Другая сторона

      Все меняется, причем очень резко и очень быстро. Со стороны может показаться, что все по-прежнему. Обычный тренировочный процесс на катке, крик с того бортика: «Медведева, это что за выезд? Утку поставь на коньки — лучше выйдет!». Я подъезжаю с виноватым выражением лица, Этери Георгиевна щурит глаза, грозится, а потом лишь качает головой, жестом показывая, чтобы повторила прыжок.       После тренировок мы также иногда едем к Этери Георгиевне домой вместе, пьем чай и слушаем музыку на будущий сезон. Несколько дней назад даже сходили в кино на сказочный фильм.       Только все уже совсем по-другому. Стена между нами еще не выросла, она лишь наступает, обволакивая своим холодным дыханием, несмотря на то, что уже совсем скоро лето.       С момента появления Ильи прошло больше месяца. Теперь Этери Георгиевна всегда с телефоном, отвечая на его сообщения и регулярные звонки. Однажды наклонившись, чтобы помурчать ей в ухо, я случайно увидела кусок переписки: интимные планы и фантазии. Этери Георгиевна от меня слегка отмахивается, отгораживая своей рукой. Больно. Но я успеваю рассмотреть, как она быстро пишет: «А что бы ты хотел попробовать?» Ответа я уже не вижу и не хочу знать. Я даже не хочу думать об этом, потому что мне…мерзко представлять их вместе и то, что он может к ней прикасаться.       Они уже живут вместе. У него еще нет ключа от квартиры, но вечером, после работы, он стоит у подъезда и ждет ее с работы. Утром выносит мусор. Первый раз после их, как я поняла, первой близости, Этери Георгиевна воодушевленно делится этой новостью перед тренировкой:       —Голос его, мне, конечно, не нравится. Он мерзкий. Зато до чего же хорош в постели! — при этих словах она мечтательно прикусывает губы. — А утром вынес мусор, поздоровался с соседями.       Больно. Я срываю каскад, падая на бок, не чувствуя, какой лед холодный и твердый.       В Илье слишком много противоречий и он слишком меня отталкивает с того момента, как я его увидела. Наверное, судить не мне, но он…он не пара моей Этери Георгиевне. Только увидев их вместе и ее отчаянное желание надеть на него костюм мужа, который ему не по плечу, я поняла, насколько она одинока и насколько она в себя больше не верит. Что он ей не подходит, она признает сама.       —Знаешь, мне страшно…—она звонит по телефону и практически час дрожащим голосом рассказывает о том, что у нее на душе. — Я так долго не была с мужчиной…и я привыкла быть одна, мне хорошо быть одной и так…быстро все…- в голосе столько сомнений, что мне хочется обнять ее и согреть. — Ты прости, что я говорю это тебе, девочка…просто все остальные скажут, что он мне не подходит.       Больно.       И что у нее нет к нему любви — признается тоже:       —Я его не люблю, но полюблю….надо задумываться, с кем быть вместе.       Больно. Я молча сглатываю и стараюсь максимально спокойным голосом ее согреть:       —Главное, чтобы вам было хорошо и вы были счастливы. Главное, не то, кто он и какой он, а как относится к вам и что чувствуете вы.       —Я счастлива, да! — она перебивает и отвечает мне порывисто и быстро. Слишком быстро.       Больно. Я слушаю ее и не верю ей. Она всегда говорила, что надо…как в омут с головой. И теперь я вижу, как выглядит этот омут — грязный и смердящий — и прыжок в него.       Теперь когда я прихожу вечером, она всегда несдержанна и взволнованна. Илья в другой комнате, но она постоянно заходит к нему и обращается. Я отчетливо понимаю, что я третья лишняя, что сейчас ее мысли заняты лишь им. И она подтверждает мои чувства каждый раз, когда я начинаю собираться, чтобы уйти, лишь изображая вежливое удивление. Еще нет и восьми против наших обычных полуночи-часа, когда я вызывала такси, но либо неловкое молчание и тишина сообщают, что мне пора, либо это делает она сама:       —Ладно, Женька, давай шуруй уже…       Больно.       Однажды я предложила посмотреть наш фильм. Мы не смотрели его уже несколько месяцев. Этери Георгиевна соглашается:       —Давай, посмотрим немного и пойдешь…       Больно. Я включаю, но перематываю по ее просьбе сцену за сценой. Нашу песню она тоже просит пропустить, переключив сразу на финал. Больно. Мы пропустили нашу песню. Я понимаю — я ей больше не нужна. Смешно, но это так. Когда ей было плохо, грустно и я мчалась через всю Москву просто, чтобы посидеть рядом, подержать за руку…привезти еды в ответ на звонок: «Приедешь?..я так хочу кушать…» — я была нужна. Но зачем Женя теперь?       На катке Этери Георгиевна одна и много рядом, но мне не хватает моей домашней Этери Георгиевны, к которой я прижималась крепко-крепко и которая мне дарила силы и веру в то, что все будет хорошо. Теперь я благодарю даже за возможность приехать.       —Глупости не говори! — Этери Георгиевна возмущается. — Я тебе всегда рада.       —Я соскучилась.       —Так и я тоже! — звучит убедительно и верить….так хочется. — Через несколько часов буду обмазана и под присмотром, но это не влияет на необходимость мурчащей Женьки рядом и наших обычных радостей вдвоем.       Больно. Мурчащая Женька. Женька мурчала.       В один из вечеров я захожу после тренажерного зала к Этери Георгиевне попрощаться в ее кабинет и застаю ее на коленях у Ильи. Она прижимается к нему и гладит по лицу.       —Женька, заходи! — она окликает меня, когда я уже собираюсь тихонько выйти, не потревожив их.       Этери Георгиевна просит Илью подождать на улице. Он выходит покурить, а мы остаемся. Она достает спрятанную в шкафу почти уже пустую бутылку и наливает себе в стакан вина, моментально его осушая.       —Я понимаю, тебе странно видеть меня на коленях мужчины, но….       Больно. Мужчины? Это — мужчина? Но я прикусываю губу и стараюсь улыбнуться:       —Этери Георгиевна, я вас очень люблю и главное, чтобы вы были счастливы…       —Что с тобой? Ты сама не своя — она меня перебивает.       —Ничего…так, свои тараканы, переосмысления…- я стараюсь найти слова.       —Скажи мне!       Но как рассказать о том, что я больше не сплю? Каждую ночь я ворочаюсь в попытках уснуть, ищу положение, перекладываюсь и не могу больше спать. Как сказать, что меня душат слезы настолько, что я стучу кулаком по кровати, стараясь выбить их из себя? Как сказать, что музыка у меня в наушниках теперь играет так громко, чтобы я не слышала собственных криков? Как сказать о том, что я стала принимать успокоительные, чтобы окончательно не сойти с ума?..       И я пытаюсь сказать, потому что молчание — это то, что убивает и разрушает.       —Это все изменения в нашей с вами жизни, но моя склонность к самокопанию, самоанализу и самоедству вывело все на поистине вселенский уровень спилбергского размаха. Я теперь переживаю из-за всего, с одной стороны, и закрываюсь от всего мира — с другой. Нничего не хочется, ничего не можется, ничего не радует, хочется просто сжаться в комочек и забиться навсегда в самый дальний темный угол       —Не ешь себя, это неправильно! — Этери Георгиевна стремительно подходит ко мне и обнимает. — Я тебя люблю и в наших жизнях ничего не поменялось! — чувствую, как она поднимает мне подбородок и вижу устремленные на меня взволнованные глаза.— Слышишь меня? У тебя все только начинается и у нас впереди самый важный год.       Звонит Илья и она быстро целует меня в лоб. Уходит.       Больно.       А самое главное я перестаю верить. Я не верю, когда она говорит, что все будет хорошо. Не верю, когда говорит, что всегда будет рядом. В дуру — как эквивалент «любимая девочка» тоже не верю больше. Не верю даже тогда, когда она подвозит меня после тренировки домой и мы долго сидим в машине и слушаем когда-то понятные нам двоим песни. Хочет ли она слушать их теперь? Имеют ли они для нее смысл?       Она прерывает мои мысли громким шепотом:       —Знаешь, Жень, наверное, дороже тебя на данный момент у меня никого нет…       Больно. Я смотрю в глаза и пытаюсь найти в них мою Этери Георгиевну. Она будто понимает и хватает меня за руку, прижимает мою голову к своей груди.       Я не сопротивляюсь и…хочу верить. Пытаюсь. Она ведь верит в свои слова.       —Давай, Жень, иди уже…— Этери Георгиевна начинает отстраняться спустя несколько мгновений.       —А поцеловать? — я смотрю на нее снизу вверх и чувствую себя совершенно беспомощной и…жалкой.       И она целует меня, трижды, прикасаясь губами к моим губам. Порывисто и легко. В этих поцелуях нет страсти или похоти, в них все естественно и понятно: она не хочет меня терять.       В это я пока еще верю.