердо оттянул на себя, вынуждая ту практически касаться его носа своим. – Я вовсю сдерживаюсь.       Для удобства оперевшись руками о его грудь, девушка счастливо улыбнулась, чувствуя, как нервно бежит по венам кровь. Она одной рукой коснулась напряженной шеи соулмейта, плавно обхватывая бьющуюся сонную артерию.       – Зачем? – Маринетт теряла голову. Гормоны, бьющие сразу в мозг, совсем затуманивали сознание. Она лишь ловила губами не свое тяжелое дыхание и уверенно ерзала бедрами, сидя на чужих ногах.       – Потому что Вы не совсем тот человек, с которым я хотел бы все сделать только из-за желания, – Агрест смотрел серьезно, но расширившийся зрачок в его глазах доказывал девушке, что мужчина вовсе не так хорошо держит себя в руках, как бы ему этого не хотелось показывать.       – Как романтично, – мягко прошептала Маринетт, касаясь губами его шеи с противоположной от своей ладони стороны. Габриель резко выдохнул, сильнее сжимая кисти рук. Но это лишь грубее вдавило девушку в его тело.       – Прекратите сейчас же, – потребовал мужчина, против воли откидывая голову назад. Противостоять и розам, и соулмейту, и собственному дезертирскому возбуждению — было до скрежета в зубах сложно.       – И не подумаю, – мелодично выдохнула Дюпен-Чен, возвращаясь к его шее, так зазывно оголенной.       Целовать ее, невесомо касаясь напряженных связок, казалось правильно. Правильно настолько, что даже мысли не возникало о том, чтобы поставить пару засосов, вынуждая этого гордого мужчину завтра прийти в шарфе на их показ. Хотя лучше бы не прятал.       Маринетт мягко провела пальцами по мужской руке, дразня его розы. Она как никто другой знала, насколько те нетерпеливы.       Габриель Агрест перехватил ее ладонь своей и несильно сжал. Потом, стоило девушке на мгновение отвлечься на это прикосновение, опустил голову, закрывая от нее шею.       – Вы непослушная, – прошептал он перед тем, как изящно коснуться губами ее подбородка и неожиданно его легко прикусить. Маринетт ойкнула, но не от боли. Пальцы, мягко сжатые в руках Агреста, дрожали, выдавая за грудной клеткой скрываемый страх.       Желание и страх.       Но парфюм, этот чертов парфюм, проникал в кровь, наполняя легкие. И сносил крышу, пропитывая каждый ее капилляр ядом под названием «Габриель Агрест». Лимитированная коллекция — только для глупых китайских девушек, знающих на родном языке только матерные частушки.       Маринетт свободной рукой сжала ткань его рубашки, безжалостно сминая идеально отглаженную вещь. Идеальную — как все, что окружало Агреста-старшего.       Габриель в последний раз элегантно коснулся губами ее подбородка, чтобы влажно и несдержанно зацеловать линию нижней челюсти и по тонкой и напряженной артерии спуститься вниз. Его ладони, такие, о космос, горячие, сминали ткань футболки, поднимая ее по оголенным ребрам все выше.       Маринетт чувствовала внутри себя обугленные провода, растекающуюся лаву и бесконечные просторы обжигающе горячего песка. Каждое прикосновение к Агресту, как к раскаленному металлу, выжигалось навечно по ее телу, словно клеймо. Девушка задыхалась от кипятка, льющегося по трахее.       Пальцы Габриеля любовно очертили первую пару выступающих ребер, наслаждаясь шелком кожи. Зашли за спину и поднялись выше, замирая на лопатках. Шея от его прикосновений уже горела огнем.       Дюпен-Чен усмирила неслушающиеся пальцы, чтобы перенести их на воротник рубашки. И от неожиданности не сдержала стон, стоило Габриелю вернуться к нежным поцелуям, запечатлев один из них у нее под подбородком. Улыбнувшись, девушка опустила лицо, с закрытыми глазами находя родные губы.       Находя и забирая себе.       Первые три пуговицы рубашки ее соулмейта уже сдались под напором дрожащих ладоней.       – Мистер Агрест, – рвано выдохнула в губы модельеру Маринетт, растягивая до безобразия букву «р» в его фамилии и не замечая, как переходит в нетерпеливый рык. Пуговицы его рубашки оказались непослушными и сами не расстегивались.       – Мисс Мари, – увлеченно прошептал в ответ Габриель, наслаждаясь процессом своего неловкого раздевания. Хоть все еще и понимая, что сегодня не позволит ей дойти до конца.       От бесконечно нежного поцелуя в яремную впадину и одновременного прикосновения ладоней к венериным ямочкам, с последующими до безумства смущающими прикосновениями пальцев ниже, под плотной резинкой штанов — Маринетт честно думала, что умерла. Она цеплялась за Габриеля. Дрожащими руками прикасаясь к его горячей шее и обжигающим плечам. Где под кожей, чья температура расплавляла воздух, чувствовались твердые мышцы человека, так нежно сжимающего ее в своих объятиях.       Яркий румянец на щеках, разметавшиеся волосы, оголенный живот и однозначное желание в глазах — Агрест видел все это и мысленно сравнивал с бесконечно завораживающим ханами. С чем-то до одури азиатским, прекрасным, утонченным, как настоящий зеленый чай. С чем-то таким, что необходимо вкусить и насладиться прямо сейчас.       Мысли, которые должны были помогать держать себя в руках, все время ускользали не в ту сторону.       В какой момент Мари все-таки лишилась футболки и горячие, как Солнце, ладони коснулись ее груди, она уже не вспомнит. То, что никогда-не-сможет передать словами, это только яркий взрыв сверхновой в ту секунду в голове, когда это произошло. Бабочки, сговорившись с розами, запеленали все ее тело в кокон чувствительного огня.       Она плавилась, касаясь холодными пальцами до чужих давно растрепанных волос и ощущая яркие поцелуи на своем теле. Они горели яркими бутонами грубых касаний, оставляющих темнеющие гематомы. Те самые засосы, которые Маринетт ставить не хотела, уже гордо красовались на шее Габриеля.       Чтобы каждый на завтрашнем показе знал, что этот гордый, холодный, обжигающий мужчина занят.       Ею.       Что есть тело, до которого дотрагиваются так, словно оно — последнее его сокровище. Последний глоток воды в пустыне.       И как от этого не могло не вести голову? Правильно. Никак. А потому Маринетт целовала чужие губы, шею, плечи, оставляя мягко-яркие засосы. Пыталась забрать этого человека полностью в себя, прижимаясь к его торсу своей голой грудью. И просто желала быть как можно ближе к этому горячему сосредоточению всех ее скрытых желаний.       Царапать, до ярких полос. Шептать имя на ухо, до мурашек.       Маринетт в данный момент так отчетливо любила этого человека, что становилось страшно. Страшно и радостно от эмоций. Чистых и таких правильных, что сомнений не возникало.       А потому, когда один из их требовательных поцелуев прервала громкая трель входного звонка, девушка счастливо засмеялась, прижимаясь губами к высокому лбу Агреста.       Ее Агреста. Такого неправильного, ледяного, циничного, выверенного. Взрослого до непозволения. Такого неискреннего и скрытного. Такого горячего и желанного.       – Это Алья, я совсем забыла, – хрипло прошептала Маринетт, озорным взглядом осматривая мужчину. А тот выглядел великолепно. В расстегнутой рубашке, с яркими пятнами поцелуев во всех местах, куда она могла дотянуться. С такой идеально разлохмаченной прической, со снятыми очками. С горящими глазами, приоткрытыми зацелованными губами и расширившимися зрачками.       Однако такой гордый, с этой чуть вскинутой головой и внимательным взглядом. Такой до одури невозможно горячий, уверенно касающийся огнем-ладонями ее талии и совершенно не стесняющийся своих ярких поцелуев на ее теле. Знающий, что выглядит до умопомрачительного сексуально в этой чертовой так и не снятой рубашке, с зацелованной шеей и ярко-красными губами, на которых отчетливо видна каждая трещинка от ее требовательным поцелуев-укусов.       Такой родной, с полностью распустившимся букетом прекрасных роз, стремящихся переплестись с ее. Вся комната была пронизана их ароматом, забивающем все запахи, кроме его парфюма.       Маринет выучила каждую его ноту наизусть. Каждый момент его раскрытия до доли секунд.       – Тогда мне надо спрятаться, мисс Мари? – Габриель приподнял одну бровь, гривуазно проведя языком по краю губ.       – Обязательно, – девушка еще раз поцеловала его лицо. На этот раз — в висок. – Только не называйте так больше, прошу.       – А как? – Агрест-старший аккуратно надавил ладонями ей на оголенную талию, вынуждая сесть ровно и вот так, в развратно полуголом состоянии, серьезно разговаривать. – Может быть мисс Мари,.. – он склонился к ее впалому животу. – ...нетт даже согласится быть со мной на «ты»? – он невесомо поцеловал нежную кожу, вынуждая девушку от неожиданности согнуться к его спине, утыкаясь носом в смятую на лопатках рубашку.       Понимать, что он отгадал ее загадку было приятно и не удивительно. Это же Габриель Агрест.       Тепло целующий кожу, выводя горячими губами какие-то заклинания, не меньше. Иначе почему Маринетт опять забыла, как дышать? И этот комок расплавленного огня по позвоночнику точно что-то пироманское, однозначно.       Волшебство. Магия.       Вся эта нежность, бьющая по пальцам, которые нежно перебирали пряди идеально пепельных волос. Оглаживали скулы приподнятого от собственного тела лица. Едва прикасались подушечками к мягким, обычно сдержанно поджатым губам, умеющим дарить такую палитру ощущений.       Маринетт поцеловала своего соулмейта, чтобы глубоко в глубине души окончательно закрепить мысль, что с этим, таким неожиданно любимым человеком она будет всю оставшуюся жизнь.       И это не создавало никаких противоречий, кроме одного. Обычно мужчины предлагают кольцо, не наоборот.       Дюпен-Чен же настолько ярко требовала своего соулмейта быть рядом, насколько ее розы в этот момент упивались близостью. А потому, в последний, самый яркий раз, припав к губам своего Агреста и аккуратно прикусив чужой язык, девушка шустро вскочила с его ног и, не обращая внимания на свою полунаготу, затолкала мужчину в небольшой шкаф у входной двери, закинув туда обувь и его одежду. Пока тот не отошел от потрясения.       А потом сказала то, что вертелось в ее голове минут пять подряд. Растянув губы в яркой улыбке и прослушав смеющуюся-возмущенную тираду, что они прячутся, как школьники, выдала:       – Сиди тихо, Габриель.       В шкафу улыбнулись, сдерживая смех. А потом девушка прикрыла дверцы, громко к входной двери крича:       – Сейча-ас, Алья. Я уже иду.       Осталось придумать, как за две минуты смыть с себя засосы и этот крышесносящий аромат чужого парфюма. Смывать их, кстати, не хотелось.