Я балансирую на грани

Народ, меня что-то так проперло, что я записала письмо Майкла еще и в аудиоформате под музыку. Я, конечно, не по аудиокнигам, и писала на сраный диктофон, но что-то получилось. Надеюсь, понравится. Вот ссылка: https://www.youtube.com/watch?v=hmqCi8FyGJI&feature=youtu.be ______________________________________________________________________________________________________________ Первая неделя в Лос-Анджелесе. По сравнению с этим городом, Новый Орлеан быстро начал казаться Майклу неказистой деревней. Масштабы мегаполиса, воистину, потрясали. Огромный, шумный, похожий на разноцветный улей, в котором активно кипела жизнь. Переступив порог Хоторнской академии, Майкл, наверное, впервые ощутил себя если не на своем месте, то хотя бы не чужим. В этой странной школе его окружали практически такие же мальчишки, которые оказались здесь не от самой хорошей жизни. Огромное количество сирот или же тех, от кого давно отказались родители — это было видно и по общению и по потерянному взгляду, в котором сразу же читались долгие годы проведенные на улице или приюте. Не было ни надменности, ни бахвальства, которые Майкл так опасался встретить, уже наученный опытом пребывания в академии мадам Робишо. Все здесь выглядело предельно строго и ясно, с четким разделением по рангам и уровням. Первое, что сделал Джон Генри, когда привел парня в академию — продемонстрировал его Совету. К удивлению Майкла, его разве что с аплодисментами не встречали. Как будто именно его они ждали на протяжении нескольких долгих лет. Парня подобное внимание не слишком-то радовало, но сделать с этим он ничего не мог. Здесь же ему рассказали о том, что от него все это время скрывала Корделия. О том, насколько мощная и разрушительная сила находится в нем и насколько сильно Ковен боится, что Майкл научится ей пользоваться. Однако, в чем Совет колдунов был солидарен с Верховной — так это с тем, что ни в ком случае нельзя было высвобождать все силы Майкла разом. Велика вероятность, что его хрупкая человеческая оболочка попросту не выдержит такого давления. Совет дал обещание, что по мере освоения Майклом магии, они будут постепенно снимать барьер, чтобы не навредить мальчику, да и всем окружающим в радиусе поражения. Только вот никто из них пока не мог сказать, сколько на это сможет уйти времени. Полгода, год, а может, и не одно десятилетие. Раньше никто с подобным не сталкивался, так что, и прогнозы были смутные. Майкла же, казалось, вся эта возня с его способностями сейчас беспокоила в последнюю очередь. Лишь сойдя с поезда, парень уже порывался развернуться и поехать назад. И, вероятно, так бы он и сделал, если бы мистер Мур основательно не взял его за жабры. За эти несколько дней в пути, Майкл был уже готов на потолок лезть, настолько его начала выгрызать совесть. В голове постоянно прокручивался их последний разговор с Мэллори и с каждым разом парень чувствовал себя все большей скотиной. Какого черта на него нашло? Как он вообще мог такое ляпнуть? Майкла жгла сильная обида на девчонку и в тот момент он не ощущал ничего, кроме желания сделать ей как можно больнее. Только вот стоило ли оно того в итоге? Едва ли. Надо признать, Джон Генри Мур оказался куда влиятельней и жестче в своих решениях, нежели Корделия Гуд, да и поступал намного хитрее. Заметив, как Майкл начал судорожно метаться в сомнениях, не вернуться ли опять в Новый Орлеан, мужчина без промедления утащил его с вокзала, к тому же, еще и незаметно забрав к себе документы парня. Он не оставлял Майкла одного практически ни на минуту, постоянно отвлекая парня чем-то новым. В случае мистера Мура, ему даже к магии прибегать не приходилось, чтобы суметь заговорить кому-то зубы. Оказавшись на огромной территории академии, окруженной густым садом и зелеными холмами вокруг, Майклу казалось, что он до сих пор чувствовал запах цветущих абрикос и вишен, оставшихся в Новом Орлеане, хотя здесь их и близко не росло. Каждое утро парень просыпался с решимостью плюнуть на все и уехать, но Совет колдунов отныне охранял Майкла аки дракон награбленное золото. Все его попытки проваливались с треском, хотя, стоило признаться себе в том, что если бы он действительно захотел уйти — он смог бы это сделать не смотря ни на что. И то, что всякий раз мешало Майклу осуществить задуманное — был самый банальный человеческий стыд. Ему было невыносимо стыдно за собственное свинство, стыдно настолько, что парень не представлял, как вообще сможет посмотреть Мэллори в глаза после всего, что сказал и сделал. Должно быть, сейчас она его, если не ненавидела, то точно презирала и причину для этого он подкинул ей сам. Конечно, Майкл и сам все еще был зол на девушку, за ее бесхребетность и слабость. Но черт возьми, такого она не заслужила. Да и потом, чем парень сейчас был лучше нее, стыдясь вернуться и попросить прощения за сказанное? Майкла теперь невыносимо тошнило всякий раз при взгляде в зеркало. Может, Мэллори и презирала его сейчас, но точно не так сильно, как он сам. Страх наступил парню на горло, не давая сдвинуться с места и он ненавидел себя за это. Да только вот кому теперь от его самобичеваний было легче? Когда в очередной субботней утренней газете Майкл нашел заметку о состоявшейся свадьбе Бертрама Трэверса и Мэллори Уотсон, над Лос-Анджелесом разразилась такая буря, которой здесь не видели, наверное последние полвека. В саду академии повалило и вырвало с корнем практически все вековые деревья, да и само здание после такого урагана пришлось еще долго восстанавливать. Глядя на тусклую фотографию, на которой Мэллори стояла под руку с Трэверсом, Майкл с такой силой шибанул кулаком об стену что переломал себе все пальцы. Одна только мысль, что в этот вечер девушке придется лечь под Трэверса в их первую брачную ночь, была ему отвратительна. И что еще хуже — можно сказать, что Майкл сам же втолкнул Мэллори к нему в постель. Пусть и не буквально, но теперь вина за этот брак была на его совести. В ту ночь Майкл так и не смог уснуть, то нервно бродя по комнате, то начиная биться головой об стену, разбивая лоб до крови. Парень все пытался отогнать от себя омерзительные образы, что рисовало ему воображение, но словно в наказание ему, они виделись все ярче и ярче. Трэверс, сжимающий своими тощими липкими ручонками женское тело, что когда-то принадлежало только ему. Майкл прекрасно помнил тепло и гладкость ее кожи и пряный запах волос, что еще долго оставался на подушке, когда она уходила. Трэверс не должен был заполучить ничего из этого, но теперь он вместо Майкла обладал тем, от чего тот сам отказался. И винить в этом кроме себя было больше некого. Шло время. Лето сменилось дождливой осенью, а вслед пришла и зима. Успехи Майкла в академии за полгода перевели его прямиком на третий уровень, что практически равняло его со всеми колдунами, находящимися в Совете. А ведь его силы, по словам Джона Генри, пока были высвобождены всего-то на процентов на двадцать. Жизнь постепенно входила в более или менее спокойное русло, хоть по ночам Майкл все еще был не состоянии спать спокойно. В один из дней, парень сейчас уж и не мог вспомнить, что его на это сподвигло, он схватился за бумагу и ручку. Несмотря на свои проблемы с письменностью, он начал заставлять себя выводить слова, что уже давно сидели в нем тяжелым грузом. У него так и не хватило храбрости сказать Мэллори их лично, так пусть они останутся хотя бы на бумаге. Наверное, еще ни к чему в своей жизни Майкл не прикладывал таких отчаянных усилий. Даже магия не шла в сравнении с тем, как остервенело он начал бороться со своей дислексией и корявыми руками, что даже одно слово не могли написать ровно и без клякс. Снова и снова из недели в неделю он брался за перьевую ручку, выводя на ней строки, что, как он думал, однажды прочитает и та, кому они предназначались. Зима осталась позади. Наступила душная весна и Майкл с трудом осознавал, что с момента последней встречи с Мэллори минул уже целый год. Парень ловил себя на том, что каждый день пробегал взглядом по всем страницам главных городских газет, надеясь увидеть в них хотя бы одну строчку о ней. Но пока единственные новости, что затрагивали фамилию Трэверс, были посвящены скорому открытию и спуску на воду их грандиозного лайнера, который собирались через год отправить в плавание из Саутгемптона в Нью-Йорк. Тем временем, Майкл делал успехи в своей борьбе с письмом. Почерк парня становился все ровнее, а в тексте почти не встречалось ошибок. Однако, к середине лета в комнате Майкла скопилось уже такое количество не отправленных писем, что ими можно было в течение года топить камин. Каждый раз он писал, будучи уверенным, что уж это письмо он точно отправит по нужному адресу, но в итоге, оно присоединялось к остальным собратьям, которых Майкл хоронил в запертом деревянном ящике стола. Когда парень, наконец, решил отказаться от своего затворничества, в котором держал себя последних полтора года, практически не покидая стен академии, он понемногу начал замечать, что жизнь вокруг все еще продолжалась и даже не утратила способности приносить удовольствие. Как только Майкл начал понемногу выбираться из своей раковины, у него довольно быстро успели появиться друзья. Со временем, в академии его стали ценить не только как талантливого ученика, но и довольно располагающего к себе человека, с которым было приятно провести досуг. Ничего не может длиться вечно. Так и грызущее чувство вины, что терзало Майкла эти долгие месяцы, понемногу стало отступать. На лице парня все чаще стала проявляться улыбка, а гуляя по улицам Лос-Анджелеса он успел вспомнить, что все еще пользовался завидной для многих популярностью у девушек. Спустя полтора года проведенных в отчуждении, Майкл все сильнее стал погружаться в яркую и насыщенную жизнь мегаполиса. Его начало увлекать общение с новыми людьми, с которыми он раньше и не думал, что стал бы дружить. Элитные джентльменские клубы, джаз, театральные постановки, юные актрисы спектаклей и мюзиклов, что вешались ему на шею… все закружилось в пестром вихре, которым Майкл начал искренне наслаждаться. Но спустя полгода прогремела новость, которая потрясла Америку и Британию до глубины души. В середине апреля, судно, о котором так долго кричали газеты, и которое торжественно отправилось в плавание приняв на борт больше двух тысяч человек, потерпело крушение в северной Атлантике. Когда Майкл узнал об этом впервые, ему показалось, что земля разом ушла у него из-под ног. Он знал, кому принадлежал этот лайнер, и кто, скорей всего, должен был находиться на борту. Когда начали публиковать списки погибших и пропавших без вести, парень судорожно вчитывался в череду фамилий, страшась, что рано или поздно найдет среди них имя Мэллори. О девушке в газетах не было ни слова, однако, Майкл, все же, встретил знакомые имена. Элизабет Уотсон и Томас Уотсон — числились погибшими, а вот Бертрам Трэверс, похоже, смог выбраться вполне живым… спрашивается, какого черта? После свершившийся катастрофы у Майкла произошел очередной срыв. Между ним и Джоном Генри случилась крупная ссора. Парень хотел сорваться в Лондон, чтобы удостовериться в том, что Мэллори была жива. Вряд ли бы он даже стал разговаривать с ней, достаточно было просто увидеть, что с девушкой все в порядке. Мистер Мур же, взывал Майкла к здравому смыслу и хладнокровию, вопрошая, почему ему до сих пор есть до этого дело? По его словам, все эти призраки прошлого — были ненужным грузом, что мешал ученику двигаться вперед и подобные затеи не пойдут на пользу ни его обучению, ни всей остальной жизни. В конце концов, все, на что хватило Майкла, это найти в справочниках телефонный номер дома Трэверсов и услышав впервые за два года ее голос, сразу положить трубку. Он был счастлив уже просто тому, что ее труп сейчас не покоился на дне Атлантического моря. И вот прошел еще один год. Майкла, несмотря на статус ученика, официально приняли в Совет за проявленные способности и трудолюбие. Теперь он набирался опыта еще и в политических вопросах, которых у колдунов оказалось куда больше, чем он подозревал. Удивительно, но их представительства растянулись практически по всему земному шару и с каждым годом эта сеть продолжала крепнуть и расти. Помимо этого, по достижению Майком двадцати четырех лет (по какой-то причине, именно этот возраст у колдунов считался полноценным совершеннолетием), он получил свое законное наследство, оставшееся ему от отца. Джон Генри давно упоминал о том, что после смерти Артура, он успел оставить часть ценных бумаг и своих сбережений на хранение в одном из банков Бостона. С помощью связей и влияния Совета, Майкл смог получить то, что завещалось ему по праву рождения и когда он услышал, о каких суммах шла речь, то сначала не поверил своим ушам. Выручка, полученная от ювелирного бизнеса и продажи фабрики Денверов в руки крупной компании, оказалась просто колоссальных размеров. Хоть Майкл эти три года жил на попечительстве академии и все еще считал себя нищим, в один момент стал одним из самых состоятельных молодых людей Лос-Анджелеса. Постепенно, жизнь Майкла Лэнгдона изменилась еще сильнее. С появлением денег пришло и больше свободы действий и больше знакомств. Пару раз, парень даже едва ли не вляпался в серьезные отношения, однако, у него хватило ума понять, что потенциальных невест больше интересовало его наследство, нежели он сам. Обучение подходило к концу и хоть Майкл все еще состоял в Совете, он больше не был обязан жить в стенах академии. Перед парнем встал довольно широкий выбор для покупки своего собственного дома и пока он не был уверен, хотел ли он остаться в Лос-Анджелесе или переехать куда-то еще. Чем больше открывалось возможностей, тем сложнее Майклу было остановиться на чем-то одном. Все шло своим чередом. Жизнь на улице, цирковая труппа Стивена Барна, Новый Орлеан, Ковен и юная Мэллори Уотсон остались далеко позади. Со стороны могло показаться, что Майкл давно забыл об этих эпизодах своей биографии, однако, если копнуть глубже, становилось ясно, что это было не так. Как только парень вступил в права наследства, он связался с одним из колдунов, что представлял Совет на территории Дании. Договорившись о деталях и цене, с его помощью Майклу удалось нанять адвоката, что силой выбил труппу из лап семейства Эмили Хенсон. Они обрели независимость, а у Майкла, пусть и немного, но отлегло от совести. А что же касалось Мэллори… он убеждал себя, что все это давно перегорело и уже потеряло смысл. Их жизни разбежались в разных направлениях и, возможно, это было правильно. Вспоминая сейчас их нелепые планы побега, Майклу становилось даже смешно. Едва ли, из этого получилось бы что-то путное. И все-таки, отчего-то, ящик стола в его комнате до сих пор продолжал полниться письмами… «Я не знаю, какое это уже по счету… Наверное, если бы ты увидела, сколько я уже извел бумаги, пытаясь высказаться, тебе стало бы смешно. Прошло уже четыре года с той весны, когда я видел тебя в последний раз. И, пожалуй, что бы я сейчас ни написал, это будет выглядеть неуместно и глупо. И все же, повторяя это в сотый или уже тысячный раз, я хотел бы сказать тебе «Прости». Знаю, мои извинения уже давно не нужны ни тебе, ни кому-то еще. И ими я уж точно не смогу исправить то, что случилось. Как бы там ни было, мне хочется верить, что твоя жизнь сложилась лучше, чем ты ожидала. Ты куда больше остальных заслуживала право быть счастливой, и я искренне надеюсь, что несмотря ни на что, тебе удалось ей стать. Может, когда-нибудь, мне хватит духу и отправлю в Лондон хотя бы одно из этих писем, а может, и сразу все, если бы только знал, что тебе от этого станет легче. Но о чем я действительно жалею больше всего, так это о том, что я ни разу так и не сказал тебе ни слова о том, что ты для меня значила. Мне казалось, что это будет лишним, а может, я просто слишком боялся говорить об этом вслух. Как и с извинениями, я опоздал с этим на четыре года, и все-таки… я правда любил тебя, Мэллори. Но, увы, недостаточно для того, чтобы наступить себе на горло, вернуться и попросить прощения за боль, с которой я тебя оставил. И уж поверь, себя я ненавижу за это по сей день. Наверное, больше мне уже и нечего сказать. Хотя, потом я наверняка напишу еще пару страниц, которые также вслед за этим письмом пойдут в ящик.» Тяжело вздохнув, Майкл пробежался глазами по строчкам и в конце дописал: «Спокойной ночи, Мэллори. И до завтрашнего письма.»