Молочные глаза

Фу, штаны испачкал.       Хосок разглядывал меня с нечитаемым выражением и молчал уже, кажется, всё то непродолжительное время, которое я находился в его кабинете. Лицо моё расползалось на части по углам комнаты, и смотреть в таком состоянии собеседнику в глаза, мне было крайне неудобно. Было бы от себя мерзко, я бы, скорее, даже обрадовался. Но разговаривать мне попросту не хотелось, слова потеряли не то, что смысл, а целом своё предназначение. Читалось это штампом — Хосок смотрел на меня спокойно, и, кажется, вроде довольно, но ни к кому не относящуюся презрительность в его лице я воспринимал исключительно на свой счёт. Попытки угодить были тупиковой дорогой. - Чонгуки, сюда, - из-за спины, из недр его кабинета, вынырнула ручная собачонка. В ушах немного фонило, чувство реальности было притуплённое, я страшно её переел. Давай, хороший мой — переживи, чтобы тебя не пережевало. - Наш гость немного испачкал штанишки, - Хосок улыбнулся, - Да и диван тоже, - взгляд его бегал по мне, как насекомое, - Помоги ка ему привести себя в порядок, быстро.       Ну, говорю, брюки замарал. И диван ему измазал не успевшими засохнуть облезающими пятнами крови, она осыпалась мелкой треснувшей корочкой у меня на стопах. Когда приехали забирать, подняли меня буквально из лужи, сил отползти дальше десятка сантиметров от чужой растекавшейся месивом головы, я в себе не нашёл. Костюм на мне был сегодня светлый, серый, почти новенький, и поэтому запёкшийся фарш на нём сочился заметными пятнами, прожилками. Кровь, казалось, вытекала из открывшихся по моим ногам ранам. Чонгук подошёл ко мне молча и исполнительно, обстоятельства не были его обязательствами, и поэтому он по привычке потупил взгляд, чтобы не запоминать лица. Только дыхание было у него свистящее, тяжелое, свисавшие на лицо прядки волос колыхались. Я заметил, что вцепился зудящими пальцами в зелёную кожу дивана насквозь, почти вогнал в неё руки. Она надрывно заскрипела и собиралась лопнуть.       Повели меня отмываться в одну из ванных, находящуюся на противоположном конце вытянутого, бесконечно длинного этажа, на пол которого я готов был повалиться в любой момент. Пусть хоть примут за мусор и выбросят в этот же вечер, плевать, у меня в теле не осталось сил, кости были абсолютно жидкие, с функцией чисто декоративной. Я прокусил себе щёку и едва сдержался от того, чтобы не схватиться рукой за стену в тот момент, когда Чонгук обернулся, чтобы проверить, следую ли я всё ещё за ним.       Странное, гнетущее у меня от этого было чувство, смотреть на него мне было неприятно в любой момент, что бы он не делал, да хоть даже существовал. Я слышал, что люди, сбросившие большой вес, не очень то любят разглядывать свои старые фотографии — от этого глаза чешутся. А я плёлся по стенке за переработкой своего организма, давно вышедшей из меня, всего лишь отходы. Я чувствовал себя идиотом от одного его присутствия, сам факт его, как человека, стоял у меня посреди глотки и царапал нёбо. Да ладно, обычный дискомфорт, не худшее, что мне доводилось переживать. Но от одного его присутствия у меня затряслись поджилки, уж слишком он выбрал нужное время и нужное место для появления. Хосок проводил дни нос к носу с моим прошлым, об этом мне думать совсем не хотелось. Восприятие мира у меня осталось всё такое же тёплое, деградировавшее — все вокруг казались мне свиньями, а потому в расход я их пускал, даже не задумываясь. Развитие у меня так и остановилось на приспособленческом уровне паразита.       Ощущения от мальчишки были всё те же — его доверительная наивность в каждом жесте, раздражала меня сейчас даже больше, чем то было раньше, насколько на это хватало физических сил. Помани такого в открытую пасть конфеткой, он и пойдёт без сомнения, и увидит перед собой только сладость. Подобная искренность в людях пугала меня даже больше, чем отталкивала. Вот такие и кидаются с обрывов потому, что свято верят, что смогут летать. Мне стало безудержно интересно, нравится ли ему так работать. Выглядел он в подобной обстановке умиротворенно, но крайне дико, и ладно бы деньги, но кому, как не мне, знать, что с финансами у его семьи проблем быть попросту не могло.       Хотя, честно говоря, всей правда я не знал. С женой Учитель Чон так официально и не разводился, а я никогда не спрашивал его, с чем он оставил свою семью, это было не в моих интересах. В любом случае, на прошедшего через ад и обратно этот пацан мало походил. Не думаю, что хоть минуту в своей жизни он был беден. Я никак не мог понять, что же им двигало, перед кем тут доказывать собственную значимость, я не знал Чонгука, не знал, был ли он способен на азарт. Его витающая в пространстве энергетика глупенького ребёнка теперь казалась маской, и настолько очевидной, что за ней могли стоять абсолютно любые мотивы. Хорошая была, на самом то деле, подходившая Чонгуку, как ни что другое должность — пёсик на побегушках. Именно то, каким я надеялся его увидеть. Такие люди, как он, если их прибрать к рукам вовремя, становились хорошей ступенью, потому что сами лезть выше никогда бы не попытались. - Вот, - он наконец приоткрыл дверь в конце тёмного коридора, я даже вздохнул от облегчения. Сейчас бы разбиться об пол, - Полотенца здесь лежат, если что, крема, спирт, лосьоны… - он запнулся, взгляд на растерянном лице стал сумбурный, бегающий. Я заметил, что кончики его ушей порозовели, - Тебе, может, помощь нужна? Мне стало не по себе. Неужели и вправду так ничего и не понял? Со стороны, мне бы даже было его жалко, честно говоря.       Меня он помнил, это было очевидно. И помнил, судя по смущению, лучше, чем сам был готов в этом признаться. Да и неудивительно, с его увлечением я развлекался, когда он был ещё совсем ребёнком. Может, скорый уход отца из семьи только сильнее закрепил его привязанность. Чонгук показался мне из тех людей, которые во всем отчаянно пытались увидеть хорошее. Но, даже, будь он таким блаженным, неужели, не смог провести очевидные параллели? А, ладно, мне это только на руку. Если мой образ так хорошо сохранился у него в глазах, не составит труда возвести его и до идола. Обычное мелочное желание, в конце концов. От себя я никогда не прятался — простая человеческая способность самоутверждаться. Тираническая натура существовала за счёт регулярной подпитки, найти которую могла в чём и в ком угодно. Садисты по природе своей всеядны, а потому и являются теми, кем являются. Чонгуку я ответил: - Конечно, – мочки его ушей покрылись уже красным.       В ванной меня непреодолимо затошнило. Я сморщился, хоть и попытался это упрятать, хлорированный вычищенный запах был похож на аромат свежевыжатой крови. Над белой с позолотой, ну, конечно, раковиной, в стену влипло гладкое длинное зеркало. Штаны у меня выглядели так, будто я этой кровью обмочился. Чонгук замялся у меня за спиной совсем нерешительно, как то выжидающе. Похоже, привык слышать приказы перед каждым своим действием. Это было ему определенно под стать, что уж там говорить. Правда, я никак не мог посчитать его красивым: несмотря на крупные правильные черты лица, выглядел он побитой потерянной тварью, лишая этим себя всякой человеческой привлекательности. Я усмехнулся про себя, пересилив отвращение — так, наверное, и сам Хосок думал про меня. Раздеться я пытался старательно и не спеша, мешало головокружение. Корки запёкшейся крови с едва слышимым хрустом отламывались с подушечек пальцев, пока я расстегивал пуговицы. Руки снова бесполезные, опять путаются и дрожат. Чонгук, наконец, соблаговолил мне помочь. Устал, наверное, наблюдать за стриптизом со срыванием корост. Рубашку с плеч подхватил аккуратно и пытался не касаться кожи. Мальчишеское его лицо при это едва видимо изменилось. Эмоции он свои так и не приручил, но научился удерживать на поводке — что же, программа минимум. Кожа зудела и чесалась изнутри, и сквозь зеркало я заметил, как его беглый взгляд смущенно прошёлся по вышрамированной горделивой «шлюхе».       Чонгук спешно отвернулся набирать ванную, стоило мне потянуться руками к затянутому ремню. Атмосфера разила школьной неловкостью, заставив меня непроизвольно задуматься о том, был ли у мальчишки хоть кто-нибудь за это время. Бёдра тугие, подтянутые, и накаченный маленький зад. Хосок словами на ветер не кидался, но его ремарка всё равно осталась мне неясной, как и её предназначение. Интересно, насколько он ему был предан? Мальчик показался мне неопытным буквально во всем, до смешного, заманчиво трогательным, перевяжи поводок — и не заметит. Только всё равно казалось, что ведет он так себя исключительно специально, но даже в глупышке может погибать актёр. - Вот, полезай, готово, - он заговорил со мной неформально, и сделал вид, что этого не заметил. Выглядел при этом крайне нерешительно и растерянно, и от этого тотчас мне надоел. Раздражение помогало отвлечься. Стоило закрыть глаза, и с обратной стороны век стекали мясные остатки, бывшие чужие черты лица. Чонгук, всё же, место грел не зря — вёл себя в целом выдержано, только глаза бегали по-тараканьему. Он никак не мог заставить себя смотреть в одну точку, чем я и был возмущен. Ванную он набрал без пены. Горячая вода шипела как конфета на неглубоких ранах. Я растянулся в ней, чуть подогнув и раздвинув ноги, от кончиков пальцев к поверхности поднимались блеклые розовые разводы. Ни двигаться, ни общаться с этим пацаном мне больше не хотелось, он вылакал из меня последние силы. Был он здесь или нет, мне, по большей части, плевать — пусть себе сидит спокойно на краешке ванной, да хоть на моём хую, поебать, лишь бы не мешал. Глаза непроизвольно закрылись, и я почувствовал, что скоро отключусь. - Тебе помочь? - я неохотно приподнялся на локтях, размяв занывшую шею. Чёрные брюки Чонгука чуть вымокли на бедре. - Что, спинку мне натрёшь? - он предсказуемо покраснел, но взгляд так отчаянно уже не отводит. Непроизвольно я подумал о Чимине с его чрезмерными манерами, наверняка, будь он здесь, уже бы полировал мне яйца языком. - А тебе ещё что-то натереть надо? - ну и миленько. Хотя всё равно было видно, что волнуется он как школьник. - Как знаешь, - я даже ему улыбнулся, - Я думал, дамам воспитание не позволяет. Он выдавил смущенную полуулыбку, глядя на меня из-подо лба крайне трогательно, мне это показалось странным. Лицо его было смазливым ровно настолько, чтобы с наличием макияжа превращаться в усреднённую маску. От этого стало совсем жутко. Он очевидно пытался возбудить меня своей беззащитностью. - Правда, давай помогу, - он подложил руку мне под спину, помогая присесть, - Тебе же двигаться тяжело. Он что, меня провоцирует? - Не держи зла на Хосока, - Чонгук омывал грудь мочалкой, неторопливо разглядывая моё тело сквозь воду, - Он же просто ищет выход из ситуации. Похоже, всё выглядело крайне утопично в его глазах. - Я не злюсь, - я откинулся у Чонгука в руках, пока он проходился губкой по плечам и чуть шире расставил ноги, - Это ведь был вопрос времени, - я подглядел за ним, а лицо у него было безразличное. - Намджун идиот, - Чонгук отстранился, звучал крайне нерешительно. Видимо, прощупывал почву, - Думал, что никто не способен его заменить, но он же не государством управлял, честное слово, - он положил мочалку на место. Интересно, пытался так подлизаться, или меня успокоить. Я ему даже не ответил. Болтать с ним было краем абсурда. Чонгук помог мне нарядиться в чистую одежду, действовал уже более уверенно, я решил, он всегда идёт на поводу у своих прихотей. Он даже вдел мне в брюки ремень, застегнув его, и поясница податливо прогнулась, когда я, придерживаясь, положил руку мальчишке на талию.       Хосок разрешил мне на эту ночь остаться в резиденции. Называл меня пару раз по имени, и я заметил, как при этом, Чонгук едва уловимо и облегченно выдыхал. Ребёнок. Нелепостями он был набит под завязку и имел исключительно подхалимскую манеру разговора. Меня провели в одну из комнат на втором этаже, пресную, как и весь дом. Настолько просторную, что по её стенам можно было кататься. За окном уже начинала рассеиваться темнота, а в голове всё взболтали миксером. Мне не хотелось спать, и не захотелось бы ещё ближайшие дней пять. Мальчишка открыл мне дверь, сразу же спешно попытавшись смыться, чтобы дать мне отдохнуть, не мешаться, не попадаться на глаза и бла бла бла. Я окликнул его: - Чонгуки, у вас есть выпить? - кончики его пальцев на ручке двери слегка дрожат.

***

      На первом этаже дома Хосока, в левом крыле располагался двухъярусный бар, под который было отведено отдельное помещение. Уютно было ровно настолько, насколько может быть уютно на атомной бомбе. Стеклянные полки с бутылками алкоголя затонули в зелёной подсветке, неон гоняли сутками напролёт. Единственное, что меня беспокоило — это та странная сука, которая ходит где-то по дому. Прав её я не знал, но почему-то в том, что задерживаться мне надолго она не позволит, даже не сомневался. В людях я разбирался ни плохо, ни хорошо, но она носила человеческую шкуру и делала это почти без стеснения и стыда. Садиться Хосоку на шею мне совсем не хотелось. Возвращаться на лёгких ногах в резиденцию Намджуна тоже желанием не горел, и совсем растерялся. Часть охраны знала о его убийстве заранее, Хосок подметил мою нестабильность и уберёг меня. Впервые мысль о том, что весь его бизнес теперь в моих руках, показалась реальной. От рабских обязанностей это мало освобождало, конечно. Покровительство непосредственно было связано с приниженностью, но руки развязали пока почти достаточно. Чонгук налил мне подкрашенную водку в бокал из-под вина. Белёсая жидкость сгноилась, прилипнув ко дну, из-за насыщенного цвета она была настолько густой, что в ней, кажется, могла застрять рука. Я посмотрел на молоко в стакане. Мой собеседник молчал долго и нудно, очень вымученно. Его болтовня не была мне не нужна даже в качестве заднего фона, и я понял, отчего Хосок так быстро и заполошно пил. Чонгук обречённо выдохнул, и перебрался с вертящегося высоко стула рядом со мной за стойку бармена, разделив нас, и там и оставшись. В голове у меня всё ещё было месиво, сплошная каша — что делать дальше, я не имел ни малейшего понятия. Скоропостижность Хосока имела под собой все основания. Он, похоже, решил загнать меня сразу, как беговую лошадь, сидел и ждал, пока я сломаю себе ноги и упаду, сам же запутавшись в них. Хосок был крайне вредным. Не доверять мне он имел полное право, почти лицензированное: человек, однажды предавший, с легкостью сумеет сделать это и в второй раз.       Чонгук тихо подлил мне снова, молоко плескалось о края стакана, я был почти счастлив, но так обречён. Окружающий меня мир был разложен на клетки, было бы чудно, не будь я таким слепым. Мальчик снова замаячил на фоне нерешительно, в своей глотке душил слова. Наплевать, буду считать его декорацией, своим хвостом — тоже мне, тень отца Гамлета. Разве что молчит, да и давит скорее на самолюбие, чем на совесть, откровенно уж говоря. - Почему ты исчез из школы? – ну, началось.       И что мне было ему на это ответить? Моя приземлённость всегда меня подводила, делая очевидным. Пальцы сжались на тонкой ножке бокала, и я заходил всадить осколки в его лицо. Всё это воняло лицемерно, воняло гнилью, избитая тема начала разлагаться. Оно и понятно, это ведь естественно, с возрастом что угодно перегниет. Его широко распахнутые глаза пахли переработками. А я был убеждён, что в том, что видит — виноват смотрящий. - А ты разве не помнишь, как со мной обращались? - навязчивое предчувствие, что он просто издевался, не покидало меня. Он растянул веки ещё шире и приобрел выражение пристыженности. Ответ знал уже заранее, но всё равно жаждал спросить. Казалось, будто он настойчиво и неумело пытался мне понравиться, и делал это не по своей воле. - Я просто… - дальше говорить он не решался. - Просто что? - я прикончил бокал. - Я думал, с тобой всегда так обходились, - голос его стих к концу предложения. Черты лица смешались в живое человеческое месиво, бурлящее в собственном соке. - Выпей тоже, Чонгук.       Он вздрогнул и послушно развернулся, выудил себе такой же винный бокал, подлив его себе до половины из открытой бутылки. Я не был уверен, что ему можно было пить на работе: выправка была напряженная, он явно ждал, что в любой момент могут зайти в комнату. Но если бы его наказали, я бы не сильно горевал. Я внимательно посмотрел на него, погасив в себе отвращение. Кивнул ему подбородком, чтобы всё выпил до конца. Он отвернулся, прикрыв стакан рукой, и торопливо принялся всё заглатывать, кадык судорожно крупно дёрнулся. Чонгук выпил почти залпом, и развернулся ко мне с таким видом будто ожидал получить похвалу. Меня едва ли не передёрнуло.       Находиться рядом с ним было откровенно неприятно. Воплощение всего того, что я, как считал, оставил позади, спрессованное и утрамбованное в одного человека. Мне хотелось его измазать в этой грязи лицом. Чтобы сам мечтал выпустить собственные кишки изо рта, а потом сам же жрал их, чтобы съел себе всю кожу, обглодал себя до костей, а потом бы давился костями, пока не сгноит себя сам — в такие моменты я понимал, что люди видят, когда на меня смотрят. Это называется пройденный этап. Такое очень болезненно, правда, я это даже в какой-то степени был готов принять, только вот, всё равно не оправдывал — я считал, что вижу людей насквозь, а смотрел только на изнаночную сторону, на которой, как и на любой обратной стороне, были только кишки, отходы и грязь.       Я думал о своём прошлом, на самом деле, часто, гораздо чаще, чем хотелось бы в этом признаваться. Будто считал, что если сумею найти всему на свете объяснения, это поможет мне со всем же смириться. Получалось, что просто копался в гнилье, слепо веря, что чем глубже зароюсь, тем быстрее найду его источник. Пришлось погружаться с головой. Одного я понять так и мог: кем же были мои родители? Я был в этом убеждён — никогда плохой человек не станет хорошим отцом. - Прости, - он тихонько засопел носом, видимо, успев опьянеть с одного бокала. Хотя, с царской водки то. - За что извиняешь? Ты ведь прав, - я откинулся на спинку стула, рассматривая его реакцию. Чонгук только замахал рукой перед носом и ещё раз сипло повторил: - Прости, – молочная хрупкая кожа пошла пятнами, – Прости. В зелёной темноте мне показалось, что он слегка всхлипывал. Взгляд у него был жидкий, расплывчатый, а глаза на мокром месте. - Я просто эгоист, - он стиснул пальчиками рукава пиджака, - Тогда ничего не понял, ещё и сейчас спрашиваю, - он виновато потупил взгляд, от чего мне даже стало сомнительно приятно. - Ну, ты имеешь полное право злиться, - у него было повинное, жаждущее одобрения лицо, - Я же просто сбежал, - ни один мускул на лице мальчишки не дрогнул, и он только согласно в ответ закивал. - Не имею я права злиться, - он замотал головой, - Сам бы просто в петлю полез в такой ситуации, - он утёр красненький нос рукавом, - При том сразу же. Глаза у Чонгука были расфокусированные, потерянные, но удерживался он в весьма стабильном состоянии. А, значит, любые проблемы до сих пор воспринимал как ребёнок — не до конца осознавая их суть. - Мне тогда просто казалось, что все меня бросили, - на лице его не было ни тени ко мне презрения, а ведь чем больше пытаешься такое скрыть, тем больше сквозь кожу сочится, со всех щелей лезет. Он и вправду абсолютно ничего не знал, - Когда отец ушёл от нас, мать со мной на корейском разговаривать совсем перестала, всё на японском, а со мной так только в детстве общались. Пришлось вспоминать всё по новой, а сейчас заново на корейский переучиваться. Мечтательный его взгляд врезался в потолок. - Я думал, меня тоже в школе травить начнут. Даже хотел больше, наверное, – он почти упал на барную стойку, на локтях наклоняясь ко мне. Его дыхание скользило по щекам, а Чонгук будто и не заметил напряжения на моём лице, - Я… мне так жаль, а… - он запнулся. Видимо, побоялся назвать меня по имени, и только вздохнул, - … ты не представляешь. - Жаль? – я не понял его, - За что же? - Молочные глаза, - он поднял виноватый взгляд. Слова эти были вбиты мне гвоздями в позвоночник, - Я узнал только потом, что они так дразнились — а сам, получается, тебя всё это время гнилью называл, - он грустно рассмеялся, - Слишком уж красиво звучало. Я просто отмахнулся рукой. Не бери в голову. Его подвластный взгляд мне хотелось намотать себе на кулак. - Да я не только за это хотел извиниться, на самом то деле, - голос его стих, приходилось прислушиваться, - Я Господину Хосоку рассказывал. Ну, про школу, про глаза. Я почувствовал, как на мою шею надели капкан. - Говоришь, твой отец ушёл из семьи? – он вздрогнул. - Злишься? – он виновато посмотрел на меня исподлобья, и попытался взять меня за руку, прежде чем я непроизвольно её вырвал. Почему он решил, что может трогать меня? - Расскажи, почему он ушёл, – мне пришлось повторить. Некоторое время он молчал, переваривая слова во рту. - Я не знаю, - он вздохнул, а его задумчивость сфальшивила, - Ни со мной, ни с матерью, у него до последнего не было никаких проблем. Мы и не ссорились особо никогда, - Чонгук натянуто постарался улыбнуться, и улыбка эта затрещала по швам, - Он, наверное, тот, кого можно назвать образцовым отцом. Я непроизвольно засмеялся в ответ. Чонгук тоже улыбался. - Так что в один день мой идеальный отец просто собрал все вещи и ушел, идиллия рухнула. Знаешь, я бы, возможно, и не ныл так, рассказывая об этом, если бы напоследок он оставил хотя бы записку или вроде того. Он, правда, пытался походить на человека, который умеет прощаться – сказал мне тогда, что презирает сам факт моего существования. Но всё это казалось таким беспричинным, что даже не задело меня. Омерзительные слова, если не знать, что он сам перед собой ими оправдывался. Не задело, как же. Так и застрял в своей потребности быть признанным, мечтал дорваться до похвалы, и место пригрел соответствующее — это говорило за него куда лучше слов. - Значит, просто так? - я заглянул ему в мокрые глаза. - Видимо, - взгляд едва дышал, закупорившись в себе. Он отчаянно пытался не проболтать лишнего. Я не поверил ни единому его слову. - Как ты умудрился попасть к Господину Хосоку? - я взял бокал Чонгука, развернув к себе, и отпив с того же края, с которого пил он. Конечно, он сразу заметил. Господин, ну и прозвище, да. В моей голове он не имел абсолютно никакого имени. Принуждение к тому, что было выдано за вынужденную меру было весьма очевидным: от Хосока меня тянуло блевать и поджимать к животу ноги. - Я же полицейскую академию изначально закончил, - он увёл взгляд от моих губ. От слюны край бокала стал влажным, - Сам правда, даже тогда не знал, зачем туда пошёл. Просто хотел занять себя хоть чем-то, - Чонгук пожал плечами, которые стали всего чуть шире с того времени, когда я помнил его, ещё ребёнком, - Меня в следственный отдел ещё только на испытательный срок определили. Хосок тогда пытался прикрыть эту женщину, она опять чёрт знает что натворила: по-моему, в тот раз с кем-то из служанок. А в дело полезли родители этой прислуги, вот ему и пришлось лично ходить, разбираться в этом и руки марать. На тот момент уже больше половины отдела знало его лично, так что я сразу решил, что это ему не в первой. Тогда с трудом всё замяли, пара человек завыступала против взяточничества, тоже новенькие. Мне нужны были деньги, и я их уговорил, Господину Хосоку рассказал про это совсем без задней мысли. А он предложил мне на него работать. Сказал, из меня может получиться хорошая сторожевая собака. Чонгук рассмеялся так беззаботно, словно действительно был этому рад. - Эта женщина? - я нахмурил брови. Догадка у меня была только единственная. - Может, ты уже видел её в этом доме. Иногда она провожает гостей Господина. - Девушка в ханбоке? - лицо Чонгука на секунду исказилось, словно слова эти причиняли ему боль. - Да, она, - он кивнул, заглянув мне в глаза. На пьяном лице было сладкое гадостливое выражение. Он явно собрался мне ябедничать, - Господин собирается на ней жениться, вот почему против него так мало кто осмеливается идти — их обоих сумасшедшими считают. - Неужели женщина может быть настолько ужасна? Улыбка его будто калечит. - Она его кровная сестра.