Страшилка для Хотару

Понедельник, шестое октября, ясно.        Уличный воздух казался свежее обычного после напряжённого нахождения взаперти без возможности открыть дверь. Небо снова прояснилось, холода не чувствовалось. Наконец-то выбрались. Но, несмотря на погоду и странное спасение, радость не ощущалась. Мы покинули помещение в мрачном безмолвии. Кэцу по-прежнему не пришёл в себя, говорил намного тише и реже прежнего. Из-за увиденного в доме Акины? Странно, что я, в отличии от друга, не упала в обморок и даже смогла обойти комнаты, найти ключ. Появилась спокойная, холодная мысль: «привыкаю?» и исчезла в отчего-то пугающей: «неужели однажды легко смогу смотреть на что-то ужасное, ничего не чувствуя?», смешалась с третьей, о том, что сначала люди вокруг погибали, и мне казалось, что это продолжит происходить с каждым, с кем я разговариваю. Теперь я часто вижу или узнаю о чём-то худшем, чем просто смерть. Что будет дальше? — Пока, — непривычно равнодушный голос Кэцу вывел меня из раздумий. Мартина пристально разглядывала мальчика напряжённым взглядом. Я покачала головой, пытаясь перестать размышлять о невесёлых вещах и заставить себя подумать о более важном, переключиться на окружающий мир. — Увидимся, Хотару, — девочка произнесла это, коротко и быстро улыбнувшись, но сразу же, посерьёзнев, направила взор к безэмоциональному спутнику. — Пока… — пробормотала я. Размышления не отпускали, мысли тщетно метались друг к другу, пытаясь соединиться в ответ на все только прибавляющиеся вопросы.        — Я вернулась, — разуваясь, громко поздоровалась я с Чиэсой. Чёрные туфли глухо ударились о деревянный пол. Сожительница вышла в прихожую. — Здравствуй, Хотару. Помнишь про письмо? — напомнила девушка. Я подняла голову. Учительница оказалась совершенно спокойной. — Сейчас оно лежит у тебя в комнате, на столе. Проверь, пожалуйста. — Да, помню, — уверенно подтвердила я, — сейчас прочту. Собеседница кивнула и скрылась из вида, взмахнув длинными светлыми волосами, сейчас находящимися в распущенном состоянии — скорее всего, направилась на кухню, чтобы налить мне ароматный чай. Я поспешила проверить то, о чём она говорила.        Белый конверт послушно зашуршал у меня в руках. Рядом на том же предмете интерьере улеглись ручка и бумага, приготовившиеся для написания незамедлительного ответа. На аккуратных строчках ручкой чернело имя, а жирным шрифтом выделился адрес отправителя, свидетельствующие о том, что его прислала бабушка. Меня разрывали противоположные чувства: разочарование — вряд ли я найду полезную информацию внутри, смешанное с лёгкой радостью — приятно, что первая приютившая меня женщина обо мне не забыла. Хотя по какой-то причине жить с зеленоглазой мне понравилось намного больше. Я отбросила эгоистичные мысли и внимательно вчиталась в заполнившие лист бумаги буквы. «Добрый день, Хотару.» Приветствие начиналось привычно вежливо, как всегда. Я на секунду отвлеклась на написание короткого начала ответа. «Здравствуйте.» «Как у тебя дела? Не скучаешь в деревне? Нашла новых друзей?» «У меня всё хорошо. А у вас? Нет, здесь весело. Да, все здесь очень дружелюбно ко мне относятся. Я подружилась с одноклассниками… вернее, детьми, которые учатся со мной в одной школе. Здесь всего один класс, а не как было в городе.» Нормальные, даже немного приятные, добрые строчки усыпляли бдительность, и следующие фразы резко, громко и страшно сверкнули яркой молнией на почерневшем от дождя небе. «Ты ведь уже знаешь об Отчаянной?» Рука непроизвольно вздрогнула. Что она имела ввиду? Неужели… нет, о чём я думаю? Откуда ей знать? Или же… Во мне ярким лучом света загорелась надежда на существование способа выбраться из навеки замкнутого пространства. «Возможно, ты сейчас не поняла. Видела в городе где-нибудь слухи о автобусе, на который ты села? Или… Я знаю, ты читала много книг. Знаешь о существовании романа «Автобус в Отчаяние»? В любом случае, знаешь ли ты, что если сесть на этот автобус первого сентября в пять часов вечера, то, как говорят, он приведёт… на очень маленькую планету, с которой уже нет пути назад?» Ярость разгоралась во мне, кисть крепко сжала предмет, пальцы впивались в него, образовывая вмятины. В порыве злости я едва ли не начала рвать письмо. Она что, настолько ненавидела меня, что решила проверить на мне правдивость городской легенды? Или это шутка? Если так, то у неё определённо проблемы с чувством юмора! — Хотару, можешь, пожалуйста, прочитать мне вслух имя отправителя? — взволнованная интонация Чиэсы, просунувшей в приоткрытую дверь голову, вернула меня в мир. Девушка заглядывала в спальню, обеспокоенно меряя взглядом развёрнутый конверт. Зачем? Разве она не видела имя сама? Неважно, мне не сложно. — Екатерина Алексеевна, — незамедлительно исполнила просьбу я. Возможно, мне показалось, но лицо собеседницы отразило ужас, а затем девушка развернулась и быстро убежала прочь, словно вспомнив что-то невероятно важное, прежде чем я успела что-либо осознать или высказать. Не перестав удивляться каждому местному событию, тяжело вздохнув, я продолжила рассматривать письмо. Не время расспрашивать Чиэсу. К тому же, она действительно могла забыть о чём-то необходимом и резко вспомнить только сейчас. Зато на бумаге, вполне возможно, находилась полезная информация. «Потому что, если ты приехала по назначению, почему бы тебе не подтвердить это? Кстати, я знаю, что слухи правдивы, потому что Чиэса тоже попала сюда не без моей помощи. Наверное, тебе интересно, зачем я всё это сделала, если знала, чем в итоге всё обернётся? Понимаешь, мне просто надоело то, что ты не веришь в дружбу. Ценить окружающих — вот чему планета определённо тебя этому научит.» Ведром холодной воды на меня вылилось жестокое содержание текста. Появилась догадка о причине недавнего странного поведения Чиэсы. Не давая отчёта действиям, я быстро поднялась на ноги и с отвращением разорвала письмо, а затем и ответ на него, на два неравных обрывка. Остатки хотелось сжечь, чтобы не засорять этим мусором чистую, в сравнении с содержанием ненавистного предмета, корзину в своей комнате, казалось, иначе я никогда не смогла бы здесь спокойно находиться. Неважно, если в нём ниже описан способ, как спастись отсюда. — Это не методы, — хотелось закричать, но вырваться сумел лишь громкий шёпот. Взяв оба листа, я подбежала к мусорной корзине, и в ту же секунду превратила их в сотни крошечных кусочков. Те послушно упали на её дно. Успокоившись и усилием воли заставить перестать себя думать о том, есть ли дома спички и зажигалка и как аккуратно использовать их, чтобы сжечь лишь бесполезные остатки.        — Хотару, в письме… есть… какие-либо указания? — осторожно, с трудом подбирая слова, сидящая напротив меня перед опустевшей чашкой, спросила Чиэса. О чём это она?.. Или я была права и… — Нет, — покачала головой я. Девушка о чём-то задумалась. Если моя бабушка ещё и «какие-либо указания» присылала в письмах, то зачем её было слушать? Она же не могла никому угрожать… нет, о чём я думаю, нужно успокоить разыгравшееся воображение. — Просто моя бабушка прислала письмо. Спросила, как дела. Хорошо ли я живу. Нашла ли друзей… — Ладно… — протянула Чиэса ответ, остановивший мои скучные перечисления повседневных вопросов, и вдруг встрепенулась, — извини, мне послышалось или ты сказала… «бабушка»? — Да, — кивнула я. Учительница посмотрела на меня непонимающе и немного недоверчиво. — Так она тебе бабушка… — тихо прошептала Чиэса. Рассказать ли ей о другой части письма? Расспросить о том, кто она здесь? — Она как-то связанна с… планетой? Как? — набравшись решимости, спросила я. Собеседница вздрогнула, но тут же успокоилась. — Всё же в письме что-то было об этом? — с грустью поинтересовалась девушка. — Да. Но не «указания», — честно ответила я, — просто. Она написала, что знает. О происходящем здесь. Спросила, знаю ли я о зеркальности. Спросила, слышала ли я слухи об этой деревне. Написала, почему заставила меня сюда приехать. — Ты мало общалась с другими людьми, да? Отправить на эту планету внучку из-за подобного… это жестоко. Жаль, я не могу ничего сделать, чтобы тебя вернуть, — негромко заговорила Чиэса. И у меня внезапно вырвалось: — Нет. Здесь мне лучше, чем было в родном городе. Вторник, седьмое октября, пасмурно.        Тучи плыли по серому небу. Я оторвалась от чтения книги, которую Чиэса разрешила мне взять из шкафа и забрать в школу, отвернулась от окна с печальной осенней погодой, приступила к рассматриванию тёплой жизнерадостной обстановке класса. Та ничем не отличалась от обычной: Чиэса со строгим видом зашла в кабинет, где царил шум. Станислав что-то говорил Кэцу, весёлые Мартина и Орсо прыгали вокруг взволнованной Забавы, а разозлившаяся Шери просила первую оставить вторую — младшеклассницу, в покое. Словно ничего ужасного никогда и не случалось.        К Кэцу, к счастью, вернулись эмоции, и он вновь выглядел радостным или недовольным. Мартина также оставалась прежней. — Так-так, успокаиваемся, — нахмурилась вошедшая учительница, — идите за мной. Переодеваемся и идём на улицу, ведь сегодня день, в который мы исполняем местную традицию: выходим подметать школьный двор, а затем уберём все листья в сторону реки. Младшие классы не идут, их будет обучать директор. — Ура, пропуск уро… — радостно закричала Мартина, но тут же съёжилась от взгляда Чиэсы и постаралась исправиться, — ой, то есть, как же я люблю разные традиции, они такие… такие… Хотару, спаси меня! — Интересные? Весёлые?.. — от неожиданности я растерялась и не знала, что ответить. Почему она решила попросить помощи именно у меня? Чиэса, нахмурившись, покачала головой. Я с трудом оторвалась от чтения, с недовольством закрыла книгу и убрала в рюкзак, после чего поторопилась к остальным. — Я и так знаю, что ты хотела сказать, — заметила девушка и скрылась в проходе. Дети поспешили за ней, громко переговариваясь друг с другом.        — Как же я люблю эту традицию! — весело напевала одноклассница. Похоже, она действительно имела ввиду не «традицию», а «пропускать уроки»… — А я — не очень, — повесил голову Кэцу. Мартина недоумевающе посмотрела на него. — Да как её можно не любить? — полушутя вплеснула руками девочка. «Легко можно» — мысленно ответила ей я, которой намного больше нравилось проводить время на уроках в школе, слушая учительницу и решая что-то, чем участие в подобных мероприятиях. — Но мне не очень нравится убираться во дворе, особенно, когда на улице холодно, — мальчик поёжился при последних словах, будто уже находился на морозе. — По-моему, эта традиция — бесполезная трата времени, — немного грубо высказалась я, — как и все остальные. — Да тебе что, учиться больше хочется? — недоверчиво сощурилась Мартина. — Да, — равнодушно кивнула я. — Погоди, Хотару, ты ведь из России, да? — почему-то уточнил Кэцу. Я снова согласилась. — Из той страны, из-за которой мы тридцать первого декабря и первого января отмечаем Новый Год почти точно также, как в ней? — странно описала мою родину подруга. И, пожалуй, это хотелось назвать самым ненормальным из всего, что творилось в «Отчаянной». — Это ведь тоже традиция. Тебе не нравится этот праздник?.. — кажется, догадавшись, какой вопрос собирается задать вопрос Мартина, сделал это вместо неё Кэцу. — Да и другие праздники, — добавила она. — Мне дарили подарки на них. Но на этом всё. Почти. Я жила только с бабушкой. Стол особенно на двух человек на Новый Год поэтому не накрывали. Ёлку наряжали только, — рассказала я, надеясь, что если его празднуют в Отчаянной, собеседникам не нужно объяснять ничего о его традициях. Те переглянулись и, улыбаясь, снова повернулись ко мне. — Тогда в этом году мы отметим Новый Год вместе и сделаем его таким прекрасным, что Хотару полюбит традиции! — хором крикнули они. Я улыбнулась. И постаралась прогнать из сознания часть мысленного мрачного ответа: «Давайте. Если мы останемся живы до того дня.»        Я, Станислав, Мартина, Кэцу и Чиэса разговаривали о разных повседневных вещах, убирая листья. Затем, продолжая узнавать лучше друг о друге в пустой болтовне, отошли к реке и перенесли кучу туда. Уставшие, мы вернулись назад.        Голубое настолько, что от взгляда на него болели глаза, небо очистилось. Ни единого облака не проплывало по нему, лишь солнце светило ярче обычного. Лучи света грели летним теплом. Разнообразные птицы громко и радостно заливались песнями. Не хватало лишь позеленеть жёлтым осенним листьям. Никто не комментировал странности климата, и все даже, напротив, притихли, почти не переговаривались. Может, это обычное дело в Отчаянной? Неважно. Почему погода резко переменилась, будто радуясь чему-то, словно на планету пришёл праздник? — Мы сейчас пойдём домой или учиться? — спросил Станислав у Чиэсы, не вытерпев напрягающей тишины, слишком отличающейся от жизнерадостного окружения. Или по другой причине? — Конечно, учиться, не так много времени прошл… — она остановилась на полуслове. Все резко остановились. Встали, как вкопанные.        Среди всего счастливого мира случилось печальное. Пламя охватило деревянное здание, разгораясь с каждой секундой всё сильнее. Школа незамедлительно превращалась в угли. Всё падало, трещало, разрушалось. Всё падало, трещало и разрушалось также и где-то внутри меня. Почему? Почему это снова случилось? Акина подожгла школу? Или она просто загорелась? Неважно. Лучше пусть кто-нибудь объяснит мне, почему природные явления будто оживают, когда кто-то умирают? Всему настолько весело из-за стольких погибших людей сразу? Может, они ещё остались живы. Может, но мне не верилось. Не верилось, и надеяться или верить уже ни во что и ничему не хотелось.        В голове вспыли воспоминания: передо мной стояли Карине и Карен, смеялись, боялись, двигались… жили. Совсем недавно со мной впервые в жизни заговорили без надобности. Из дружелюбия. И вот, теперь…        Раньше мне хотелось убежать как можно дальше. Теперь я знаю, что если и захочу сделать это — у меня будет не так много выбора для направления побега, и куда бы я не сбегала, в итоге всё равно вернусь туда же, откуда спасалась.        …опять убийство.        Раньше я услышала от уборщицы с гардеробщицей то, из-за чего до сих пор пытаюсь узнать правду. Теперь они, скорее всего, мертвы. Сколько людей осталось в Отчаянной? Немного больше шести?        Кэцу упал в обморок. Кэцу жив.        Может, сейчас произойдёт то же, что и тогда с Кэцу? Все выйдут из огня, живые, и, возможно, даже здоровые.        Мари мертва. Харуми мертва.        Даже тогда, когда была возможность спасти человека, он умирал. Нет, не выйдут, сгорят. Все сгорят, и всё сгорит, и моё счастье тоже сгорает с каждым днём. Чем с большей силой оно возвращается, тем сильнее его что-то уничтожает.        Здесь всё зеркально.        Мне некуда бежать.        Чиэса молчала, Станислав молчал. Взгляд Кэцу снова стал таким же опустошённым, как в прошлый день. Мартина просила их не сдаваться, говорила, что это ещё ничего не значит, кого-то ещё можно спасти, кричала, пыталась выбежать к оставшимся на поедание пламенем ученикам и работникам школы. — Не вздумай, — коротко предупредила Чиэса, крепко схватив руку девочки. Мартина продолжала бесполезные попытки вырваться. — Ты же знаешь, Мартина, почему это произошло, — спокойным голосом произнёс Станислав. — Никто не может знать, — сердито возразила она. — Даже если ты выведешь кого-то из школы, ничего не изменится, — продолжал Станислав. — Но есл… — Он прав, — Кэцу, смотревший до этого момента в землю, вдруг заговорил. Его голос звучал вяло, словно ему сложно говорить, — только ты и не выведешь никого. Ты ничего не сможешь сделать. — Неправда, я смогла бы… — не сдавалась Мартина, но Кэцу, который никогда никого не перебивал за всё моё пребывание в Отчаянной, перебил её. — Нет, не смогла бы. Как ты себе это представляешь? Всё, что ты можешь сделать — сгореть вместе с остальными, — несмотря на грубость слов, интонация мальчика оставалась… никакой. Пустой. Мартина остановилась, прекратила попытки убежать… и заплакала.        Эгоистично думать в такой ситуации об этом, но младшеклассники были единственными, кроме меня, кто ничего не знал. Теперь я одна. Пожарных не вызвать, огонь не потушить. Выхода из Отчаянной нет и никогда не будет. Выхода из этой ситуации тоже нет и вряд ли он появится. Я осознала, почему планету назвали именно так. Безопасную, как казалось раньше, школу поглотил огонь, а меня поглощало отчаяние.        Чиэса молча обняла нас.        Пожар резко прекратился, когда от школы ничего не осталось. Разве он должен заканчиваться так?.. Опять неважно. Это — другая планета, где многое отличается от моей родной, на которую я уже никогда не вернусь, как бы не хотела. Никуда нельзя сбежать, нигде нельзя спрятаться.        Акина… — Это могло произойти из-за Акины? — спросила я. Воцарилось долгое молчание. Школа уже превратилась в пепел, так почему мы всё ещё стоим на месте? — Все, кроме тебя, знают, из-за чего, и это точно не из-за Акины, — отозвался только Кэцу. Но разве Мартина не вела себя так, словно мальчик ничего не знает об Отчаянной? В любом случае, сейчас не время расспрашивать об этом.        Прошло ещё какое-то время. Мне казалось, что оно тянется бесконечно, хотелось вернуться домой или хотя бы зайти к себе в комнату, запереться в ней и лежать вечно на одном месте, ничего не делая. Наверное, я могла уйти и спокойно сделать это. Но никто не покидал улицу и не казалось правильным в таком случае возвращаться в одиночестве. Погода ничуть не изменилась — наверное, на деле прошло всего лишь несколько минут.        Послышались шаги по завядшей траве. — Шарлотта, это ты? — шокировано спросила Чиэса, повернувшись сначала в сторону источника звука, а затем оборачиваясь на нас, словно убеждаясь, что мы все видим то же самое и у неё не начались галлюцинации. Но нет. Учительница наконец выпустила оставшихся в живых учеников из объятий, и все мы смотрели только на директора и медсестру, вернувшихся из огня целыми и невредимыми… вернее, оба, наверное, убегая, получили множество царапин и… пока я раздумывала над тем, как они смогли спастись и разглядывала изменения во внешности, Чиэса подбежала к Шарлотте и обняла медсестру. — Птичка, успокойся, пожалуйста, — мягким успокаивающим тоном попросила девушка. Учительница не обращала на её просьбы внимания. — А меня обнять? — шутливо обиделся директор, — ты со мной даже не поздоровалась. — Делать мне больше нечего, только тебя обнимать, — отвернулась Чиэса. Шарлотта печально улыбнулась. — Что с остальными? Они живы? Как вы спаслись? — забросала их вопросами Мартина. Кэцу не выглядел счастливым даже от произошедшего. — Остальные… — грустно пробормотала Шарлотта. — Почему всё это произошло? — нетерпеливо спросил Станислав, не дождавшись ответов. — Остальные погибли от самовозгорания, сразу после этого загорелась школа, — мрачно объяснил директор, — только с нами этого не произошло, и мы смогли выйти. — Я не смогла взять с собой ничего из лекарств… — виновато прошептала медсестра, — а в школе их хранилось очень много… — Ничего, главное, что вы вернулись, — успокоила девушку Чиэса. — Я смогу позже тебе чем-нибудь помочь? — Не знаю, — повесила голову Шарлотта. Взрослые начали серьёзные обсуждения, ученики переглянулись и начали расходиться. Мартина и Станислав шли рядом с Кэцу, что-то спрашивали у него. Я неуверенно посмотрела по сторонам и в итоге решила уйти домой. Никто не обращал на меня внимания, но сейчас и не время для того.        Я спокойно шла по пустой дороге. Точнее… спокойно снаружи — внутри меня угнетали собственные невесёлые мысли и пугающие подозрения. Почему мне ничего не объясняют? Когда я узнаю, что здесь происходит? Почему я не могу просто вернуться домой? Зачем меня отправили сюда? Я больше не в одиночестве, но лучше бы я осталась в городе без друзей, чем приехала на крошечную планету-деревню и завела их. К тому же, непохоже, что мы хорошо друг другу доверяем. «Так будет лучше для тебя». Действительно, хуже ведь уже некуда.        Нет. Ничего уже не будет лучше.        Я зашла домой. Никакая скрытая правда не будет лучше. Я всё равно узнаю, в чём дело. Даже если от этого со мной случится что-то плохое, если я умру, если сойду с ума… если я сойду с ума от правды, то почему здесь столько психически здоровых людей, которым она известна? Потому что я не отсюда изначально? Но не я одна приехала в деревню. Если я умру, то почему здесь столько живых людей?        Я потерялась в догадках, разулась. Зашла к себе в комнату, как и хотела, разве что не заперлась. Села на кровать и долгое время ничего не делала. Прошло время. Я легла. Лежала и лежала…        Дверь скрипнула, Чиэса громко поздоровалась. — Хотару, здравствуй! Ты дома? Извини, что сразу же отвлеклась на разговор с директором и медсестрой, мы просто очень важные вещи обсуждали, нельзя было их откладывать… Хотару, ты здесь? — она громко постучала в дверь, но почему-то решила не входить. Хотелось её поблагодарить за это. Не хотелось, чтобы меня видели, не хотелось, чтобы меня тревожили, хотелось, чтобы меня оставили в покое. — Да, — тихо отозвалась я и медленно поднялась с кровати. Разговаривать тоже не хотелось. — Не проголодалась? — поинтересовалась учительница повседневным тоном. Опять. Почему все так быстро обо всём забывают и начинают вести себя привычным образом? Может, здесь так часто происходят страшные вещи, и кто-то умирает, что для местных людей это абсолютно нормальное явление? Все уже привыкли к происходящему? Скоро я тоже так буду себя вести? — Нет, — ответила я, возвращаясь на кровать. Аппетита тоже не было. — Ладно, поговорим ещё раз немного позже, — неуверенно согласилась Чиэса.        В итоге мне всё же надоело лежать и бездействовать на протяжении нескольких скучных часов. К тому же, мои размышления с каждым новым становились всё более мрачными, и это пугало. Я прочитала несколько книг, согласилась на предложение Чиэсы поесть. Девушка разговаривала со мной, интересовалась, как у меня дела, хорошо ли я себя чувствую, иногда расспрашивала о том, как я отношусь к разным вещам, как я жила раньше, в ответ рассказывала что-то о себе. Я отвлеклась от раздумий — наверное, этого учительница и добивалась, и вечером смогла почувствовать себя намного лучше.        Четверг, девятое октября, грибной дождь.        Ни разу с момента пожара я не покинула уютный дом. Чиэса обучала меня (школа сгорела, другой не было), а в свободное время я просто читала книги или общалась с ней. Учительница же в четырёх стенах находилась не так часто: она уходила, чтобы помочь директору или сделать снаружи что-то ещё. Сама сожительница чаще грустила, реже улыбалась и стала куда более мрачной, чем ранее.        Наконец, оправившись от неприятных событий, я почувствовала, что не собираюсь сдаваться, по-прежнему хочу узнать утаенную правду, у меня появилось желание выйти на улицу, о которой прежде не хотелось слышать. — Хотару, тебе легче? — заметившая изменение моего настроения и прекращение расспросов о вещах, про которые почему-то нельзя говорить, Чиэса несколько раз в день задавала один и тот же вопрос сочувствующим тоном. — Я хочу выйти на улицу, — внезапно ответила я вместо привычного равнодушного согласия. Собеседница заметно удивилась, но не стала ничего расспрашивать подробнее. — Ладно. Я как раз хотела попросить тебя проведать Мартину и Кэцу, давно их на улице не встречала… расскажи потом, всё ли у них хорошо, если не против, — вежливо попросила девушка. Я кивнула. Зайти к друзьям и поинтересоваться, как идут их дела, посмотреть на то, поднялось ли их настроение, мне очень даже хотелось и самой. Нетерпелось прийти и поздороваться. Казалось, они встретят меня весёлыми улыбками, громкими переговорами, и всё снова будет, как раньше.        Возможно, до момента, пока кто-то, вполне возможно, что из нас, даже я сама, не умрёт.        Нет-нет, о чём я думаю? Всё будет хорошо. Ведь так было всегда, каждый раз, когда я приходила в школу ранее.        Сгоревшую школу, которой более нет.        Отбросив мучившие сомнения, я послушно вышла на свежий воздух.        Таким он действительно являлся. Капли тёплого грибного дождя быстро ударялись о землю. Разве подобные дожди могут проливаться в середине осени?        Я, стараясь вспомнить дорогу к дому Мартины, медленно продвигалась к ней. По пути мне не встретился ни единый человек, словно все жители умерли…        Или так и было.        Нет-нет, деревня ведь очень маленькая, дело лишь в её размере.        Я вошла во двор девочки. Стояла напрягающая тишина, двор пустовал, если не считать мальчика, стоящего рядом с домом Мартины. — Кэцу, — позвала его я, с недоумением подходя ближе, — что ты здесь делаешь? — Ты к Мартине пришла? — проигнорировав вопрос, произнёс Кэцу. Глаза мальчика ничего не выражали, были пустыми, мёртвыми. Интонация, прицепившаяся к каждому высказанному вслух слову, не менялась с последней встречи… нет. Она даже не появлялась. Голос оставался тихим, глухим. Ничего не изменилось. Ничего не будет, как прежде. Я ощутила разочарование, и не знала, почему именно его, а не обычную грусть. Зачем я эгоистично надеюсь на то, что всё станет таким же, как раньше, для меня, а не просто печалюсь из-за состояния Кэцу? — Да, — спокойно согласилась я. Два человека без эмоций общаются друг с другом короткими фразами… интересно, это смешно выглядит со стороны? — Её сейчас нет дома, — пояснил мальчик, — предлагаю вместо того, чтобы стоять здесь и ничего не делать, сходить к Шарлотте. — Пойдём, — неуверенно и опасливо сказала я, не решившись поинтересоваться, зачем, просто ли проведать или проблема в ином. Почему-то надо мной зависло неприятного предчувствие. Легко объяснимое, как ни казалось сначала — пустота и молчаливость деревни пугала.        Мы шли, не переговариваясь. Я просто не знала, что сказать, Кэцу выглядел так, словно ему всё равно на окружающих и даже на свою жизнь, и, вероятно, так и было… нет, он тоже не знал, что сказать. Мне кажется. Кажется.        Наконец мы оказались у необходимого дома. К сожалению, абсолютно все местные строения выглядели полностью одинаково. Обычно мне было всё равно, но сегодня от этого стало как-то тоскливо. Кэцу очевидно не собирался подходить к двери, поэтому я первой постучала. Мальчик тихо ожидал меня. Ответа не последовало. Ещё один стук в дверь. Я заметила, что та покрыта трещинами. Кэцу подошёл к двери, я отошла назад. Мальчик осмотрел дверь, дотронулся до неё, затем обернулся ко мне. — Здесь не заперто, — от его неприветливой интонации я почувствовала себя глупой. — Входить, не постучавшись — невежлив… — возражения Кэцу пропустил мимо ушей, и те утонули в отвратительном скрипе открывающихся дверей. Почему все двери здесь скрипят? Может, Чиэса, директор и Шарлотта именно эту проблему на самом деле прошлые дни и обсуждали, а не, как я предполагала, возвращение школы и лекарств?        Мы зашли внутрь, и нас поглотила темнота — дверь самовольно закрылась, в комнате не было окон. Я поёжилась, вспомнив второй день в Отчаянной. Темно. Страшно. Здесь точно кто-то живёт? Свет, создавая полумрак, проливался только из приоткрытой двери — очевидно, также из следующей комнаты. Кэцу не ждал, уверенно дошёл до нового прохода и замер на месте. Я неуверенно переступала с ноги на ногу. Из-за стены доносились всхлипы. Чувствуя себя вором, я очень тихо подошла к спутнику. — Шарлотта! — громко позвал тот, я вздрогнула от неожиданности. Медсестра не отозвалась. — Может, её нет дома? — вполовину голоса аккуратно предположила я. Кэцу неопределённо пожал плечами. — Не думаю… но это может плохо закончиться, — негромко заявил он. Как? Что он имеет ввиду?.. — «Плохо»? — переспросила я, не понимая. Кэцу быстро покачал головой и без какого-либо предупреждения перешёл в следующую комнату. Я поспешила следом.        Единственным источником света являлось окно с раскрытыми шторами. Помещение оказалось кухней, совмещённой со столовой: холодильник, плита, тумбы, другие привычные предметы наполняли его. И ни души. — Может, правда нет дома. Невежливо же. Незаконно. Пойдём назад, — попросила я. Угрызения совести мне терпеть не очень нравилось. — У Акины тебя это почему-то не остановило, — заметил Кэцу, — хотя Мартина тебе примерно то же самое говорила. — Акина — не Шарлотта, — нахмурилась я. Кого он сравнивает? К тому же, идти сюда — не так срочно, необязательно пробираться втайне, а не с лёгкостью найти девушку и спросить разрешения войти. Спор, начинавший разгораться (если странное состояние Кэцу могло позволить мальчику делать это), прервало появление женского силуэта в комнате. Вскоре фигура обернулась… медсестрой.        Светлые непричёсанные волосы Шарлотты путались, хвост не был завязан, а рука девушки сжимала нож. Зачем он ей?.. — Точно плохо закончится, — прокомментировал Кэцу, остановив множество выстраивающихся теорий в моей голове. Несколько минут Шарлотта хранила молчание, а затем заговорила. И лучше бы я вечно слушала тишь, бездействуя, чем высказанные ей слова. — Возможно, очень странно рассказывать это сейчас, но иначе ты не поймёшь, Хотару. Прошло много времени с того момента, когда я приехала сюда. Похоже, несколько лет?.. Я не знаю, повезло ли мне, но когда я попала сюда, родители очень быстро узнали о моей пропаже и в итоге тоже оказались здесь же. Скорее, наоборот. Лучше бы они остались на Земле. Некоторые приезжали сюда с семьёй сразу же. Ты знаешь, что отсюда нет выхода? От тебя это скрывали, чтобы ты не сошла с ума от потрясения. Но теперь нет разницы, сделаешь ты это или нет. Поэтому я расскажу про другую часть скрытой правды. Кстати, знаешь о психической травме Карен и Карине? — Знаю, — я молча внимательно выслушивала всё, иногда коротко отвечая или напряжённо кивая головой, несогласно качая ей. Плохое предчувствие усиливалось. Зачем она всё это рассказывает? Что она хочет объяснить всем этим? Кэцу вёл себя не так, как обычно. Теперь тоже самое с Шарлоттой. Это пугало. — Но не подробно, да? Конечно, по той же причине — возможное потрясение — тебе никто ничего не стал бы рассказывать. К тому же, зачем? После одного случая с ними в детстве они перестали ко мне приходить, игнорировали меня. Боялись игл. Знаешь, почему? Потому что одна пожилая женщина возомнила себя главной в этой деревне. Узнала о её существовании. Прислала сюда Чиэсу, затем несколько других людей. Карен и Карине родились сразу же здесь, на этой ужасной планете. Они росли. Женщина присылала нам письма, заставляла на них отвечать. Мы могли её не слушать, думаешь? «Зачем вы её слушали»? Мы не могли. Ни у одного из нас абсолютно все родственники и дорогие люди оказались на этой планете. Она писала угрозы, присылала фотографии в доказательство, что её слова — не просто обычные слова. Даже если фотографии были подделками, рисковать не хотелось.        Я окаменела, догадавшись, о ком рассказывает Шарлотта.        О моей бабушке.        Медсестра продолжала говорить. Иногда сердито, иногда печально, с выступившими на глазах слезами. Зачем она это делает?.. — Она писала о том, что ненавидит одиночество. Это было странной причиной для всего, что она сделала. Она находила одиноких людей, разными способами заставляла их приезжать сюда, чтобы мы «начали ценить общение». Глупо, очень глупо. Но худшим из всего, пожалуй, было то, что она заставила сделать меня с Карен и Карине. Сначала они друг друга очень не любили. Постоянно ссорились, спорили… конечно, мы решили не рассказывать ни о чём этой женщине — неизвестно, что она могла сделать.

***

Первое июля неизвестного года, тепло, солнечно.        Светило солнце. Я выбралась из дома на природу. Люблю тёплую погоду, в Дизэспиранс* в неё никто не умирает. Мест для прогулок было не так много, поэтому встретиться с прочими жителями не оказалось сложным. Карен и Карине, существование которых мы всеми силами скрывали от беспощадной Елизаветы Алексеевны, снова кричали друг на друга. Я остановилась, ожидая, что одна из птичек, как всегда, подойдёт ко мне жаловаться на другую. — Шарлотта, — подошла ко мне одна из девочек, возмущённая поведением сестры, — мне надоела эта принцесса, вот. — Что у вас случилось, птички? — с ласковой улыбкой поинтересовалась я, собираясь уже примирить девочек правильно подобранными словами. «Принцесса», одетая в и вправду пышное королевское платье, зло хмурясь, спешила за близнецом. — Вроде, она пытается меня переучить разговаривать, — с отвращением поморщилась Карен, — типа нельзя говорить «некрасиво». — Я просто объяснила тебе, что нельзя использовать столько слов-паразитов, — обиженно заявила Карине. — Карине, синичка, ты очень красиво говоришь для своего возраста, но это не значит, что все должны говорить так же, — мягко поправила я девочку. Та расстроенно опустила голову, а я продолжала, — хотя ты права насчёт «слов-паразитов», их не стоит использовать, но пусть Карен общается, как ей больше нравится, хорошо? — А я вообще-то и не хочу с ней общаться. То, что она моя сестра — ещё, вроде, ничего не значит, — проворчала Карен. — И я не хочу. Почему все говорят нам больше беседовать друг с другом? — поддержала сестру Карине. Это, к сожалению всех местных, являлось единственной мыслью, которую обе девочки разделяли. Я догадывалась, почему, но рассказывать, разумеется, не стала. Других жителей, как и меня, мучила мысль: вдруг Елизавета непонятным образом узнает о них? Узнав о их плохих отношениях, сделает с ними что-то ужасное? Это глупо, но подобные подозрения не отпускали.        — Шарлотта, тебе письмо, — Хару держала в руках белый конверт, — от Елизаветы Алексеевны. Почему все продолжают называть её по имени и отчеству, будто уважая? Из-за страха? — Спасибо, что передала, Хару. Ты его уже читала? — нервничая, как и всегда, получая письма от жестокой женщины, поинтересовалась я в надежде получить положительный ответ. — Нет, — покачала головой Харуми, — оно с просьбой не читать посторонним. Я оцепенела. Ноги не двигались, по спине бежал холод. Елизавета клала рядом с плотно запечатанным конвертом листы с подобными просьбами только в крайних случаях, когда просила сделать что-то особенно жестокое. Раньше я, к счастью, ни разу не получала таких писем… — Не переживай. Мне она присылала личное письмо однажды, там не было ничего страшного, она просто расспросила у меня разное, — ободрила меня Харуми. Яркая весёлая улыбка девушки всегда быстро успокаивала. — Спасибо, — поблагодарила её я, вздохнула и, не переставая бояться, развернула полученный конверт. — Не за что, — отозвалась подруга, — ладно, мне пора. Я пообещала помочь Чиэсе разобраться с школьной библиотекой, поэтому… — Конечно, иди, — качнула головой я, усиленно изображая спокойствие. Харуми некогда. Но мне было слишком страшно оставаться наедине с бумагой с неизвестным и, вполне возможно, очень жестоким по отношению ко мне и другим, содержанием. — Прости, — перед уходом извинилась Хару, и я покачала головой, пытаясь показать, что всё в порядке. Чтобы там не было написано, я справлюсь.        Думала я, а затем прочитала…        Здравствуй, дорогая Шарлотта.        Конечно. Все письма женщины начинались в вежливом будничном тоне, а затем текст переполнялся угрозами, насмешками и прочими неприятными вещами. Я пропустила различные «Как у тебя дела?», быстро просмотрев всё глазами, нашла нужную часть письма. От волнения на это ушло долгое время, в итоге я осознала, что лучше было бы прочитать всё сразу, не игнорируя ни буквы.        Карен и Карине не очень дружные, ведут себя довольно грубо по отношению друг к другу. Мне это не нравится.        Лёгкий пробегающий по спине холодок обернулся льдом, заморозившим меня, не давая возможности сдвинуться с места, даже пошевелить рукой нельзя было. Ужас сковывал, больно впивался в туловище. Я задрожала. Откуда она знает? Почему? Я начала искать способ подделать фотографии в этой деревне. Это не было невозможным, хотя являлось слишком сложным для воплощения, но если она из неоткуда узнала о близнецах, то что будет, если узнает и о подделке?

***

— Прошло время. Я не знаю, откуда. Возможно, кто-то всё же ей рассказал, и я не знаю, почему. Даже если бы она угрожала ему — ей нельзя было узнать даже об их существовании, мы скрывали это. Кто-то мог случайно проговориться, но ведь это письмо. Их всегда тщательно проверяли, чтобы ничего не выдать. А может, она давно скрывается в деревне, подкладывает письма в остановившийся автобус и делает вид, что пишет их на родной планете. Она узнала об этом. Написала, что если они не подружатся — она заставит нас сделать с ними что-то ужасное. Конечно, Карен и Карине из-за этого стали нравиться друг другу только меньше. Они не верили в то, что женщина сможет что-то сделать с ними. Они считали, что мы не согласимся. Вскоре… может, женщине просто нравилось мучить других. Я не знаю. Ничего не знаю. Женщина прислала мне письмо с фотографией. Я не хочу рассказывать о том, что было на фото. Просто… там были важные для меня люди. Женщина угрожала мне… точнее, в большинстве — этим людям, не мне самой. Она написала о том, что сделает с ними, если я не… сошью Карен и Карине. Сделаю из них сиамских близнецов. Ведь я — врач. Как раз работа для врача. Она считала, что это — работа для врача. Написала, что они будут постоянно рядом, поэтому смогут подружиться, смогут понять, что такое дружба, поймут, что одиночество — это плохо. Но они никогда не были одинокими. У обеих были друзья, была семья. Они просто не любили друг друга, не было никакого смысла заставлять их это делать. И, похоже, причиной, по которой это было так — попытки всеми навязать им дружбу друг с другом. Я не знаю, почему, на самом деле. Но мне так кажется. Прошло ещё какое-то время. Я прислала фотографию того, что сделала. Я действительно это сделала. Дело не только в дорогих людях, конечно. Женщина пообещала ещё и то, что оставит в покое всю деревню на продолжительное время, если я их сошью. Карен и Карине действительно успокоились. Она сказала, что как только это произойдёт, разрешит нам сделать их снова двумя близнецами. Знаешь, почему ты не заметила следов от этого, Хотару? Потому что их руки и ноги — протезы, они не их настоящие. Их настоящих уже нет. И это — моя вина. Знаешь, Хотару, почему я рассказываю тебе всё это? Потому что мне надоело это. От тебя всё скрывают, ты, в отличие от остальных, живёшь в прекрасном мире. — Неправда… — это было единственным словом, которое я смогла тихо выдавить из себя. — Правда, Хотару. А ещё мне надоело так жить, правда надоело, всё это надоело. Всё из-за тебя, Хотару. Я просто хочу, чтобы ты поняла, что происходит из-за тебя. Харуми умерла из-за тебя. — Нелогично так говорить, — возразил Кэцу.

***

Второе июля неизвестного года.        Я собрала все нужные мне инструменты в чемодан. Харуми не знала о том, что я собираюсь сделать. Интересно, чтобы она сделала? Отговорила бы меня?.. Боясь этого, я не хотела ей рассказывать. Также пугало то, как девушка могла отреагировать. Разозлилась бы? Перестала бы общаться? Возненавидела бы меня? Поняла бы, почему я себя так веду, улыбнулась бы и сказала, что всё понимает и не нужно винить себя?        Я надеялась, что если когда-то она узнает об этом, сделает лишь последнее.        — Карен, Карине, птички, — позвала я их тем же тоном, что и всегда. Или старалась изобразить обычную интонацию, а на самом деле мой голос дрожал и звучал взволнованно… — Шарлотта! — сёстры с радостным криком выбежали ко мне. Они всегда хорошо ко мне относились, и поэтому я чувствовала вину только сильнее. — А что это за чемода-а-ан? — с любопытством спросила Карине. Я не знала, как на это ответить, и проигнорировала вопрос девочки. Хотелось заставить себя произнести с беспечным видом «секрет», но никак не получалось. — Не хотите сходить к реке, ласточки? — предложила я. Река являлась одной из немногих мест, где крайне редко возможно было столкнуться с прочими людьми. — О-о-обе? Я не пойду с ней, — фыркнула, высоко задрав подбородок, Карине. — Я, вообще-то, тоже. Кстати, нам, вроде, запрещали ходить на речку, потому что там, вроде как, опасно, кажется, — предупредила недовольная Карен. Как заставить их идти? Нужно срочно что-то придумать… почему я не могла придумать всё сразу? Нет, на самом деле я просто слишком переживала, вспоминать обо всём не хотелось до того, как придётся это делать. — Со мной — ничего страшного, — объяснила я. Отговорку лучше придумать нельзя было? Кто в это поверит? — Ну, неважно. Если Шарлотта так говорит, то, вроде как, всё должно быть хорошо, вот, — решила Карен. Карине промолчала — наверняка согласна, ей лишь очень не нравилось разделять точку зрения сестры. Они мне доверяют. Меня мучили чувство вины и ненависть, перетекающая из гнева, направленного на Елизавету, в гнев, обращённой к самой себе. Я не хочу, чтобы они страдали, тем более из-за меня. Можно я не буду ничего делать? Прошу, пусть что-нибудь произойдёт, пусть оно не даст мне издеваться над двумя бедными девочками, которые никому ничего не сделали. Они же ничем не провинились.        Ничего не произошло. Всё складывалось идеально для меня даже тогда, когда казалось, что планы разрушатся. Лучше бы всё было наоборот. Почему ничего и никто не остановит меня? Пожалуйста, хватит. Прекратите. Прошу.