А завтра будет рассвет. Часть 2

      Около трёх квартексов до начала войны       Орны летели друг за другом. Отсчитывая последние моменты перед самой затяжной войной в истории Кибертрона, в памяти трансформеров они сохранялись очень выборочно, как в насмешку, заставляя каждого потом судорожно копаться в воспоминаниях.       Что я делал в канун войны? А чуть раньше? О чём я думал, как функционировал в последние мгновения мира? Далеко не каждый мог дать ответ.       Вполне уверенно дать его могли многие низшие, те, что уже вошли в состав десептиконов. У них в тот период началась одна из самых активных фаз, которая, как уже стало ясно по прошествии ворнов, и являлась преддверием войны. Какие-то уличные беспорядки, ещё недавно набиравшие силу, почти сошли на нет, но лишь по той причине, что десептиконы наконец сообразили: зачем бить кого-то на улице, когда в борьбе с системой следует подрывать саму структуру?       Так начались диверсии, которые игнорировать не мог уже никто. Не простые беспорядки, что можно было скинуть на локальные службы безопасности, а массовые и явно спланированные атаки на заводы, цехи, энергетические системы самых разных точек. Начались перебои в работе множества предприятий, отключения электричества в жилых районах. Порой десептиконы били всё же вслепую, на нерабочие точки или те, что обеспечивали электричество уже им, и за это, конечно, получали от уже имеющегося помимо Мегатрона начальства – иерархия потихоньку выстраивалась в понятную вертикаль, – но в целом их действия были достаточно скоординированы… в отличие от действий властей.       О, как славно им было осознавать это. Вырвать сразу искру из угнетавшей их системы они не могли, но, как оказалось, чтобы эту искру отравить, необязательно приближаться к ней вплотную. Десептиконы в полной мере осознали прелесть своего самого низкого положения именно в тот момент – когда смогли причинять вред этой системе, подрывая её с самых низов. С основ.       Многие, ещё не бросившие по понятным причинам работу (которая, к сожалению, не только удерживала систему, но и давала им возможность хоть как-то функционировать), осознали свой вклад в общее дело сразу же, как именно их помощь потребовалась. Ведь легче всего взорвать тот же цех, когда ты сам работаешь внутри этого цеха. Разве не прекрасно?       Словно вирус, незаметный и многочисленный, они проникли так в самые разные части всей системы и подрывали её работу. Пусть пока не насовсем, пусть иногда попадаясь, пусть вредя порой себе же, но причиняя властям такие проблемы, с которыми те никогда не сталкивались прежде. А десептиконы ликовали.       Вот вам наш ответ. И Хранительнице его тоже передайте. Пусть она тоже услышит.       Никого уже не заботило, что общим угнетением занималась вовсе не Хранительница. Обида и злость в искрах десептиконов искажали их восприятие и делали сейчас Александрину врагом даже бо́льшим, чем непосредственные виновные. Но до самой Хранительницы они добраться не могли, так что пока направляли злобу на доступные им цели.       Ответить на вопрос о том, что он делал в канун войны, мог также Мегатрон, ведь, в отличие от большинства пока непричастных жителей планеты, его функционирование давно не напоминало рутину. Война для него началась гораздо раньше, до того, как по улицам Кибертрона потекли реки энергона после Голубой ночи. И назвать конкретный момент старта было сложно.       Десептиконы про себя молча сходились на том, что это началось в орн, когда Хранительница отвернулась от них, и их повелитель воспринял это как личный удар по нему. Никак иначе подозрительное молчание лидера по этому поводу, которому через каких-то два квартекса предстояло закончиться обнаруженным дезактивированным корпусом Александрины, трактовать было невозможно. По их мнению.       Никто не знал, о чём думает их лидер. Да и гадать десептиконы особо не пытались.       Говоря откровенно, первое время Мегатрон тогда почти не думал, только чувствовал – горячую, сжигающую его изнутри ярость. Она горела в искре, плавила мысли в процессоре, текла по венам наравне с энергоном, доходила до самых кончиков пальцев и возвращалась в искру – туда, откуда пришла.       Это чувство затопило его вскоре после того «разговора» с Лексой. То, как она тогда словно отгородилась – от себя, от внешнего мира, от него, – ненадолго и у него самого выключило эмоции, оставило одну растерянность и бессилие, но длилось это очень недолго. Осознание полностью сорванных планов вернулось в процессор, а с ним и сжигающая искру ярость. Всё внутри Мегатрона принялось требовать уничтожить каждого, кто посмел ему помешать, и лидер десептиконов самому чувству не противился, воспринял его как знак, что он наконец очнулся.       Это его эмоции. Знакомые, понятные и привычные, а не навязанные кем-то сторонним. Навязывать ему никто не смеет.       В каком-то смысле радуясь возвратившемуся пониманию самого себя, он полностью погрузился в эту ярость, в деталях представил, что сделает с врагами: с тринадцатью советниками, с Орионом… Бывший друг пытался ещё связаться с ним, но Мегатрон пресёк эти попытки. Всё нужное архивариус уже сказал. И сделал.       Как и та, что стала причиной срыва второй его части планов. Александрина.       В тот орн, когда она заявила об отказе от поддержки, идя к ней, только начиная хватать, Мегатрон ощущал в себе все свои самые сильные и неконтролируемые эмоции, которые ворнами учился пусть не подавлять, но использовать разумно. Лексе очень сильно повезло, что он просто держал её и пару раз голос повысил, потому что глубины разума шептали мысли куда более тёмные. Это потом Александрина как-то умудрилась вместо привычного разжигания в нём чувств… полностью их погасить, да так, что Мегатрон даже полностью отвлёкся от собственной ярости и просто пытался дозваться до неё. Это не дало ничего, и лишь уже оставшись наедине с собой, много джооров спустя Мегатрон сумел взять себя в манипуляторы, очнуться.       Александрина предала его. Даже поступок Ориона с натяжкой, но можно было хоть частично предвидеть, тем более, что разногласия у них начались раньше. Но Александрина… не должна была его предавать.       Предала. И теперь ему не следовало тратить на неё ни капли ни времени, ни внимания.       Она сделала свой выбор. Она не стоила… ничего.       Когда Мегатрон осознал это, его ярость вспыхнула повторно. Даже идиоты советники во главе с Орионом отошли на задний план, как что-то второе, если не третье по значимости, и Александрина полностью заполнила все мысли, далеко не положительные.       О том, что во всём, как вариант, виноват Стилджо, который, даже будучи единым с Великой искрой, как-то сумел всё испортить напоследок, как и о том, что искать виновных глупо, когда виноват ты сам, Мегатрон в тот период не думал совсем. Стилджо канул для него в Хаос с того самого клика, когда Александрина поверила ящеру вместо того, с кем искру связала, а обвинить в том самого себя не позволяла гордость. Если не гордыня.       Он знал, что по-прежнему действительная связь между их искрами передаёт яркие чувства достаточно громко, чтобы их не пропустить, и его это в тот момент даже радовало. Он не находился рядом, не приближался – поначалу – к Лексе, но проживал свою ярость в полной её мере. Сам тогда не заметил, как начал возвращаться на арену в ночной темноте и, используя клинок, изводить себя слегка подзаброшенными тренировками, выплёскивать наружу всё, что сжигало внутренности и вне всяких сомнений поступало по их связи в искру Александрины. Тогда же он наконец добрался до того, чтобы модернизировать клинок, закончить с некоторыми неустраивавшими его мелочами. А после и вовсе, ощущая постепенное растворение внутренних границ, добавил на верхнюю часть того же манипулятора пушку.       Стрельба всегда казалась ему слишком… спокойной, быстрой, не приносящей особенного наслаждения от боя, да и нагрузки давала немного, гораздо меньше, чем ближний бой на клинках, но теперь что-то внутри потребовало наличие огнестрельного. В этот период Мегатрон себе не отказывал почти ни в чём. Его гордость слишком задела не только вся эта ситуация, но и одна брошенная Александриной фраза:       Ты неправ, Мегатронус.       Поглядим ещё, кто был неправ, дорогая Хранительница.       Собственной яростью он упивался с глаксин. Даже два глаксина. Никаких мыслей пощадить её, просто оставить Лексу в покое, чтобы в одиночестве та осознала, что наделала, или взглянуть на ситуацию с её точки зрения не приходили ему в процессор даже мимоходом. Воспоминания о пустоте в её окулярах смазались искрами пламени его собственных эмоций, и в голове мелькали одни лишь подтверждения того, что он прав.       Этого ведь она сама захотела. Ей взбрело в процессор, она посмела так поступить. Как она вообще могла предать?!       Навыки стрельбы, и без того на неплохом уровне, выросли за эти два глаксина весьма существенно.       Да, в те орны Александрина вряд ли функционировала нормально. А тем временем десептиконы впервые испытали на своём корпусе правило не лезть повелителю под горячий манипулятор. Тогда же и уяснили его весьма чётко.       Тем не менее, даже вспыльчивый нрав Мегатрона имел пределы. Сколько бы он ни считал себя абсолютно правым в своих эмоциях, он не мог существовать в них вечно, особенно забрасывая обязанности лидера. Он и не забрасывал, но относился явно не так внимательно, как прежде, что, разумеется, дало знать о себе довольно оперативно в виде возрастающих стычек, за малым не напоминающих побои… а затем резко переменивших характер, ставших неплохо скоординированными самими десептиконами диверсиями.       Момент их начала Мегатрон немного пропустил и в первое время даже не знал, как реагировать. Удивиться в хорошем смысле – столько сил, потраченные на превращение разрозненной кучки трансформеров в единое движение с чёткой иерархией, не были потрачены впустую – или в плохом.       Ведь всё это дорогие подчинённые провернули без его ведома.       Вливаясь стремительно в упущенное, Мегатрон не мог не отметить, что занятие увлекло и вдохновило десептиконов настолько, что они и думать забыли о непонимании, почему их лидер так и не прокомментировал никак предательство Хранительницы. Это было, безусловно, ему на манипулятор, но оно же возвращало Мегатрона к столь тщательно игнорируемому вопросу.       Почему он в самом деле до сих пор этого не сделал?       Мегатрон не знал. Он… колебался.       Его чувства сейчас походили на те, что он испытывал несколько квартексов назад, когда Александрина только инициировалась и Стилджо подбивал его пойти с ней на сближение. Процессор тогда тоже понимал, насколько логичен этот шаг и насколько глупо упускать возможность, только тогда его ещё хоть как-то интересовали нормы морали, теперь же… дело было явно не в ней.       И всё же Мегатрон колебался.       Указывать ему уже давно никто не смел, но тогдашнее недоумение в окулярах подчинённых было не об указе. Оно было о закономерном ожидании, о всё той же логике. Что дают ему эти колебания? Решение очевидно, и даже более того – затягивание с его принятием шло десептиконам лишь во вред. Именно сейчас, когда сильна ярость, когда удар был настолько неожиданен и болезенен – надо ударить в ответ, со всей силы.       Да и на практике Мегатрон уже видел, насколько общий враг способен сплачивать…       Александрина всё равно уже стала им, десептиконы считали её таковой, ему было нужно лишь обличить это в словесную форму, чтобы использовать далеко не самый лучший расклад с максимальной выгодой для себя.       Но глаксины прошли, а он этого не сделал. Потратил драгоценное время впустую, и его подчинённые больше не ждали отмашки, поэтому и начались эти диверсии.       Ему ли винить их в том?       Менее трёх квартексов до начала войны       Он находил её в разных местах.       Часть из них была знакома обоим, в том плане, что они бывали там вместе при разных обстоятельствах. На окраине, близ Ржавого моря, в районе складов гладиаторов, около одного из его убежищ – всякий раз, как искра сообщала, что она рядом, Мегатрон закрывался, отстранялся от чувств, от зова, который ну никак не мог принадлежать всё уже сказавшей ему Александрине, только лишь ему. Держался так несколько бриймов, дотягивал порой до полуджоора, а затем находил её.       Противостоять желанию увидеть её даже сквозь ярость было невозможно.       Оказываясь рядом, он каждый раз говорил себе, что не приблизится. Затем – что не тронет. Что сделает только то, что как-то поможет склонить её обратно, пусть даже Мегатрон уже несколько раз признался себе, что не получится, что не существует такого способа.       И он нарушал все данные себе обещания. Раз за разом.       Впрочем, нет, поначалу ему удавалось по крайней мере сохранять дистанцию. Смотреть издалека, сжимая в кулаке любой оказывающийся поблизости предмет – стену здания, верхушку изгороди, хорошо хоть не чью-нибудь шею. Соблазн-то был.       Понимание, что он не может отказаться от возможности хотя бы издалека наблюдать за Лексой, вынудило процессор дать этому объяснение. Не Александрине, не кому-то ещё – самому себе. И оно пришло на редкость ладно сформулированным, даже безжалостным.       Он находится поблизости, чтобы изводить её одним фактом своего присутствия.       Объяснение легло на искру так ладно, что Мегатрон мгновенно поверил и принялся придавать этому всё бо́льшую достоверность. Например тем фактом, что рядом с ней появлялся он непредсказуемо, в разное время, на разном расстоянии. Стабильно лишь в том, что Лекса его не видела, но чувствовала. А он следил за ней издалека и наблюдал за тем, как даже по движениям корпуса видно, насколько её такая ситуация нервирует.       Пусть. Это незначительная месть за то, что она сделала.       Отныне Александрина чувствовала преследование почти везде. В центре города, на окраине, в зале Совета. Про места, в которых она и Мегатрон встречались прежде, не стоило и говорить, он находил её везде, следовал за ней, если пробовала бежать. Если же перемещалась, то никогда не могла точно знать, последует ли он за ней, и если да, то через какое время.       Лишь когда она находилась дома, он её не трогал. Давал ощутить своё присутствие и отступал. Пусть будут незначительные передышки.       В такие моменты, пока он не следил за ней и не изводил себя на арене, Мегатрон ощущал, как что-то внутри вдруг начинает пустовать. Когда он размышлял о том, что Александрина сделала, его затапливала с новой силой ярость. Когда он находился на арене, ему было куда эту ярость деть. Когда он преследовал Лексу, не показываясь ей, его ярость немного затихала, удовлетворённая. Но когда он оставался один на один со своими чувствами, не занятый делами лидера и вообще предоставленный сам себе… ему становилось как-то пусто, настолько, что мелькали мысли снова найти Лексу и на этот раз, пожалуй, приблизиться, дать себя увидеть.       Он даже мысленно не мог себе признаться, что скучает по ней.       Отголоски этого чувства касались искры, но Мегатрон тут же сжигал их в собственной ярости без зазрения совести. Александрина сама виновата, она сама объявила себя врагом ему. Не просто десептиконам, есть ли ему до того сейчас дело? Врагом ему лично.       А с врагами он привык… расправляться.       Мысли о том неизвестном убийце, посланном Советом, о Стилджо с отрубленной головой, о ещё несколько тех, чьих имён он не помнил, пронеслись в голове Мегатрона картинками, остановившись на последней: на бледно-голубых окулярах Александрины, пока его манипулятор сдавливал её шею при том их «разговоре».       Кулак Мегатрона дрогнул. В его голове как никогда отчётливо мелькнула мысль, что убийство парочки виновных в его провале сейчас полностью решит приличное количество последовавших проблем.       Он сделал несколько шагов вперёд-назад по своему отсеку, даже не сразу поняв, что те были абсолютно бесцельными.       «Так ведь ты… решаешь все проблемы, — говорила ему Александрина в тот орн, пока он едва удерживался от желания сдавить ей шею пальцами. — Когда с тобой кто-то несогласен».       Не так много на самом деле было этих несогласных, чтобы это считать привычкой. Но да, убивать Мегатрону случалось. Больше двух раз. Не потому что это приносило ему какое-то наслаждение, облегчение или что-то в этом роде – Мегатрон убивал, если на то возникала необходимость. Случалось это, как он смел считать, нечасто.       «Меня ведь и убить невозможно, — шевелились тогда её губы. — Ты обычно делаешь именно так, а меня не получится…»       Мегатрон неожиданно задал этот вопрос себе.       Если бы – вообразим такое, – только если бы Лекса не была бессмертной. Если бы он имел возможность убить её. Точнее, пригрозить сначала этим, а потом, если бы понадобилось, в самом деле убить, убирая преграду с дороги – он бы сделал это? Задумался бы хотя бы над тем, чтобы сделать?       Мегатрон недолго размышлял над этим вопросом. Очень скоро просто отбросил его в сторону, как глупый. Ответ на него уже был, он даже дал его в общем и целом Александрине.       Возвращаясь к вопросу убийств… да, они случались. Происходили, далеко не один трансформер пал от манипулятора Мегатрона. Он бы посмотрел на Лексу, если бы ей пришлось расти в тех же условиях, что и ему.       В голове прозвучало вдруг неуверенно:       «Она говорила, что её альф нет давно…».       Он резко мотнул головой, отбрасывая.       Давно – не равно «дезактивировались, пока она была бетой». Александрина… она не походила на ту, кто росла одна, кто не помнит фейсплета дани. Её альфы присоединились к Великой искре явно позже.       Закрывая на этот орн размышления, Мегатрон предпочёл вернуться к лидерским обязанностям.       Два с половиной квартекса до начала войны       Отчего-то такое смазанное, непрямое воспоминание о собственной дани что-то изменило в состоянии Мегатрона. Перекрасило цвет его эмоций из красно-оранжевого в более приглушённый, сероватый. Наблюдение за Александриной издалека продолжалось, и что-то в её опущенных плечах, в пустом взгляде, в котором порой нет-нет да мелькала грусть, стало странно царапать ему грудную пластину. Нечто болезненно знакомое появилось в этом, что-то, чего Мегатрон и не планировал вспоминать, не верил, что вообще сможет вспомнить.       Он ворнами в бетстве пытался вытащить из процессора хоть что-то, в любом виде, хорошее или плохое – значения не имело, и тогда это воспоминание обрадовало бы его, обдало бы теплом, которого он почти не знал. Теперь же Мегатрон как мог отпихивал прочь ощущение, всё отчётливее напоминающее воспоминание, что вид Александрины сейчас напоминает ему вид его дани.       Неправда, что он совсем не помнил её фейсплет. Способность никогда не забывать их присутствовала в нём изначально, но он был слишком мал, чтобы этот фейсплет отложился в процессоре в достаточной чёткости. Ворны ещё больше смазали остатки памяти, и фейсплет всплывал в голове такими же отдельными фрагментами, как весь образ его дани. С этим ему давно пришлось смириться.       Александрина вдалеке подставила свой фейсплет небу, словно ожидала чего-то оттуда, и Мегатрона кольнуло в грудную пластину повторно.       Он сколько угодно может отрицать. Чисто внешне сходств между Лексой и его дани, которую он помнит-то едва-едва, определённо не было, но сейчас он совершенно точно понимал, что ровно такой он видел свою дани в её последние ворны функционирования. Запоминал её грустный взгляд, поникшие плечи и медленное угасание. Улыбалась она всё реже и по большей части сыну – ему одному.       Ему уже тогда не хватало тепла от неё рядом. Когда же она ушла, стало совсем холодно.       Лекса наконец опустила голову обратно и медленно закрыла окуляры. Он смотрел на неё, смотрел, зная, что она ощущает его присутствие, и боролся с собой, с каждым кликом теряя желание делать это. А затем молча двинулся вперёд.       Мегатрон не стал сворачивать, чтобы подойти к ней со спины, подошёл ровно так, как получалось, идя прямо – то есть, сбоку от неё. Александрина не вздрогнула, не повернулась – но, открыв устремлённые вниз окуляры, совершенно перестала моргать.       — Почему ты здесь? — спросил он, не посмев почему-то её касаться. По крайней мере сразу.       Лекса не пошевелилась, не повернулась к нему. Лишь через несколько кликов моргнула наконец и чуть-чуть подняла голову – не на него, на горизонт впереди.       Глядя на её фейсплет, он не сразу сообразил, что она едва заметно пожала плечом. Ответила всё-таки, настолько незаметно, что, казалось, она и не хотела, просто подавить рефлекс не вышло.       Того, что она промолчит, он, к сожалению, ожидал и, возможно, сумел бы на неё не разозлиться, если бы не внезапная мысль от её взгляда куда-то вдаль.       — Ждёшь кого-то? — резко, тут же понизившимся от сдерживаемого рыка голосом осведомился он, и уголок губ у Лексы дёрнулся. Явно не от улыбки. Продемонстрировав полное игнорирование его вспышки злости – чем очень резко отличилась от всех его подчинённых, контактировавших с ним последние глаксины, – она равнодушно повернулась на сто восемьдесят градусов и бросила глухо:       — Угу. Явления Праймуса.       Он ощутил пустоту от ненужной вспышки гнева ровно в тот клик, когда Лекса уже исчезла, переместившись силой Хранителей.       После этого он впервые поклялся себе больше за ней не следовать. Оставить, находиться как можно дальше, избегать встреч даже случайных. Может, ей и нужно было, чтобы он ходил по пятам за ней, чувствует себя хозяйкой положения? Нет, такой власти ей не приобрести, будь она хоть тысячу раз Хранительница.       Кто она вообще такая, чтобы он ходил за ней? Нет существа в мире… за которым он бы желал следовать. Следуют только за ним, не наоборот.       И он не станет больше унижаться.       Решение, показавшееся столь твёрдым поначалу, отчего-то не возымело нужного эффекта, и Мегатрон сам не заметил, как пару орнов спустя снова стоял перед ней. Не где-то вдалеке – хотя он знал, ей гораздо хуже, когда он рядом, но не приближается, – а прямо напротив. И Лекса на этот раз смотрела в ответ, пусто и устало.       Он не запомнил, как взял её за плечи. Оставалось надеяться, что хватка там была не до боли.       — Хватит, — произнёс он, пиля яростным взглядом, но голос сел наполовину. — Хватит делать вид, что ты меня не видишь, Лекса. Смотри!       Она показательно медленно моргнула.       — Смотрю, — прозвучало глухо-ироничное, отчего его пальцы на её плечах дёрнулись. — Вижу.       Лекса вообразить себе не могла, чего он с ней едва в тот клик не сделал. Чудом остановился, лишь дёрнулись удерживающие её ладони. Он прошипел, склоняясь к самому её фейсплету:       — Чего ты хочешь?       Она в ответ чуть отклонила голову назад, словно возвращая себе хоть какую-то дистанцию. Он резко дёрнул её обратно.       — С-с, ай, — раздалось фемское недовольное, определённо впервые за всё время, как он знал её Хранительницей, Лекса ещё и поморщилась, и он – не иначе как от неожиданности – слегка отстранил голову от её фейсплета, тем не менее шипя:       — Не притворяйся. Ты перестала чувствовать боль.       Она вскинула взгляд, и болезненная вспышка в нём снова долбанула по Мегатрону чем-то слишком знакомым.       — По твоей милости – чувствую регулярно! — рявкнула она и в одно движение высвободилась, так, что немного больно стало скорее ему. Он попытался схватить её, но Лекса извернулась, уходя, а затем снова переместилась. Его манипуляторы встретили лишь пустоту.       Она ведь врёт, верно? Она Хранительница, бессмертна. Они ведь не чувствуют боли!       Но той ночью он велел Саундвейву достать ему все документы, в которых хоть как-то упоминаются физиологические особенности Хранителей. Прямого ответа на его вопрос там обнаружено, к сожалению, не было.       Ты неправ, Мегатронус.       Мегатрон удерживался в реальности, мечась между в общем-то тремя гиперфиксациями. Главенство над десептиконами, изнуряющие тренировки, Александрина. Всякий раз, как случалась последняя, он увеличивал свои нагрузки, делал всё, чтобы в следующий раз и мысли не допустить, на крайняк – просто вырубиться от усталости, не добравшись до Хранительницы.       Но ни разу у него не получилось сдержаться.       Александрина будто и не ждала от него снисхождения. Порой, когда он в очередной раз наблюдал за ней издалека, даже поворачивала немного в его сторону голову, пусть и не в ожидании, а скорее в равнодушном: «Ну, долго там стоять будешь?».       Долго. Или недолго, но лишь потому что дальше он всё-таки вновь подойдёт к ней вплотную.       Гордость его переживала, пожалуй, самый худший свой период, в котором не было никаких пояснений, зачем он так унижается. Зачем следит за ней? Нет, хорошо, следит он автоматически, связь искр работает, даёт ему ежекликный отчёт, где Александрина находится, но зачем он этим знанием пользуется? Зачем ищет её хотя бы издалека, смотрит в фемский фейсплет так въедливо, зачем ждёт от неё чего-то?       Искра устала полыхать яростью круглыми циклами, того, что случалось на арене, стало хватать с избытком. При виде же Александрины внутри снова становилось тише. И удушливее. Царапающе. Так, что вентилировать невозможно, пока она так близко физически, но так далеко на деле. Ни на одно касание, ни на один зов нет ответа. А потом, когда кто-то из них уходит первым, когда они и физически оказываются не рядом – становится ещё хуже, хуже, чем было до встречи с её пустой оптикой. Не выдерживая, он снова сократил количество раз, когда он к ней приближался, когда показывался на окуляры.       Так и проходил почти целый квартекс.

* * *

      С появлением настолько очевидных атак по системе, у местного самоуправления началась паника. Обоснованная, понятная, но эффективная лишь одним – попытками узнать у других, что делать. Можно было пытаться просто направлять службы на ремонт повреждённого или на восстановление разрушенного, можно было пытаться установить как-то нарушителей и привлечь к ответственности – но попробуй сделай это всё, когда у тебя жёстко ограничены ресурсы.       Кто-то полагает, что только низшие знакомы с ограничениями? Неправда, ограничения – это то, в чём живёт вся система, насквозь прогнившая от коррупции. То, что выделялось на поддержание функционирования местных служб, на всё, что позволяет городу существовать, доходило до места назначения вчетверо, впятеро уменьшенным. И вот этими остатками надо было как-то распорядиться, сумев при этом отчитаться наверх о том, что все планы и заказы выполнены.       Отчёты, конечно, всё равно частично подделывались, но бюрократы очень старались, чтобы этого было по минимуму.       Все местные привыкли так или иначе функционировать именно таким образом. Нервно, в условиях ограничений, не думая о продуктивности, только лишь о чистоте отчётности, с больше имитацией эффективности, чем с нею реальности – но в этих условиях они хотя бы понимали, как действовать.       Как действовать с уже довольно масштабными диверсиями не понимал никто.       В первую пору, когда всё внезапно начало сбоить, власти действовали по привычке. Использовали самый минимум ресурсов для ликвидации повреждений. Когда повреждений стало ещё больше, ресурсов на каждое отправлялось уже меньше минимума из-за нехватки, и отчёты пришлось подделать чуть сильнее обычного. Тем более, что сверху мимоходом, но поинтересовались, как обстоят дела.       Поначалу это проходило. Но на третий, четвёртый и пятые разы проходить перестало.       Аварии на самых разных предприятиях, обеспечивающих функционирование города, стали случаться ещё до того, как ликвидировались последствия первых. Каждый отвечающий за конкретно свой сектор трансформер понимал, что отправляет службы работать на износ, что за это как минимум требуются дополнительные выплаты, но ресурсы не прибавились от одного лишь факта диверсий. Никто не вписал эти диверсии в бюджет, и то, что и так держалось на едва-едва закрученных кое-как гайках, стало очевидно скрипеть и шататься, грозя скоро развалиться. Чиновники принялись с ещё большей отчаянностью прилаживать на место то, что ещё могли.       Но гайки тоже надо закручивать постепенно. Иначе можно сорвать резьбу.       С возрастающим хаосом работать прекращало даже давно отлаженное. Прежние схемы и пути решения постоянно возникающих проблем больше не работали, и до победного пытающиеся сохранять чистоту отчётов местные наконец перешли, как им казалось, к следующему уровню мер.       К массовым задержаниям.       В полной мере и с точностью отслеживать, кто конкретно был причастен к диверсиям, не выходило по всё тем же вышеперечисленным причинам, и власть снова поступила привычно – цель ареста виновных достигалась через арест многих. Несправедливо? Получается. Эффективно? В теории, да. Ведь если арестовать сразу многих, среди них почти наверняка обнаружатся и виновные. Ну а если даже и нет, то виновные как минимум испугаются, поняв, что в следующий раз правоохранительные органы уже не промахнутся.       Узнавший об этом с характерным запозданием Совет одобрил подобную тактику.       Уже ворны спустя историки, конечно, с грустным вентилированием скажут, что это стало ещё одним шагом ко взаимной ненависти. На тот момент к десептиконам присоединились ещё не все низшие, но такая очевидная облава по кастовому признаку не могла пройти бесследно. Пусть пока и находясь в условиях лишения свободы, но эти низшие пополняли собой стремительно множащиеся ряды десептиконов.       С другой стороны, тем временем, массово задерживая всех низших подряд, власти сами откручивали себе колёса, на которых ехали. Уменьшалось количество рабочих, неравномерно, но достаточно ощутимо, чтобы сбоев в функционировании системы стало ещё больше при даже временно уменьшившимся количестве аварий. Краткое ликование, что десептиконы испугались – нет, лишь пересматривали стратегию и вносили в неё коррективы, – сменилось ещё большим уровнем паники, а, следовательно, и возрастающим уровнем задержаний и арестов. На местах кто-то особо инициативный даже начал применять пытки, и это всё ещё больше усугубляло происходящее. А совсем рассвирепели чиновники, когда осознали, что и их исполнители начали если не переходить на сторону мятежников, то сливать им данные, помогая.       Кто-то из солидарности, а кто-то… за те же ресурсы. Нехватку-то испытывали все, чем ближе к низам, тем более острую. С поправкой на то, что десептиконы теперь стремительно захватывали ресурсы, прежде отсутствующие у них.       О том, что становится всё хуже, Совет всё же умудрился понять, даже невзирая на по-прежнему фальшивую отчётность. В мелочах проскакивали несоответствия, а если и нет – достаточно было лишь выглянуть в окно. Того, что планету захватывает хаос, советники понимали, не понимали лишь масштаб. В их окулярах он был меньше раз примерно в десять, и исходя из этого и из просто случайно предложенной кем-то идеи они сами отправили приказ…       Около двух квартексов до начала войны       Подстроить ловушку для десептиконов оказалось порядком сложнее, чем правоохранительные органы изначально думали, и в конечном счёте даже они понимали, что их атака снова идёт несколько вслепую. Не столько на десептиконов, сколько на низших, в расчёте на то, что кто-то из них точно окажется десептиконом.       Справедливости ради, они довольно неплохо «попали». Соотношение было пятьдесят на пятьдесят.       Кибертрон однозначно запомнил бы это массовое и демонстративное, в отличие от предыдущих, задержание с применением насилия, пыток и даже несколькими дезактивированными. Здесь не стояла цель найти виновных, что-то выяснить или получить. Нет, это было лишь откровенной демонстрацией ответной силы, прямым показом – продолжайте диверсии, давайте. Но в ответ мы ударим больнее, напомним вам всем, где ваше место.       Кибертрон бы запомнил, запомнил бы и то, как вмешалось в итоге очень много прохожих. И низших, и средних, как дезактивации случились и в рядах задерживающих, как лишь с запоздалым подкреплением удалось всё прекратить. Всё бы запомнил Кибертрон, если бы происходящее не оказалось лишь началом всего того, что произойдёт позднее.       Всё, что произошло до Голубой ночи, позднее казалось ничем. А после… всё стало слишком привычным, одинаковым. Но до этого у Кибертрона оставалось ещё два квартекса.       Спустя джоор, когда советники в полном составе довольно переглядывались и просматривали отчёты о случившемся задержании, перебрасываясь репликам, раздались шаги. Очевидно громкие, размашистые, такие, чтобы явно заранее всех оповестить о приближении.       — Всё верно, в тюрьмах им прочистят процессоры. Они присмиреют, — закончил как раз рассуждать один из советников, Векториус, когда двери распахнулись и зал стремительной, раскачивающейся походкой вошла Хранительница. Хотя вошла будет не совсем верным словом – она внеслась и, оказавшись в зале, не остановилась, лишь чуть-чуть замедлилась, но походка осталась прежней. На её фейсплете, который советники уже привыкли зреть исключительно отсутствующим, сверкал гнев.       — Что, вы, Юникрона куски, натворили?! — с расстановкой проревела Александрина сильным голосом, описывая размашистый круг по залу. В центре него как раз располагался стол с сидящими за ним советниками. Те наблюдали за ней одними окулярами, почти не поворачивая голов. Их первичную растерянность от её столь эффектного появления, совершенно несвойственного той же Беатрисе, увидеть было практически невозможно. К тому же они ожидали, что Хранительница на этот раз не промолчит.       Слово взял тот же Векториус, не меняя расслабленно-удовлетворённого тона и чуть поворачиваясь ко всё ещё описывающей круг Александрине:       — Это было необходимо, Хранительница. — Он сумел установить с ней зрительный контакт; даже не вздрогнул от того, что окуляры её были абсолютно оранжевыми. — Десептиконы начали создавать проблемы.       Сиреневая фем резко остановилась, совсем не покачнувшись на скорости, и тут же сменила маршрут. Даже более стремительно она в несколько шагов настигла советника, ещё на ходу рыча:       — Как вовремя вы это заметили! — она резко остановилась перед ним вплотную. Принявший на себя весь «удар» Векториус продолжал сидеть в присутствии стоящей Хранительницы – это было единственным, что показывало всё-таки имеющуюся растерянность от действий в последнее время абсолютно инертной носительницы силы Праймуса, – и остальные советники невольно делали то же самое. Александрина склонилась над Векториусом, и её сильный голос ударил по аудиосенсорам всех присутствующих: — А что последует за тем, как вы убили и арестовали столько непричастных, вы подумали?!       — Непричастных, Хранительница? — столько ворнов в политике помогли Векториусу сохранить прежний уверенно-расслабленный вид. Чувствуя откровенный дискомфорт от нависающей над ним Хранительницы, когда он сам продолжает сидеть, советник медленно подался назад, а затем поднялся на ноги. Александрина распрямилась ненамного, её высокий рост равнялся немаленькому Векториусу. Не Беатриса с её миниатюрной комплекцией. Советник поинтересовался в ответ: — Вы достоверно знаете всех арестованных, Хранительница? Вы можете назвать тех, кого задержали несправедливо? Сообщите нам, мы займёмся их освобождением. Но все прочие действия сделаны нами для возвращения порядка.       — Вы, — Александрина чуть качнулась вперёд, так, что её фейсплет оказался в близости от фейсплета Векториуса; она цедила: — своими манипуляторами… дали им понять, что останавливаться больше нет смысла. Думаете, испугали их? Вы их только больше разозлили. А задержав невиновных, вы поступили не лучше самих десептиконов!       — Хранительница, — голос подал самый молодой советник, Лервокс, несмело поднимаясь. Из-за того, что Александрина и Векториус стояли слишком вплотную друг к другу, это воспринималось как разговор исключительно между ними двумя, и советники вновь не решились вставать, чтобы не попасть под раздачу и не вмешиваться. Оказавшийся на ногах Лервокс стал своеобразным сигналом для других, и оставшиеся одиннадцать советников один за другим поднялись наконец следом. Лервокс тем временем сделал несколько шагов к резко повернувшей к нему голову Хранительнице, и продолжил очень спокойно: — Когда бета совершает плохие поступки, ей объясняют, что это плохо. Когда объяснения не помогают… бету наказывают. Это лишь закономерный ответ на действия самих десептиконов, мы и так довольно долго ничего не предпринимали.       Раздался нестройный гул из подтверждающих голосов. Очевидно было, что все присутствующие согласны с этими словами.       Более не обращающая внимания на Векториуса Александрина медленно отступила от того, обходя по кругу. Её окуляры смотрели теперь напрямую на замершего, но не отводящего ответного взгляда Лервокса. Приближаясь, она спросила – тише, но не менее отчётливо:       — А что… делает бета… когда видит наказание несправедливым? — Александрина замерла прямо перед задравшим голову – бедняга был ниже – Лервоксом и после паузы сама договорила понизившимся голосом: — Она бьёт в ответ. Восстанавливает справедливость.       Несколько кликов советники молчали. Не от того, что прониклись, скорее размышляя, что ответить и как спасти переставшего моргать Лервокса, пока ему под взглядом Хранительницы не отказали ноги. Отметив движение, я чуть посторонилась, пропуская очередного не видевшего меня советника и вставая так, чтобы видеть их всех лучше. Он подал голос:       — В таком случае…       Александрина повернула к нему голову. Бледно-голубой цвет окуляров мерцал насыщенно-оранжевым.       — …бете нужно быть готовой.., — советник подошел ещё чуть ближе и замер в нескольких шагах от Хранительницы, — что в следующий раз наказание будет ещё более суровым. Пока до её процессора наконец не дойдёт.       Оранжевый вспыхнул тускло в голубых окулярах Александрины и погас. Она больше ничего не сказала, лишь смотрела несколько кликов. Свой окончательный ответ советники ей дали.       Чуть позднее Хранительница появилась на том самом месте задержания. Следов происходящего почти не осталось, но она отчего-то не смогла не появиться.       Подойти ближе ей никто не дал, хотя, конечно, не страшны были бессмертной никакие возможные опасности. Александрина издалека наблюдала за пусть уже утихшим, но всё ещё витающим в атмосфере насилием и почти вздрогнула, когда ощутила приближающегося Мегатрона. Он тоже прибыл уже в конце, когда сделать было ничего нельзя, и лишь прошёл мимо, не касаясь никак Хранительницы, не изводя её молчаливым наблюдением из тени. Но, не зная её отношения к произошедшему и, хуже, явно подозревая её причастность, бросил ей через плечо коротко, хмуро:       — Мы в шаге от войны.       Александрина ничего не ответила.

* * *

      Два квартекса до начала войны       В какой-то момент обстановка перестала нравиться даже Мегатрону. Она и прежде не нравилась ему, но то ему было не до этого, то он считал, что происходящее пока закономерно, к тому же – полезно. Всё равно десептиконам нужно возвращать страх и влияние, даже не так – наращивать ещё сильнее.       Больше он не пойдёт на прямые обращения к Совету и народу голословно. Довольно, пришла пора показать свою силу, продемонстрировать непреклонность и отсутствие у противника выбора. А для этого нужно было сначала их этого выбора лишить. Возрастающие случаи насилия на улицах, которые сменились позже диверсиями и больше случайными стычками, прекрасно подходили, но именно тогда Мегатрон впервые столкнулся с тем, на что ему намекал ещё Орион.       Разрешённое однажды насилие крайне сложно контролировать. Даже тому, кто это разрешение дал.       Понимая, что десептиконы действительно начинают выходить за рамки – те, что ещё оставались у Мегатрона на тот момент, – он наконец принялся останавливать слабо, как он уже понял, контролируемый процесс. Да и непросто это было сделать, учитывая, что нужно было не просто удержать подчинённых от перехода границ, но и при этом не вступить в конфликт с общей идеей.       Ведь почему ты, повелитель, останавливаешь нас от того, чего мы добивались изначально?       Мегатрон поэтому не спешил, хотя о том, что он недоволен, давать понять уже начал прямо. И известия об этом стали разноситься среди подчинённых.       А потом Совет сделал ответный шаг.       Задержание и убийства десептиконов, среди которых были и обычные низшие, не то чтобы глубоко опечалили Мегатрона, но раздражение вызвали. Вернулись всё-таки в онлайн кабинетные скраплеты, сообразили, что законная монополия на насилие пока ещё в их манипуляторах.       И это плохо. Пусть с координированностью действий у них по понятным причинам всё очень нехорошо, теперь они продолжат эти облавы. Не увидят эффекта – значит, усилят натиск и дадут десептиконам в миллион раз больше причин уже ни о чём не думать и не жалеть. Те просто начнут разрушать всё.       А если эти идиоты продолжат параллельно непричастных низших терроризировать, то сами не заметят, как полностью подорвут собственный фундамент. Рухнет всё, начиная от производства, заканчивая всеми базовыми процессами.       Низшие по-прежнему составляли основу их общества. А находящиеся высоко советники, похоже, об этом позабыли.       Мегатрон, в отличие от них, помнил. И понимал прекрасно, в какой опасной близости от слов Стилджо оказались сейчас десептиконы. Ещё пара облав от властей, и они сами запустят тотальное разрушение, из которого прежним не выйти уже никому. А потому он в срочном порядке отдал распоряжение, чтобы никто из десептиконов не смел предпринимать ответные действия на случившееся, напротив, прекратить сейчас все запланированные диверсии и дожидаться его следующих распоряжений. Слова лидера принялись разноситься среди десептиконов.       Но, как оказалось, недостаточно быстро.       О том, что утром рано произошла массовая (и явно спланированная его же подчинёнными) стычка, Мегатрон какого-то Юникрона узнал не в числе первых и не сказать, чтобы от своих. Об этом к середине орна весь Кибертрон гудел. Испытывая крайне смешанные чувства – хоть в основном, конечно, уже раздражение и злость от того, что прямые приказы не выполняются, – он решил отложить головомойку пока ещё явно не до конца усвоившим инструкции заместителям и лично направился туда.       Часть процессора понимала, что желание самому всё увидеть и оценить – лишь половина повода. Вторая половина – он надеялся увидеть там Александрину. Ту, которая наверянка помогала дражайшим советникам в организации недавнего задержания.       Он ведь не ищет встречи с ней. Если они пересекутся, она сама виновата. Должна была догадаться, что он прибудет.       Собственные оправдания вызывали тошноту уже у него самого. Но что делать? Связанные искры сами диктовали чувства, Мегатрон начинал признавать, что такое не может пройти бесследно. Он и Лекса – отныне части друг друга, соединённые и неразрывные. А попробуй не скучай, не тоскуй по части самого себя.       Связь искр… это оковы.       Вид примерно полутора десятка дезактивированных корпусов не вызвал у него никаких чувств, которые могли возникнуть у непривыкшего к подобным зрелищам наблюдателя. И всё же Мегатрон нахмурился без всякого удовольствия. Да, такой масштаб не провернуть внезапно, без подготовки и, самое неприятное – заранее просчитанного скопления. Милые подчинённые неслучайно на кучу трансформеров набрели, это было спланировано.       Мегатрон не мог приблизиться больше, чем остальные – территорию уже оградили, позволяя работать медикам и прочим, шло опознание. Он бросил уже скользящий взгляд чуть дальше, по нескольким корпусам, и, когда один из нефункционирующих подняли, невольно среагировал на движение, оценил мельком. На чёрно-белом, фемском корпусе энергона почти не было. Фем либо совсем не мучилась… либо мучилась долго.       Как раз в этот момент искра волной тепла оповестила о нахождении Лексы рядом и в тот же клик, следом, обдала такой волной боли, что он едва не согнулся от неожиданности, рывком вскинул голову.       Александрина вдалеке, но чётко перед ним, в полном ужасе смотрела на уже погружаемый чёрно-белый корпус. Вид застывшей, будто на несколько кликов переставшей функционировать Хранительницы сложился с ощущениями в искре, и Мегатрон почувствовал, что Лекса не вентилирует. Боль разливалась по её корпусу ноющей, сжимающей глотку волной.       Догадаться, что Александрина знала эту уже дезактивировавшуюся фем, труда не составило.       Не смотри, Лекса. Не станет тебе от этого легче. Отвернись.       Настолько чистая, ничем не пережатая и глубинная боль Хранительницы, такое откровенное и, в отличие от всех прочих, понятное ему чувство, заставили его остановиться. Он и так стоял на месте, но теперь, находясь в такой близости от Лексы, впервые за последнее время пожелал не дать ей ощутить, что он рядом.       Уйти поспешно, скрыться? Не успеет, юникронова связь искр ей всё доложит, как бы он ни хотел обратного. Он снова сконцентрировался на этом, на злости на уже неподконтрольное проявление его собственного выбора, лишь бы не думать о том, что именно сейчас, тоже впервые, он вдруг отчётливо осознал, что в момент, когда ей больно, он хочет коснуться её. Не требуя ничего, а для… поддержки.       Никогда он этого не умел. Оттого и не пытался.       Он и сейчас бы не стал пытаться, пока ещё руководящее процессором здравомыслие осознавало, что Лексе от одного его вида хуже станет. Это и случилось вскоре, когда Хранительница медленно подняла явно начинающие наполняться омывателем окуляры и нашла в толпе его.       Нет, она не дёрнулась, не отшатнулась, не скривилась от боли или гнева, не закричала, но всё это сделала её искра. Связь передала все эмоции, ударив ими как хлыстом. Оковы связи двухсторонние. Сначала дёргает и тянет на себя один… а потом дёргать внезапно начинает другой. Лекса определённо запомнила, как поступал с нею он целый квартекс, и поступила аналогично, не став себя удерживать от того, чтобы выплеснуть чувства на того, кого считала виновным.       Мегатрон не мог её за это винить. Все действия десептиконов уже приравнивались к его собственным.       Кто-то из Праймус знает что здесь делавших советников подошёл к Хранительнице со спины – на удивление осторожно, никак почувствовав, что её сейчас вообще лучше не трогать. Его счастье, Мегатрон бы не постеснялся оторвать ему в противном случае манипуляторы. Или просто поднять пушку, благо она теперь всегда была с ним. Советник – молодой, по всей видимости – чуть протянул к Хранительнице пальцы, не касаясь, а пытаясь так смягчить момент, когда придётся обратиться к ней, выдернуть из её вакуума скорби, но Александрина то ли почувствовала, то ли просто заметила движение раньше, чем советник успел сказать хоть что-то. Резко дёрнув плечом, она шагнула одновременно назад и в сторону – на редкость изящным, в каком-то смысле, движением, пусть и дёрганным, ломаным, когда корпус удерживает равновесие на самой грани, но не чудом, а из-за точности расчёта, контроля над ним.       Лекса исчезла, не только избежав так ответов на вопросы и излияния ей паники, но и успев скрыть рыдания. Что они последовали дальше, Мегатрон точно знал. Искра сообщала.       Чувствуя, что Александрина у себя дома, а не на другом конце планеты у Юникрона на куличках, Мегатрон без конфликта с самим собой – в кои-то веки – молча проследовал в один из более или менее обустроенных штабов, где велел Саундвейву, вообще-то хакеру, медленно превращающемуся в его личного осведомителя, выяснить, кто спланировал и организовал сегодняшнее нападение на канцелярских, в общем-то не имеющих отношения к угнетению низших и целиком состоящих из средних, между прочим.       В частности – установить по возможности, кто конкретно убил фем с чёрно-белым корпусом.       Саундвейв умудрился справиться.       Наверное, к счастью, для десептиконов, виновным в обоих случаях оказался один. Быстро же появляются маленькие копии Стилджо – не лидеры как таковые, но имеющие какую-то популярность в узком кругу, и тогда этот небольшой круг, пусть состоящий из максимум десятка десептиконов, приобретает собственный разум, а значит, и мнение. Нет, повторения ситуации со Стилджо ему не нужны, и затягивать с разборкой с этим «активистом» лидер не стал.       Омыватель Лексы всё ещё стоял перед окулярами.       Мегатрон не запомнил имя того, кто оказался виновен в гибели неизвестной ему фем, достаточно было лишь фейсплета. Дезактивировался тот быстро, хоть уже не так «чисто», как Стилджо – неживой корпус нынешнего виновника напоминал извращённый конструктор, – остальным же было дано уже вполне конкретное предупреждение, что приказы повелителя на то и приказы – исполнять их надлежит с момента оглашения, а не через какое-то время. Случившееся, опуская неприятное последствие в виде знакомой Лексы, у Мегатрона вызывало не только недовольство, но и откровенную досаду. Вот и совершили десептиконы ровно ту же ошибку, что и Совет. Напали на невиновных и настроили этим против себя приличный пласт общества. Понятно, почему десептиконы выбрали средних – до высших ещё доберись попробуй, но ошибка оставалась ошибкой, грубой. Второй раз прощать подобное лидер намерен не был, о чём очень ясно дал подчинённым понять.       Десептиконы запомнили предупреждение, и уже имеющиеся переговоры с одной группой из средних были приостановлены на неопределённый, как им тогда казалось, срок…

* * *

      Грубая грань стакана уткнулась в дентопластины, когда тонкий манипулятор дрогнул, словно в сомнении, но на деле – лишь притормаживая процесс поступления жидкости в и так уже горящий от неё топливоприёмник. Фем проглотила имеющееся во рту, а затем наклонила стакан ещё больше.       Она не была уверена, что у неё вообще остались «адекватные» прозрачные стаканы из энергостекла, да и искать их не было никакого желания, поэтому в этот вечер Лекса употребляла сверхзаряженный из обычного, грубо огранённого металла.       Пить, не зная меры, не ведя счёт количеству, она не могла при всём желании. В первую же осознанную пьянку в подростковые ворны выяснилось, что сверхзаряженный действует на неё быстро, и, если выдуть слишком много разом, она просто свалится, а возвращение на свет Праймуса будет очень длительным и болезненным. Поэтому даже в таком, как у неё сейчас, состоянии приходилось осторожничать.       Искрящаяся и покалывающая глоссу и глотку жидкость обдавала обжигающей прохладой системы, отчего те испытывали кратковременный скачок температуры – чрезмерный заряд проникал в каждый электрод, и корпус словно активизировался как никогда. Обычно это выливалось в весёлость, расслабленность, болтливость и полную потерю координации (зависело от количества выпитого), но сейчас все эти вспышки выражались лишь в подёргивании конечностей, прежде чем уйти глубоко в процессор.       Александрина пила сверхзаряженный не для того, чтобы развеселиться. Она запивала горе.       Чёрно-белый корпус Нокты, её фейсплет, с которого ушло всякое подобие жизни, погасшие явно не от временной отключки окуляры не покидали мысленный взор Лексы, требуя больше дурманящей мысли жидкости.       Она виновата в её гибели. Она могла её предотвратить.       Вид погасших окуляров подруги Александрину впервые настиг вовсе не этим орном, а раньше. Ещё ночью.       Привычно не находясь тогда ни дома, ни в офлайне, Лекса при кратковременной вспышке очередного и снова страшного видения испугалась так, что даже ненадолго очнулась от совершеннейшей, поглощающей её пустоты. Кое-как выдержав хотя бы джоор, она всё-таки наплевала на всё и связалась с подругой – пусть даже выдернула её так из офлайна.       — Лекс, ты чего? — спросила в итоге ещё явно слабо соображающая, но всё-таки ответившая и выслушавшая сбивчивые вопросы о её самочувствии и обстановке вокруг Нокта. Однако в следующий клик она прокашлялась: — В смысле… Александрина…       Имя она произносила неуверенно, будто сомневалась в каждом его слоге (а ведь знала уже наизусть, как любой кибертронец), и, будь Лекса сейчас с подругой рядом, замахала бы манипуляторами. А так лишь усилием вернула контроль над прекратившейся вентиляцией и едва не всхлипнула, не скрывая страха:       — Не надо. Нокта, пожалуйста. Я…       Подруга затихла, ожидая, а Лекса ещё несколько кликов смотрела вдаль, моргала часто-часто, собиралась всё с силами, но так и не нашла их в себе. Сдаваясь, она тихо произнесла на вентилировании:       — Просто… будь очень осторожна. Береги себя.       Нокта помолчала ещё немного, а потом неуверенно, но вполне честно пообещала, что будет.       Александрина с силой грохнула стакан об стол.       Она не смогла. Не сумела признаться подруге, что видит будущее, что её видения уже неоднократно сбывались, что она увидела её, Нокту, дезактивированной… ведь это означало бы признаться, что она может предвидеть и последствия своих действий, что в том, что происходит вокруг сейчас… исключительно её вина.       Ведь она могла всё увидеть заранее. Почему же тогда даже с видениями ни с чем не справилась? Лекса не смогла бы вынести этих вопросов и понадеялась на то, что просьба быть осторожной отведёт от подруги рок.       Её слабость стоила Нокте жизни.       Запивая боль, горе и вину, в какой-то момент она всё же перестала следить за количеством. Стало не то что плевать, просто отчаянно, изо всех сил, что остались в ней, Александрине захотелось начисто потерять связь с реальностью, забыть обо всём, что только существовало в этом так изранившем её мире, и обжигающие ощущения от сверхзаряженного полились по всему её корпусу. Её системы выдерживали перезаряд гораздо лучше, чем когда-либо на её памяти, но своё дело напиток делал, картинка перед глазами начала размазываться, терять чёткость, как перед очередным видением, обстановка вокруг принялась слегка качаться, хотя Лекса знала, что качается на самом деле её сидящий корпус.       Невзирая на степень поглотившей её боли и вины, сесть, по крайней мере, она додумалась изначально.       Заряд нёсся по её венам, мешался с энергоном внутри. Опьянённое сознание вдруг задумалось о его цвете. Не сверхазаряженного, тот был голубым с белой пеной, как обычно, а энергона. Он у неё так и остался голубым, или у Хранителей энергон другого цвета? Какого, прозрачного? Жаль, не проверишь никак, повреждения-то не наносятся…       С очередным опустевшим стаканом голова закружилась настолько, что Александрина едва не упала даже сидя. Откинулась спиной на стену, благо та находилась рядом, но помогло слабо. Она вплотную приблизилась к состоянию, которого так желала, и боль, тревоги, вина, отчаянная усталость будто скрылись за чем-то мутным, глухим.       Интересно, а как ощущается искра партнёра, если он под сверхзаряженным? Мегатрон ощущает, что её эмоции притупились, или он чувствует их настоящими, не такими, какие испытывает находящаяся под воздействием напитка Лекса?       А какая ей, впрочем, разница. Пусть хоть подавится её болью. Она же давилась его яростью, его это не волновало.       Сквозь закрывающиеся от слишком яркого теперь света – в комнате на деле был откровенный полумрак – окуляры, Александрина повернула кое-как голову. Осторожное движение воспринялось процессором как вращение в центрифуге.       А что она сидит гадает. Может, он и придёт сейчас сам. И расскажет ей, что он там чувствует или не чувствует. Делов-то.       Хотя нет, не придёт. Если он чувствует её боль, то просто закроет искру и всё. Зачем ему ради неё срываться…       В аудиосенсорах на несколько кликов полностью пропали звуки. Процессор начал отключаться.       А ещё Мегатрон преследовал её все эти два квартекса. Не хочет он послушать, как она устала? Как страшно ей, как хочется крикнуть ему уйти и одновременно – не прятаться, подойти, увидеть её, её боль и страхи, увидеть, что она чувствует к нему, невзирая на всё, что он сделал? Почему он просто не может перестать делать ей больно?       Лекса повернула голову обратно, прямо, и откинулась назад сильнее, глядя теперь едва видящим взором практически в кружащийся потолок.       Ну и что ей теперь, совсем не выходить из дома никогда, чтобы не видеть Мегатрона? По какой-то неведомой ей причине дома он её не трогает, что, конечно, может быть и временным явлением. Захочет – вломится.       Нет, ну а она тогда дом щитом закроет. Соседи в офлайн упадут от ужаса, ну ничего. А, хотя она ведь может не весь дом, а так, порог. Или не щит, огонь призвать? Заодно заставит Мегатрона стоять на месте.       Как же она хочет не видеть его больше никогда… и как хочет видеть.       Нокта только уже ничего больше не увидит.       Мысли понеслись совсем уже хаотичным сумбуром, и Лекса поняла, что пора бете в платформу. Неясно только, как, раз её даже сидящую шатает и крутит, но отключаться у стеночки ей не хотелось.       «Всё-таки надо было пить сразу на платформе», — мелькнула в её голове мрачная и относительно связная мысль одновременно с уперевшимися в стену позади манипуляторами. Александрине очень захотелось как-то суметь добраться до милой платформы без приключений – не споткнувшись при этом о тот несчастный кусок отделки, валяющийся где-то на полу, – и не иначе как чудом неистовое головокружение всё же слегка поутихло, когда она начала подниматься на ноги. Опьянённое состояние никуда не делось, корпус подрагивал от ещё бурлящего в сосудах заряда, будто его било маленькими искорками, и Лекса решила не испытывать и без того недоброжелательную к ней судьбу и поспешно зашевелила ногами. Чревато оно было, конечно, но, как ни странно, добраться ей удалось нормально.       Уже возле платформы одновременно с ясным желанием вырубиться наглухо вернулось головокружение: процессор, переживший вспышку внезапной ясности, окончательно сдался перегрузке и приготовился к отключению. Лекса доковыляла до платформы, изо всех сил цепляясь за её края, забралась поспешно, пока офлайн не настиг, и не обратила внимания, пропустила момент, когда пелена перед окулярами перестала напоминать ту, что следует перед видениями.       Перестала напоминать, потому что действительно стала пеленой перед видением. Голова фем рухнула на платформу, корпус дёрнулся остаточно напоследок, а сама Александрина не успела даже провентилировать – свистящей и горькой вышла бы эта вентиляция, так не хотела она отдаваться очередному проявлению своего проклятого дара, который нёс ей одни несчастья. Процессор решил всё за неё, выключившись, но почему-то абсолютная чернота, что закономерно последовала за этим, была недолгой.       Разум ещё плавал некоторое время в каком-то подобии пустоты, но постепенно, хоть и очень медленно, словно что-то мешало, реальность собралась в неясную действительность. На редкость серую. Ощутив саму себя, Лекса потёрла кулаком один окуляр, проморгалась и вдруг посмотрела вдаль – взор уловил движение в сером ничто, пятно другого цвета.       Она моргнула ещё пару раз, а затем, окончательно разглядев, перестала моргать совсем.       Фигура Беатрисы, такой чёткой и яркой в общей серости, стояла прямо перед ней с привычно сцеплёнными перед собой манипуляторами и спокойно произносила:       — Здравствуй, Хранительница.