Другая сторона

      Этери Георгиевна очень сильно пьяная сидит на своем диване, запрокидывая голову то и дело назад, в борьбе со слабостью и усталостью. Ее глаза прикрыты и она ищет опоры в окружающих предметах. Пьяный, но все же более трезвый, Илья поправляет ее, не давая упасть.       Не помню, зачем я здесь и почему. Вроде бы здесь были еще люди, но все потихоньку ушли, оставляя нас втроем.       Я тоже хотела уйти, но мне не дала Этери Георгиевна.       — Забери меня, забери меня отсюда! — схватила руку и просила, глядя прямо в глаза. — Я не хочу быть с ним…       Я и хотела. Принесла ее обувь и собрала сумку.       — Поехали?       — Нет, я устала…никуда не поеду.       И вот три константы этой бесконечной истории без конца и без края. Этери Георгиевна, пьяная и теряющаяся в своих желаниях. Илья, пьяный и периодически ругающийся.       — Ты что на меня смотришь, как солдат на вошь? — активно жестикулируя, выплевывает в мой адрес.       — Может, потому что именно это перед собой и вижу? — не отводя презрительного взгляда, отвечаю не менее злобно.       Я. Что здесь делаю я?       Это все Этери Георгиевна. Она меня держит.       — Не уходи, не оставляй меня…       И я не могу.       Илья отправляется покурить, а я присаживаюсь рядом. Она тут же обессиленно падает мне в руки, ища в моем плече поддержку для головы. Она не открывает глаза, и буквально заваливает меня на подушки. Я лишь помогаю ей устроиться удобнее, и сама ложусь рядом, не позволяя ей сваливаться с дивана. Этери Георгиевна закидывает на меня ногу, захватывая в плен и не давая пошевелиться.       — Моя Этери Георгиевна… Что же ты делаешь с собой, Этери? — шепчу я куда-то в волосы, нежно перебирая пальцами вдоль головы и тела.       Мы лежим так близко друг к другу, что ее дыхание обжигает. От этого горячего воздуха у меня перехватывает дыхание и я стараюсь немного потянуться, чтобы хоть немного вдохнуть, но при первой же попытке, она ловит меня в кольцо своих рук и прижимает еще ближе, когда казалось бы, уже ближе нельзя.       Я аккуратно натягиваю одной рукой на нас одеяло, укутывая оголенные участки кожи Этери Георгиевны, сопровождая это нежными поглаживаниями, призванными успокоить и защитить. Она не спит, но и не бодрствует, находясь где-то между двумя мирами.       Мне хочется плакать вновь, и я позволяю этим слезам течь по моим щекам. Перед моими глазами то и дело мелькают сцены, как мы были с Этери Георгиевной счастливы вдвоем. Как она возила меня по катку в детстве, как я изображала снежного ангела на снегу, как мы баловались запрещенными роллами, смотрели прокаты великих фигуристов прошлого за чашкой чая, как я прижималась к ней и задавала вопросы, чтобы обязательно получить ответы.       Внезапно мои мысли рассеиваются от горячих поцелуев на моем лице. Этери Георгиевна не открывая глаз, протягивает свои руки к моему лицу и держит его, не выпуская, чтобы вновь и вновь прикасаться к нему своими губами. Я чувствую губы везде: на глазах, с которых уходит влага горечи и боли, на щеках с уже сбежавшими дорожками слез и, наконец, на губах. Этери Георгиевна тянется ко мне, словно стараясь слиться в единое целое. Ее ноги не просто обнимают мои, а буквально укладывают меня под все ее тело. Руки не отпускают, не давая шанса вырваться. Губы ищут мои губы и, несмотря на мои бережные попытки отвернуться, находят, накрывают и сминают в неудержимых ласках. Я слегка приоткрываю глаза и вижу на лице Этери Георгиевны какое-то отчаянное желание. Из ее губ вырывается стон то ли желания, то ли неудовольствия: ее язык встречает преграду в виде моих сомкнутых губ.       — Солнышко мое, не надо, — шепчу я ей, немного отстраняюсь. — Я тебя люблю, но не так.       Она словно просыпается и отпускает меня, отворачиваясь, словно ничего и не было, словно меня тут и нет. Я буквально падаю с дивана от ее движений.       Когда я встаю, вижу перед собой стоящего Илью.       — Ну что, нацелюкались? — спрашивает он.       Я робею, и лишь неловко, спиной, усаживаюсь в кресло. Почему-то мне страшно, а тот факт, что нас застукали, а не просто кто-то — Илья, меня буквально парализует.       — Я…не знаю, это она все, — выдыхаю я, в поисках воздуха и стакана воды.       — Я знаю, что она, — Илья в задумчивости присаживается, протягивая мне стакан. — Слишком она тебя любит, — уже громче говорит он.       — И я ее люблю, — с грустью произношу я.       — Она тебя слишком любит…про тебя все время говорит, — жалуется Илья.       — Ну мы близки, и она мне как мать.       — Она тебя любит больше, чем как дочь!       — Не знаю. Я ее люблю как маму и берегу ее как маму. И не дам ее в обиду. И поверьте, она любит мужчин.       — Ага, как же, — цедит Илья. — Но ты бросила ее!       — Я не бросала ее, — устало повторяю Илье.— И это наше дело.       Интересно, как много он знает? Рассказала ли она свою версию тех событий, в порыве обиды и горечи, додумав историю с аэропортом? И не от Ильи исходила ли эта горячая речь в моей адрес, какая я тварь и предательница? Ведь если он все знал, видя ее отношение ко мне, легче легкого было настроить ее против меня. Моя Этери Георгиевна меня любила и никогда бы не позволила так говорить про меня.       — Бросила, она все мне рассказала, — подтверждает мои домыслы Илья.       У меня нет сил с ним спорить. Я лишь пью воду и обессиленно смотрю на тело Этери Георгиевны, свернувшееся калачиком. А потом происходит то, что еще утром казалось бы удивительным. Несмотря на мою неприязнь, я разговариваю с Ильей.       — У нее же алкоголизм, — сокрушается он. — Так не было, когда мы познакомились. Я вот тоже люблю выпить, но останавливаюсь, а она не может, — с досадой раскрывается Илья.       — Так вы бы помогли ей. Выводили бы ее куда-нибудь. Помогли бы вылечиться. Если любите.       — Буду, буду, — качает головой Илья. — Она же пропадет без меня.       — Я не знаю, как вы живете….       — Нормально мы живем! — Илья разводит руками. — Как все люди.       — Не знаю, как вы живете, — повторяю я. — Но вижу, что она несчастлива.       — Ну, будем работать над этим.       И мы стукаемся нашими кружками — с водой и водкой. Такие два разных человека рядом с нашей Этери Георгиевной. Или моей Этери Георгиевной.       — И смирись, девочка, мы любим друг друга. Она меня любит. Мы половиночки. И никуда я не уйду.       Я, такая спокойная, начинаю закипать, но Этери Георгиевна просыпается.       — Женя, Женечка…       — Да, моя хорошая, — моментально подскакиваю.       — Ты рядом? Не уходи.       Раздосадованный Илья машет рукой, а я просто прошу его.       — Дайте нам побыть вдвоем.       Оставшись наедине, я помогаю ей присесть.       — Включи наш фильм? — просит Этери Георгиевна. — Я так давно не смотрела его с тобой.       Я настраиваю технику и вот мы уже переносимся на морской берег, где бушуют молодость, жизнь, любовь, гармония.       Этери Георгиевна подпевает любимым мелодиям; ее глаза раскрываются и будто снова наполняются жизнью. Я лишь смотрю на нее, с любовью, болью и…преданностью, желая сделать ее счастливой хоть на несколько мгновений.       Этери Георгиевна ловит мой взгляд и, как в первый раз, внезапно хватает меня, откидываясь на подушки и притягивая меня к себе. Ее губы снова начинают искать мои, только еще настойчивее, чем в первый раз. Руками она зарывается в моих волосах, оттягивая клок на затылке. Это вызывает во мне стон, который не удается сдержать. Этери Георгиевна воспринимает это как сигнал и снова идет в наступление.       Я чувствую, как мои губы увлажняются от ее прикосновений. Я чувствую томительную тяжесть, невыносимую истому, наполняющую низ моего живота. Мне кажется, я чувствую свой запах возбуждения, накрывающего меня с головой.       Я лишь повторяю себе: «Она не владеет собой, Женя. Так нельзя, Женя». Мне горько и жалко, я не хочу и хочу одновременно. Я стараюсь отвернуть голову, укладывая ее на грудь Этери Георгиевны. Но она тут же возвращает меня к себе, сначала оттягивая, а затем начиная посасывать нижнюю губу.       Я слышу, как Илья проходит в коридоре. Даже если мне кажется, Этери Георгиевна тоже замирает в том же положении — с ладонью на моей щеке, с рукой, вцепившейся в волосы, губами на расстоянии миллиметров от моих губ. Когда эти призрачные шаги стихают, я вновь чувствую жаркое дыхание, запах алкоголя. Когда Этери Георгиевна прикусывает мою губу, слегка смеясь после этого, я мысленно, а может вслух рычу. Я мысленно прошу ее поймать мой язык и хоть немного пососать его, как я видела в кино. Мне хочется, чтобы ее рука ласкала мою поясницу, проникая под теплый свитер, поглаживая каждый из позвонков. Еще сильнее мне хочется начать двигаться на ее бедре, успокаивая жар, бушующий внутри меня.       В то же время ее язык работает как пропеллер, он кружит вокруг моих губ в поисках входа. Мои губы и кожа вокруг уже мокрые от поглаживаний ее языка. И я сдаюсь. Я лишь слегка приоткрываю губы, позволяя ей проникнуть внутрь. Наши языки встречаются буквально кончиками, но от этого ощущения меня словно молнией ударяет, я вздрагиваю и трепещу от этой настойчивости, нежности, неистового порыва желания Этери Георгиевны, которая дрожит не меньше меня.       Я сжимаю бедра и ищу мысли, за которые можно уцепиться для возвращения в реальность. Я не люблю ее как женщину. Она пьяна и не понимает, что творит. Так нельзя. Это лишь отчаяние. И впереди — Олимпиада.       Наконец я нахожу силы остановить эти дважды сводящие с ума поцелуи: своими мотивами и своей страстью.       Просто поднимаюсь и помогаю ей. И снова смотрю фильм. Ни она, ни я не выдаем произошедшего, слегка стирая следы рукавом своих кофт.       Мы смотрим фильм, но лично я не вижу происходящего. Слишком горячие и острые ощущения наполняют меня. Мы говорим о чем-то отстраненном. Илья не дает забыть о себе, все время перемещаясь между комнатами.       — Какую чушь вы смотрите, — перекрикивая музыку, обращается к нам Илья.       — Не смотри! — гневно отвечает Этери Георгиевна. — Это наш с Женькой фильм.       И Илья, видимо, чтобы его не прогнали, начинает паясничать, перетягивая внимания на себя. Я обращаю внимание, что он в одних джинсах, а верхняя часть туловища у него оголена. Я рассматриваю его тщедушное тельце, наполняясь отвращением к выступающим ребрам и субтильным плечам.       Илья начинает вторить звукам музыки, танцуя перед нами какие-то безумные дикие танцы, раскачиваясь из стороны в сторону. Этери Георгиевна переключается на него и хлопает в ладоши, отбивая ритм.       — Как он веселит меня!       Илья ловит азарт и начинает двигать активнее бедрами, совершая характерные поступательные движения. Не контролируя себя, он начинает реветь, рычать, ускорять ритм, и наконец, срывается в рык, имитирующий достижение блаженства. Этери Георгиевна вторит ему, тоже танцуя, сидя на диване и также завершая этот дикий танец многозначительным глубинным стоном-полувыкриком.       И все это под наш фильм.       Затем Илья подходит к нам, наклоняясь между нами, заставляя меня отпрянуть в сторону. Он начинает целовать Этери Георгиевну, сплетаясь с ней языками.       — Я пойду, Этери Георгиевна, — я встаю, понимая, что здесь мне делать больше нечего.       Но она меня останавливает. Прогоняет Илью и привлекает к себе под бочок, совсем как раньше. Я тяжело дышу и хочу убежать отсюда скорее.       — Вы меня любите?       — Люблю.       — А его — любите?       — Люблю.       — Не верю.       — Люблю!       — А кого любите сильнее?       — Его.       Я дергаюсь и стараюсь вырваться из ее объятий. Но Этери Георгиевна держит меня еще сильнее.       — Глупая, глупая, глупая. Ты моя девочка. Это разное.       — Я хочу уйти!       — Никуда ты не уйдешь.       Я киплю и злюсь. Мне здесь нечего делать. Пусть верит в свою придуманную любовь. Сходит с ума с Ильей. Это дичь какая-то.       — Женька….       Этери Георгиевна укладывает мою голову к себе на колени и смотрит в глаза сверху вниз. Они уже не такие затуманенные как раньше, я не вижу в них того желания или помутнения. Голос звучит твердо и почти спокойно. Но пальцы касаются моей щеки, пробегая и очерчивая контур лица. Ладонь прикасается ко лбу.       — У тебя жар, — пробует губами.       — Тем более, я пойду…— беспомощно стараюсь вырваться я.       — Не уйдешь.       И наклоняется ко мне, целуя вновь. Уже медленно и с оттяжкой, плавно и нежно.       Я позволяю ей это делать.       Сейчас она любит меня, а не Илью.