Страшилка для Хотару

       Второе июля неизвестного года.        Река шумела, быстро лилась, спотыкаясь о встречающиеся камни. Оставалось надеяться, что никакие тени не забегают на соседнем, поросшем густым лесом, мрачном береге. В синих глазах Карен сверкало непонимание и подозрение, у Карине искрами блестело любопытство. Мысленно всеми силами умоляя голос не дрожать, я заговорила: — Птички, я должна завязать вам глаза, — усилием воли заставила выдавить из себя необходимые слова я. Девочки синхронно кивнули, словно никогда не враждовали. Я повернула чемодан так, чтобы сёстры не заметили странных для «сюрприза» инструментов, и принялась за поиски повязок. Оставалось лишь надеяться, что близнецы не подойдут со спины и не забросают меня вопросами.        Приготовления завершились. Я взяла детей за руку и долгое время бесцельно водила их по зелёной траве. Прогулка прерывалась только вопросами: «а когда мы уже придём?» и прочими подобными им. — Сейчас мы остановимся, — осторожно предупредила я спутниц. Те послушно застыли на месте. Я решила остановиться как возможно глубже в чаще, чтобы нас никто не нашёл. — Уже сюрприз? — в радостном предвкушении спросила Карине. Карен промолчала. — Ещё нет, сначала, пожалуйста, возьмите это, — мысленно засыпая их извинениями, я передала по очереди каждой из девочек маленькие бутылочки, объясняя это тем, что собираюсь напоить их невероятно вкусным сиропом. Разумеется, не лекарственным. Втайне я продолжала надеяться, что близнецы откажутся принимать всё от меня, развяжут крепко завязанные на глазах повязки и сбегут. Как только обе притронулись к полученной «сладости», моё сердце упало. Почему мне настолько сильно доверяют? Я же не сделала ничего ради этого.        То, чем я накормила детей, являлось сильным снотворным из местных трав. Проходило несколько минут или меньше — и оно действовало, и справлялось с этой задачей очень хорошо.        Послушавшись моего предложения отдохнуть, девочки присели к дереву и вскоре заснули. Вряд ли они проснулись бы в ближайшие часы (скорее всего — теперь как минимум до наступления вечера их невозможно разбудить), но произойти могло что угодно, поэтому я брала с собой верёвку. Бешено трясущимися пальцами я привязала их к дереву. Такими же руками взяла топор. Слушая стрекочущих в траве кузнечиков (или что за похожие насекомые водились на планете?), я в напряжении бездействовала. «Что я делаю?.. Зачем?..» — обеспокоенно крутилось и спутывалось в голове, шокированное собственными поступками. «Нет, нельзя отступать. Уже поздно для побега.» — пришло решительное, покрывая оставшиеся чувства льдом.        Медленное осознание совершённого не хотело приходить. Лужа крови растеклась между девочками, топя собой ампутированные руки девочек. Я нерешительно осмотрела обрезанные части. Из практически уцелевшего предплечья ритмично падали алые капли. Сознание людей меняется, когда они сходят с автобуса, значит, мы отличаемся от обычных людей, но выдержит ли мозг Карен и Карине, если я превращу их в сиамских близнецов? Я плохо представляла, что тогда произойдёт. Они продолжат жить?        Я надела перчатки и, забыв брезгливость, взяла отрезанные конечности, затем отошла к воде и сбросила их в поток. Течение подхватило руки, забило о камни и унесло вдаль. Осталось последнее. Главное.        Девочки склонили голову на плечи друг к другу. Я сделала это. Я смогла. Пальцы дрожали, накатывала паника. Почему я сделала это?! Как я могла?!        Я присела перед отвязанными от древесного ствола близнецами, положила голову на колени. На глазах выступили слёзы, потекли холодной водой по щекам. Такой же водой, как та, в которую я скинула отрезанные руки. Застучали каплями по юбке. Такими же каплями, как те кровавые, стекавшие из предплечий. Из тех предплечий, которые я сшила в одно общее. — Простите меня, прошу, простите, простите… — зашептала я, и шёпот оборачивался тонкими жалкими всхлипами. Что я теперь скажу другим? Что я скажу родителям Карен и Карине? Они никогда меня не простят. Как вообще можно меня простить?..        Вытерев слёзы руками, я поменяла обилие очевидно не медицинских инструментов на проклятое письмо с фотографией. Единственный способ объяснить причину ужасного непростительного поступка.        Сильный взгляд зеленоглазой Чиэсы встретил меня. Я ожидала, что он станет холоднее обычного при виде красных следов на одежде, но вместо того девушка… испугалась. Не меня, за меня. — Шарлотта, что случилось? — взволнованно проговорила Чиэса. Помрачнев, как серая туча, лишив собеседницу объяснений, я протянула конверт. — Прочти, — произнесла я настолько тихо, что девушка, вероятно, и не услышала просьбы — догадалась, что от неё требуется, основываясь на моём поведении. Светлые брови Чиэсы удивлённо поднялись и изогнулись от содержания текста, а через секунду глаза расширились от ужаса. — Шарлотта… — шокировано пробормотала учительница, — ты же не восприняла эту просьбу всерьёз и ничего не сделала, правда? Елизавета Алексеевна никак не могла оказаться в нашей деревне, поэтому нанести вреда семье Харуми она не сможет. Тебе не нужно беспокоиться. Обычно она присылала фотографии в доказательство своих слов, тебе же ничего не пришло, а это значит… Чиэса запнулась, услышав шуршание бумаги, тяжёлый взгляд стал непонимающим. — Пришло, — прошептала я, показывая помятое фото, — мы ведь давно догадывались. К тому же, откуда ей знать о существовании Карен и Карине? — Это ужасно. — зелёные глаза Чиэсы внимательно изучали меня из-под очков. Смотрели осуждающе, видели меня насквозь. — Ты права, синичка. Ещё ужаснее только то, что сделала я. Знаешь, я действительно лишила птичек крыльев и сшила их. Я не знаю, что может случиться с ними из-за этого. Я не знаю, как объяснить это другим. Я не знаю, что сказать Харуми, но, главное, я не знаю, что я скажу их родителям, — быстро, будто читая заклинание или произнося скороговорку, высказалась я. И, похоже, я ошиблась насчёт взгляда Чиэсы. Девушка сделала несколько неуверенных шагов назад, не оборачиваясь, застыла, обдумывая что-то, быстро отрицательно покачала головой, а затем… — Пойдём скорее, пойдём к… Харуми, сейчас мы обе всё им объясним, покажешь им письмо, скажешь про фотографию, потом сходим к родителям Карен и Карине, и все вместе им всё объясним, покажем и, уверенна, никто не будет на тебя злиться, — Чиэса успокаивала меня, как ребёнка, и сама, кажется, верила, что всё действительно будет хорошо. Я постаралась подавить негромкий смех. Этот пугающий взгляд достался неподходящему человеку. Да, он видел меня насквозь, прошёл мимо страшных мыслей и жестоких картин в памяти, нарочно заметил только положительное во мне. Если оно ещё во мне осталось. Я знала — ничего не будет хорошо.        Свежие воспоминания происходящего словно сковывали мои ноги, не давая быстро двигаться самостоятельно. Чиэса, больно сжимая мою кисть, практически полностью перенесла меня так к дому Харуми. Девушка решительно постучала в дверь, и я с трудом удержалась от попытки её остановить, а самой сбежать. Побег я не совершила, возможно, только из-за того, что вряд ли из Дизэспиранс существовал выход.

***

Девятое октября, четверг, ливень.        — Это было ожидаемо. Как я и думала, родители Карен и Карине не простили меня. Они больше никогда не разговаривали со мной, а когда видели, как и сами близнецы, быстро молча отворачивались и старались уйти подальше. Чиэса узнала обо всём первой, мы вместе сходили объяснить, что происходит, семье Харуми. Они не разозлились и приняли моё решение… кроме самой Харуми, она рассердилась, хотя согласилась поддержать. Неудивительно. Я же без неё выбрала, что делать… Чиэса сказала, что Елизавета не отстала бы, если бы я не сделала этого. Елизавета… не хочу о ней говорить. Елизавета — ужасный человек, — Шарлотта не называла меня привычно, используя разнообразные виды птиц. От ласкового тона мурчащей кошки не осталось и следа, он трансформировался в рычание голодного тигра. Всё в отношении к прошлому, все мои воспоминания перевернулись. До этого момента сёстры всегда казались мне очень дружными и весёлыми. Если это правда, то они притворялись или внушали себе, что друзья, только не желали, чтобы с ними вновь сотворили настолько ужасные вещи? Нет, такого не может быть. Разве всё это возможно? Шарлотта просто сошла с ума, по ней видно — что-то не так.

***

Второе июля неизвестного года.        — Шарлотта, что случилось? — открыла сама Хару. Волосы девушки растрепались и хотелось привычно заворчать о том, что ей пора причесаться и провести лекцию по ответственности тоном Чиэсы, ругающей учеников. Голос девушки звучал сонным, но вся сонливость библиотекаря улетучилась при взгляде на меня. Взгляд Харуми стал испуганным, и я подавила желание спрятаться за спину высокой Чиэсы, оставив собеседницу без единого объяснения. Но вместо исполнения этого, я печально опустила голову и, нервничая, приступила к разглядыванию своих туфель и травы под ними. — Елизавета прислала Шарлотте письмо, — серьёзно ответила Чиэса, незаметно протягивая руку ко мне. Жест определённо означал: «протяни его сама или отдай мне.» Я осторожно передала конверт соне. Та неуверенно взяла его, покрутила в руках, посмотрела на меня, а только после прочла письмо и внимательно осмотрела фотографию. На лице Хару отражался ужас. — Так вот почему… это была Елизавета… — быстро пробормотала что-то она себе под нос, не глядя на нас. — Я сшила их, — коротко добавила я, — уже… — Нужно было с нами поговорить сначала, — разозлилась Харуми, и я зажмурилась, словно девушка собиралась меня ударить, хотя знала, что библиотекарь вряд ли причинила бы мне вред, как и любому другому живому существу. Или нет… Впрочем, ударить меня за жестокий поступок точно стоило. — не принимай таких решений самостоятельно. Вообще не надо было этого делать, поискали бы ту Елизавету, раз она здесь где-то, здесь не так сложно её найти ведь. — Сложно, — возразила Чиэса, — для начала, она показывала вам внешность? — Нет, она приходила в маске на лице, шапке на голове, шарфе на шее, глаза с трудом разглядеть можно было, в перчатках на руках и просто в длинных рукавах, куртке, штанах, высоких сапогах… ни одной части тела не видно было, — описала Хару. — Она приходила к вам? — вмешалась я. Злость на себя отступала, постепенно заменяясь волнением за семью, которую я пыталась защитить. Польза содеянного заговорчески шептала мне, что совершённое не оказалось бесполезным, и поступок обернулся правильным. Но нет. Это не так, и твёрдое знание этой информации скоро заглушило шёпот. — Да, по-другому фотографии не сделать ведь. Она действительно угрожала нам. Приходила с оружием в руках. К тому же, как раз тогда, когда у нас не было возможности защититься. Мы тогда ходили к реке за рыбой, — объяснения девушки вернули меня к разговору. — Мы договаривались не ходить в опасные места вроде леса и реки, — хмурясь, напомнила учительница, — еды и без рыбы в деревне достаточно. — Знаю, но… — протянула Хару. — Сейчас мы обсуждаем другие вещи, — негромко призвала к миру я. Девушки кивнули, думаю, прекрасно осознавая, насколько неподходящее сейчас время для споров по поводу запретов на посещение определённых мест. — Мы ведь могли… до сих пор можем пойти к этой Елизавете, она одна, а вряд ли кто-то из деревни откажется ей отомстить, — Харуми явно окончательно возненавидела пожилую женщину. — Мы не могли. Я уверенна, что Елизаветы здесь нет, — вдруг уверенно заявила Чиэса, — Предполагаю, это был кто-то из нас. Кроме семьи Харуми и самой Шарлотты, конечно. — Кто мог согласиться сделать такое? Зачем рассказывать о Карен и Карине? — не поняла Хару. — А ты бы не согласилась, если бы вдруг тебе пришло личное письмо с угрозой, фотографией и просьбой рассказать обо всех тайнах поскорее, ведь Елизавета «знает», что мы от неё скрываем, а затем ещё и что-то вроде «я знаю, как отсюда выбраться и у меня есть доказательства»? — Конечно нет, — возразила я, — никто бы на такое не согласился без доказательств. — Шарлотта права. — Нет, не права, Харуми. Неужели никто из вас никогда не совершал поспешных решений на эмоциях, когда приходило такое письмо? Никто не начинал паниковать, думать о том, что же теперь делать? Никого не мучили мысли о том, что Елизавета где-то здесь, среди нас, и была здесь всё это время, следила? Мы молчали, не зная, что ответить, а учительница продолжала. — Не найти здесь чужого человека, к тому же, невозможно. Даже если она здесь, мы ничего с ней не сделаем, ведь единственное место, где она способна остаться незамеченной — лес или река. Вы ведь прекрасно знаете, почему на них опасно находиться. Если она смогла выжить в этих местах, а мы не знаем, как это сделать, то догадываетесь, что произойдёт, если мы попробуем к ней сходить. К тому же, я уже говорила, что её может не быть в деревне, ведь ранее приходили «доказательства», которых здесь не получить. И разве вам никогда не казалось странным то, как быстро Елизавета переходила из одной страны в другую? Возможно, её и не существует: мы никогда не видели её лица и не знаем ничего о ней. Возможно, на самом деле это несколько человек, которые живут в разных странах. — В разных странах — значит, Елизавета должна знать много языков, — задумалась Харуми, — и как она вообще смогла найти столько таких же ненормальных, как и она сама? — Она в любом случае должна знать много языков… хотя нет, наоборот. Только в том случае, если это один человек. Но Елизавета могла найти других через интернет, а для разговора использовать один английский, — предположила Чиэса. Я задумалась. Мне нужно быть полезнее всех остальных. Это не искупит мою вину и не вытянет прощение из кого-либо, но хотя бы ради самой себя… — Можно ведь прочитать письма, думая о том, на каком языке они написаны… — осторожно предложила я. Чиэса и Харуми сначала радостно переглянулись, но их веселье тут же исчезло. Вместе с моим: наверное, я вспомнила то же, что и птички. В одном из первых писем находилась непонятная просьба сжечь все последующие, и жители беспрекословно следовали этому ритуалу. Как тогда казалось мне бессмысленный, приказ присылать доказательства в виде фото пепла присутствовал, но эти фотографии легко было подделать. Бумагу, несмотря на это, действительно жгли. Скорее не из-за желания Елизаветы, а по собственной ненависти к ней. — Идея хорошая, — с натянутой улыбкой одобрила Чиэса, — но… — Не получится, — опустила голову Хару, продолжая печальные слова учительницы, — мы ведь их сжигали… — Но одно ведь есть, — ободряюще напомнила я. Надежда ощущалась странно, обращалась к двум противоположным вариантам развития событий одновременно: хотелось, чтобы перечитывать текст пришлось мне в наказание за сделанное и совсем не хотелось снова видеть те строки, тот почерк и те буквы… — Мы узнаем из этого меньше, чем могли бы, — с сожалением глядя на конверт, покоившийся всё ещё в руках Харуми, тихо пробормотала синичка и расстроенно отвела глаза. «Но если нам пришлют ещё новых писем в больших количествах, узнаем. Хотя лучше бы ничего не присылали» — хмуро мысленно ответила ей я, но решила не жаловаться вслух. У меня больше нет права на жалобы. После того, что я сделала, у меня нет никаких прав, ни на что, даже на жизнь. Или правильнее будет «тем более.» — Проверить всё равно стоит, — кивнула Хару. После этого воцарилось напряжённое молчание. Харуми внимательно исследовала письмо пристальным взглядом. Мы с Чиэсой замерли в долгом ожидании. — Что это за язык? — взволнованно спросила Чиэса, когда Харуми подняла глаза к нам. — Это… вроде… русский, что ли, — неуверенно отозвалась девушка. — Елизавета — русское имя, логично… — задумалась учительница. — Что, если письма пишет один человек, а остальное делают другие? — высказала внезапно появившуюся догадку я, — или она на самом деле не из России, а письма написаны на русском. — Жаль, что я не помню почерка в других письмах, — расстроилась Чиэса. Харуми улыбнулась. — Зато его помню я, — заявила девушка, — и он был… Кажется, вот таким… да, другой почерк. Возможно, и язык тоже… Но до прошлого письма, вроде, все были с одинаковым почерком, тем же, что и сейчас. Это странно. — По какой-то причине Елизавета не смогла написать письмо, поэтому попросила другого человека?.. — неуверенно протянула Чиэса. — Она могла что-то соврать любому обычному человеку и ещё попросить написать это, потому что не могла сама, неважно, несколько людей это или один, — добавила я. — Ладно, с этим разберёмся потом. Надеюсь, вы с этим согласны, — завершила построение теорий Чиэса, и мы быстро кивнули, — кстати, Шарлотта… Где ты их оставила? Учительница говорила так, словно боялась спросить прямо. Думаю, с этого дня меня действительно стоило бояться. Почему я оставила близнецов в опасном месте, где их не найдут, где их могут съесть? По крайней мере, я надеялась, что они легко найдут дорогу назад, ведь я отнесла Карен и Карине не так глубоко в чащу леса. Но успеют ли они проснуться до возможной гибели? Возможно, я просто не хотела оставить их в живых в таком виде? Не желала постоянно видеть напоминание о том, насколько ужасные вещи я могу сделать? Чего я этим добивалась, если всё равно мне бы пришлось рассказывать жителям о содеянном? Зачем прятать их в глубине деревни? — В лесу, на берегу реки, — вяло откликнулась я, приготовившись выслушивать неприятные слова и встретить гнев в свой адрес. Но этого не произошло, девушки только взволнованно переглянулись. Почему они ко мне так относятся?.. — Харуми, беги рассказывать обо всём своим родителям, — скомандовала Чиэса и торопливо повернулась ко мне, — а мы с Шарлоттой идём за близнецами. — Хорошо, синичка, — тихо пробормотала я и поплелась вслед за учительницей, которая успела перегнать меня и шла настолько быстро, что ей стоило ещё немного ускориться, и это уже можно было бы назвать бегом.        Мы оказались в лесу, окинули взглядом Карен и Карине, после чего, убедившись, что они всё ещё живы, несмотря на проведённую над ними операцию, перенесли их домой, где объяснили произошедшее родителям несчастных птичек.        Ожидаемо. Они пришли в ужас и в ярость. Семья Харуми пыталась успокоить нас, помирить меня с их семьёй, но вместо этого поссорилась с ними. Чиэса каким-то образом сумела продолжить поддерживать хорошие отношения со всеми, сохранив нейтральное мнение — в разговоре девушка осуждала и понимала, оправдывала каждую сторону. Странно, что большинство поддержало меня. Это неправильно. Так не должно быть.

***

— Я не могу больше так жить. Впрочем, здесь в итоге всё равно все умрут. Все умрут, или иначе умрёт планета. А всё из-за тебя Хотару, я ненавижу тебя, Хотару. Всё из-за тебя, Харуми умерла из-за тебя! — крепче сжимая нож, кричала медсестра. Она путалась в словах, много раз повторяла одно и то же. Я сделала несколько опасливых шагов назад, не зная, что произойдёт в следующий момент. О чём она? Причём здесь гибель планеты… — Это нелогично, — смело… или скорее безрассудно, заявил Кэцу, — Харуми никак не могла умереть из-за Хотару. Вы же видели своими глазами момент её смерти, да? Хотару тогда, насколько я знаю, убежала домой. Но дело даже не в этом. Харуми умерла бы в любом случае, глупо обвинять Хотару. Вы ведь знаете, почему это произошло.        Шарлотта больше ничего не сказала. Я ощутила лёгкую радость из-за того, что за меня заступился Кэцу, но неожиданность погасила ощущение. Медсестра бросилась к Кэцу, явно собираясь нанести ему удар ножом, я не успела осознать происходящее, но уже с силой толкнула Шарлотту в сторону. Девушка упала — вероятно, дело в охватившем её удивлении и растерянности, не отпускавшей её с первого высказанного вслух слова. Я бегом добралась до кухни, открыла шкафчик в тумбе, схватила кухонный нож, не закрывая предмет, повернулась. Шарлотта приготовилась попытаться ранить Кэцу второй раз. Я подбежала к ней, Шарлотта замахнулась. Я успела её остановить. Нож в моих руках непроизвольно взметнулся вверх, затем оказался ниже, а позже я побежала вперёд, вытянув нож перед собой. Секундное ликование прервало чувство, что мои руки окрашиваются чем-то неприятным, красным и…        Погодите… это же не…        Я застыла, похолодев, медленно перевела взгляд на Кэцу, чувствуя, что меня начинает тошнить. На лице мальчика не проявились эмоции. Произошло ужаснейшее, но он по-прежнему не реагировал. Почему?.. — Я не ожидал от тебя такого, — хладнокровно заметил Кэцу. Пальцы безвольно разогнулись, рука медленно выпустила окровавленный нож из рук, дрожа, застыла в воздухе над ним. Согнувшись от боли, Шарлотта упала на пол.        Глаза перенеслись на ладони убийцы, всё расплывалось, как во второй день пребывания в Отчаянной. Откуда-то издалека неясно донеслись спокойные слова благодарности за спасение, высказанные будничным тоном. Что я только что сделала?.. — Что я натворила, — получилось ничуть не с паникой в голосе, напротив — совершенно механически, будто мне всё равно. Отчаянный риторический вопрос обернулся повседневной бессмысленной фразой. Оставалась надежда на то, что, возможно, с Кэцу то же самое, а не что-то худшее. — Ты случайно убила Шарлотту, пытаясь меня защитить, судя по всему, — прямо ответил одноклассник. Жестокие слова делали только хуже. Я быстро покачала головой, не в силах поверить.        В ушах зазвенели слова, с яростью высказанные Акине: «ты понимаешь, что такое человеческая жизнь?» Слова принадлежали мне, считающей себя тем, кто понимал значение чужих жизней, тем, кто никогда, чтобы не случилось, не повторит действий ненавистного человека. Гнев, обращённый к убийце, переправился на саму себя. Теперь я — убийца. Это не случайность. Всё происходило слишком быстро, Шарлотта держала в руках нож, и неизвестно, не ударила ли бы им меня медсестра так, что я уже не смогла бы вставать и каждый раз отталкивать девушку от Кэцу, да и зачем повторять огромное количество бесполезных действий? Мысль переубедить Шарлотту не успела прийти мне в голову, но возможно ли было бы это сделать? Она не выглядела, как человек в состоянии, позволяющем выслушивать чужих людей. Шарлотта замахнулась ножом, я могла её толкнуть снова, но что было бы дальше? Я ведь не просто так забирала оружие. Я не успела понять, что произошло. Я не знала, что не просто нанесу ей рану, я не думала о том, куда именно направить средство защиты. Я не осознавала, что делаю. Но разве это оправдывает меня?        К тому же, как бы сейчас себя не вела Шарлотта и чего бы я о ней не узнала, но эта девушка всегда казалась мне хорошим человеком. Я не знаю, правда ли то, что она рассказывала, и как к этому стоит относиться, почему она повела себя так сейчас, ранее медсестра успокаивала меня после первой смерти с момента моего появления в Отчаянной. Которая являлась гибелью Карен и Карине. А, расспрашивая о близнецах, Шарлотта казалась немного странной…        — Пойдём на улицу, здесь больше нечего делать, — позвал меня Кэцу, — в последнее время Шарлотта, судя по всему, жила одна. Я подавленно кивнула и поплелась за спутником к выходу.        Длинные холодные капли гремели, ударяясь о сырую землю, и сливались в глубокие да широкие лужи. Потемнело — серые тучи плотно прятали небо. Налившуюся воду перепрыгивала красноволосая девочка с гетерохромией, одетая в спортивный костюм. Иногда изучение разноцветными глазами камней и грязи под ногами прерывалось тем, что она поднимала голову и что-то внимательно искала. Шок содеянного остановило едва заметное счастье. Кажется, я старалась не думать о том, почему мы могли не найти Мартину, но сейчас пришлось признаться себе. Лучом света в пасмурную погоду у меня хранилась надежда, что она жива.        И не зря.        — Наконец-то я вас нашла…? — увидев нас, девочка вскоре оказалась рядом, и произнесла фразу радостно, но закончила её резко и уже куда растеряннее. Осмотрела нас, но надолго взгляд одноклассницы задержался именно на мне, напоминая о не лучшем внешнем виде. Не давали забыть о недавних, свежих в памяти событиях, и отражения в грязных лужах. Испуг не покидал. Непонятно, исходил он от боязни себя или за себя… или ещё из-за чего-то. — Так, что здесь произошло? — напряжённо и немного испуганно спросила она. Я отвернулась. Самой хотелось спросить и услышать достаточно понятный ответ. — Я пришёл к тебе домой, потому что искал тебя, но там тебя не оказалось. Я ждал, но тут пришла Хотару. Я предложил ей сходить к Шарлотте, и мы пошли. Дверь была не заперта, поэтому мы зашли сюда, Хотару позвала Шарлотту. Подождали, никого не было, только кто-то всхлипывал. Наверное, как раз Шарлотта… Потом Шарлотта вышла с ножом в руках. Она начала рассказывать не самые приятные для Хотару вещи. — Погоди-погоди, — прервала рассказ Кэцу Мартина, — какие ещё «не самые приятные для Хотару» вещи? — Про то, что её заставили сделать с Карен и Карине, например, — Кэцу остановился, задумавшись, — ещё… нет, вроде всё. — А, это… — Мартина сморщилась и говорила медленнее привычного, и разрушила оставшуюся надежду на неправдивость рассказа медсестры, — Кэцу, эти вещи не самые приятные не только для Хотару, но и для всех психически здоровых людей… — Ясно, — коротко согласился Кэцу. — Потом она начала обвинять Хотару в том, что она… в смысле Хотару, виновата в смерти Харуми. — Да я не думаю, что эти вещи были для неё очень приятными, — саркастично заметила подруга. Кэцу пожал плечами так, будто в подобном случае моё поведение можно было бы считать совершенно нормальным. Мартина тоже заметила что-то неправильное в мальчике?.. — Я сказал Шарлотте, что это нелогично, и она зря обвиняет Хотару, сказал, почему. Шарлотта… — Кэцу не успел договорить. — Да зачем было говорить это человеку явно не в лучшем состоянии для того, чтобы такое выслушивать? — раздражённо перебила его Мартина. Понятно, почему она рассердилась. Интересно, разгневается ли она скоро на меня… — Так нельзя?.. Ладно, больше не буду, но уже поздно. Шарлотте я уже этого никогда не скажу, ей уже вообще нет смысла что-то говорить… а, простите, это опять то, что нельзя говорить, наверное. — Погоди… в каком смысле «ей уже вообще нет смысла что-то говорить»?.. — напряжённо переспросила девочка. — В том, о котором ты думаешь… наверное. После того, как я сказал Шарлотте то, что нельзя говорить, она попыталась убить меня. Хотару оттолкнула её, нашла нож. Она хотела защитить меня, но в итоге убила Шарлотту, — слова Кэцу звучали, как скучный пересказ учебника, несмотря на жуткое содержание. Что я наделала?.. Мартина посмотрела на меня, как на незнакомку. По коже побежали мурашки. — Простите, — неуверенно извинилась я. Снова ни эмоции не промелькнуло в голосе. — Да ты не виновата, — успокоила меня Мартина, — так, Хотару. Тебе нужно идти домой, постирать одежду и помыться, но сначала стоит всем вместе сходить к Кэцу, это срочно. Вы взяли лекарство? Оно тут есть вообще? — Нет, — отозвался Кэцу. Почему она так спокойно отреагировала на мои действия? Это же слишком странно и неправильно. И о каком лекарстве она говорит?.. — Тогда проверим сейчас, возвращаемся в дом. Да и чего вы тут вообще стоите под ливнем, простудитесь же, оба, — нахмурилась девочка. Только не назад… я не вернусь туда. Не надо. — Можно я буду тут? Пожалуйста, — кратко попросила я. Мартина долго неуверенно смотрела на меня, задумавшись. — Извиняй, Хотару, но что-то мне подсказывает, что стоять на улице одной сейчас слишком опасно, — заявила подруга. Придётся идти. — Опасно? Почему? — спросила я по дороге, стараясь отвлечься. — А, это. Да не знаю, я просто как-то мало людей на улице видела, да и дождь идёт, поэтому… потом объясню, — неясно объяснила Мартина. — Что за лекарство? Какое? Физин? — спросила я по дороге, стараясь отвлечься. Мартина взглянула на меня с нескрываемым удивлением. — Откуда ты знаешь? — не поняла собеседница. — Не знаю. Само лекарство видела. Подумала так поэтому, — пояснила я. — Да тогда потом объясним всё, теперь всё равно придётся. Поздно уже скрывать, — грустно пообещала одноклассница. Почему поздно?..        Снова тёмный коридор недружелюбно встретил незваных гостей. — Темно как, — недовольно произнесла Мартина и открыла скрипучую дверь в следующую комнату шире. — Я пойду осмотрю кухню, ничего? — предложил Кэцу. Мартина кивнула, я не ответила. — Да иди, я тут свет Хотару создам, — согласилась она. Мальчик скрылся в дверном проходе. Я осматривала мебель: зелёное растение в горшке смирно стояло в конце коридора, ровно напротив входной двери. Справа от меня и входа находился очередной цветок, а слева тумба с шкафчиком. Сверху её украшала фотография в деревянной рамке. Я здесь не для того, чтобы осматривать чьи-то семейные фото.        Так я мысленно сказала себе, снаружи приглядываясь к заинтересовавшему объекту. — Хотару, знаешь, физин обычно в ящички какие-нибудь кладут, — остановила попытки рассмотреть предмет получше вместо того, чтобы сделать что-то действительно важное, Мартина. Я промолчала и послушно открыла выдвижной ящик. На дне лежала стопка пустых бумаг. У жителей Отчаянной ещё и содержимое комнат одинаковое, не только экстерьер? Задвинув ящик, я набрала больше воздуха в лёгкие, тяжело вздохнула. Как только я войду, придётся поверить воспоминаниям. Я подошла к двери. — Здесь больше ничего нет, — сказала я. Мартина кивнула. Мы зашли на кухню. Если в прошлом помещении сгустилась темнота, в этом царил полумрак. Девочка опустилась на колени рядом с телом Шарлотты. Я испуганно покосилась туда. Почему я…? — С этим нужно что-то сделать, — решила посерьёзневшая Мартина, осматривая неподвижную девушку. — Что сделать? — выдавила я из себя, честно не понимая, о чём она. — На кладбище сходить, закопать её, — отозвалась Мартина, — что у тебя в стране на похоронах делали? — У меня… чёрное надевают и… — растерялась я. Память отказывалась отвечать на этот вопрос чем-либо, помимо пустоты. — Ага, на похоронах никогда не была? — угадала собеседница, — хотя это всё равно сейчас неважно. — Не знаю. Не помню, — ответила я. Может, старые воспоминания не хотели возвращаться от большого количества недавних событий, заполонивших собой сейчас всю мою голову? — Да как такое можно забыть? Повезло, — протянула девочка, — хотя нет, ты же сюда попала, в Диспэйр. Тебе вообще с жизнью не повезло, как и всем, кто здесь живёт. — Куда?.. Это название Отча… дере… планеты на твоём языке? — запуталась я. — Да можешь не путаться, называй своё название, я догадаюсь, — попросила одноклассница. — Отчаянной, — повторила я. — Ага, — кивнула подруга. — В первой комнате нет ничего для освещения. Темно. Не видно ничего. Почему? — зачем-то поинтересовалась я. — А, это. Да прятались в ней, наверное, чтобы по свету семью найти нельзя было, — пожала плечами Мартина. — Прятались? От кого? Она не одна живёт? — забросала девочку вопросами я. Важность ответов на накопившиеся вопросы начала угасать под давлением опасных ситуаций или мрачных происшествий, но сейчас пришло лучшее для этого время. — Ага… да я говорила раньше, уже нет смысла скрывать, поэтому узнаешь… скоро. А одна жила, да, недавно только. До этого с семьёй, — объяснения Мартины вдруг прервал появившейся в коридоре Кэцу. Почему даже сейчас я не могу просто узнать правду полностью? — Здесь нет физина, — сообщил мальчик. — Жаль… ладно, теперь… я понимаю, что это очень неприятно, но одна я её до кладбища не донесу, — вздохнула Мартина. Я виновата. Я должна что-то сделать. Но… — Почему мы будем делать это сами? Не скажем тем, кто старше? Кто сильнее? Не используем другой способ? — Сейчас все заняты, наверное, — предположил Кэцу. — Да просто я не видела остальных на улице. Я искала их везде, только дома обойти не успела… а вот насчёт другого способа — тогда давайте так и сделаем, — легко согласилась Мартина.        — Что с Кэцу? Это связано с лекарством? — нетерпеливо спросила я по пути. — Угадала, связано. Да мы вообще собирались рассказать немного позже, я же уже говорила, — напомнила одноклассница. Оставшийся путь мы прошли молча.        Кладбище встретило нас отсутствием людей. Капли дождя, которые, наверное, и являлись причиной пустоты улиц деревни, всё также, как раньше разбивались о сырую землю. — Интересно, почему мы по дороге никого не встретили, может, все… — тихо протянул Кэцу, как будто обращаясь к самому себе. Я непонимающе посмотрела на него. Что он не договорил? — Никого не встретили, — полушёпотом повторила его слова девочка дрожащим голосом. Кажется, я впервые видела неуверенную или испуганную Мартину. Или это была грусть? Все эти чувства вместе? — Дождь. Поэтому никого нет. Наверное, — предположила я. Мартина сразу повеселела. — Ага, по-другому бы солнце светило, а не дождь шёл, — улыбнулась она и, опережая новые мои вопросы, пояснила, — про это тоже потом объясним. А теперь идём домой к Кэцу.        — Он ещё остался где-нибудь? — крикнула Мартина вслед ушедшему в дом Кэцу, — у родителей спроси. Станислав там? — У родителей уже не спросить, — отозвался мальчик так, словно ответил девочке на вопрос про погоду. Догадаться, что случилось с его семьёй, оказалось несложно. Предположение первым появлялось в голове. Но не хотелось соглашаться с тем, что оно не просто может быть правдой, а, скорее всего, ей и является. — Не… спросить?.. — медленно пробормотала Мартина, кажется, не веря в услышанное, — чего не сделать? Не спросить? В каком смысле? Одноклассник не откликнулся, вероятно, потому что давно скрылся в комнатах деревянного здания в поисках лекарства, и мог не слышать речи девочки или ему просто неудобно было настолько повышать голос, чтобы она услышала ответ. Не зная, что сказать однокласснице, я, не говоря ни слова, отправилась следом за другом. Мартина поспешила за мной. — Погоди, Хотару, — девочка произнесла это уже обычным голосом, а не едва ли не срывающимся, наконец успокоившись. В доме царила темнота. — Да здесь же темно, как… — не придумав подходящего сравнения, Мартина продолжила, — Как здесь можно что-то искать вообще? — Кэцу, — громко позвала я. — Хотару, ты же из города приехала не так давно. У тебя есть фонарик? — Причём здесь город? — не поняла я и продолжила, — Нет. С собой нет. — Ага, жаль. Так… — похоже, девочка хотела найти другой способ освещения комнаты, как Кэцу вернулся к нам, удерживая в руке поднос, на котором горела свеча. — Физина нет, никого живого тоже нет, — отчитался он. Мартина покачала головой. — Повтори эту последнюю фразу, — в её голосе промелькнул гнев. Злится, но пытается это сдерживать, не проявлять и не показывать? — Никого живого нет, — послушался мальчик, похоже, не понимая, что от него нужно. Мартина нахмурилась, её руки сжались в кулаки. — Тебе всё равно, да? — уже не со злостью, а с печальным вздохом спросила девочка. — Ты же знаешь, почему так, — сказал Кэцу. Я потерялась в их разговоре. О чём они говорят? — Ага, и поэтому я объясняла тебе про то, что некоторые вещи, как эти, говорить вот так безэмоционально нельзя. Да если ты ничего не чувствуешь, то почему нельзя просто послушать меня? — раздражённо отвечала девочка, запутывая меня ещё сильнее. — Потому что я не понимаю, зачем мне это нужно. Я вообще теперь нормальных людей не понимаю, — спокойно ответил одноклассник, пожимая плечами. — Ладно, извиняй, я знаю, что если кто-то и виноват, то это не ты, а мы, — решила Мартина. — Я же никого не обвинял. — Ага, знаю, — быстро кивнула девочка и перевела взгляд на меня, — а ещё мы своим разговором Хотару запутали. Да, Хотару? — Наверное. Да. Вы про это собирались мне рассказать? — поинтересовалась я. — Ага, — подтвердила подруга. — Да, пока будем идти к Харуми, я объясню, — предложил Кэцу. — Почему к Харуми? — не поняла Мартина. — Я же сказал: физина нет, никого живого тоже. — А школа… — Мартина запнулась на полуслове, вспомнив о недавнем пожаре. — Школы тоже нет, у Шарлотты мы уже были, — напомнил Кэцу. — Если у Харуми его не будет… — помрачнела девочка. — Даже если оно будет у Харуми, не надейся ни на что. Рецепт был только у Шарлотты и в школе. У медсестры я его не нашёл, школа сгорела. Лекарство закончится, и всё. — Да нет, он мог быть у Харуми, да даже если его не будет, мы найдём… то, из чего он был сделан, и попытаемся сделать заново, — быстро, громко и уверенно заговорила Мартина, кажется, снова рассердившись. — Как мы узнаем, из чего он был сделан? — Будем пробовать, пока не будет того же действия. — И на ком ты будешь опыты ставить? На мне? Так отравить кого-то из нас недолго, а если отравишь меня — всё будет бессмысленно. К тому же просто представь, сколько на этой планете растений и других вещей, из которых можно попытаться сделать лекарство. — Тогда как Шарлотта догадалась, что сделать? На ком опыты ставила? — Во-первых, она врач… — Стойте. Неизвестно, есть ли рецепт. Неизвестно, есть ли лекарство. Мы ещё не шли к Харуми. Идём. Хватит спорить, — вдруг остановила их я, сама того не ожидая. Ссорящиеся друзья переглянулись. — Мы своим разговором даже Хотару надоели, — заметил Кэцу. — Да просто с тобой невозможно сейчас общаться… — пробормотала Мартина. — Ага, Хотару, ты права, мы ещё можем найти физин. Найдём его, и всё будет хорошо. А если не найдём, можете ставить опыты на мне! — Нет. Не будем, — возразила я. — Да я шучу, шучу, — бодро ответила девочка, — а теперь, Кэцу, рассказывай. — Ладно. Тебе говорили, что мы не просто так от тебя что-то скрывали. Люди умирают, болеют, но никто даже не думает вызвать полицию или скорую. Имена странные. Никто не уезжает, хотя с таким количеством смертей хотя бы кто-то должен был, — начал Кэцу. — Она знает, что это из-за «зеркальности», — остановила его Мартина. Кэцу кивнул и продолжил говорить, а мы внимательно слушали его, не перебивали и почти всю оставшуюся дорогу молчали. Но почему Мартина раньше просила меня не говорить ничего при мальчике? Это связанно со странными изменениями в его поведении? — Начну со своего прошлого. Мне не очень повезло с окружением. Родители придерживаться здорового образа жизни не старались совсем, часто ссорились, и ко мне не особо хорошо относились. А именно там, где я жил, получилось так, что большинство людей вели себя грубо и недружелюбно. И в школе, и дома, и на улице. А потом, когда всё стало совсем плохо, в этом месте случайно оказался Станислав. — Погоди, он разве из той же страны? — снова прервала друга Мартина. Она тоже не знает о том, что с ним происходило раньше, или спросила, чтобы мне было понятнее? — Нет, из другой, — покачал головой Кэцу. — И как он случайно оказался в твоей? — запуталась девочка. — Его родители путешествовали, его с собой взяли. А именно в место, где я жил, попал случайно, потому что заблудился. В итоге он узнал про того, что здесь происходит и всё было настолько плохо, что он предложил мне уехать из города. Он как раз понял, что не там, где должен был находится, поэтому мы зашли в один и тот же автобус. Он хорошо ко мне относился, и я надеялся на то, что всё станет лучше после этого. У меня впервые появилась надежда, а потом мы попали на эту планету-деревню. Я думал, что всё наконец-то станет лучше, а нам сразу же рассказали о том, что здесь происходит и даже доказали всё, включая не только зеркальность, но и то, из-за чего умирают люди и почему происходят жестокие вещи, — Кэцу наконец сделал паузу, а я всё ещё не могла понять, почему нужно было скрывать от меня правду. У меня совершенно другое прошлое, да и со Станиславом всё нормально, наверное. Хотя раньше казалось, что и с Кэцу не происходит ничего неправильного и у него всё хорошо… — Как-то неподробно ты про прошлое рассказывал, — протянула Мартина, — как будто не хотел вспоминать обо всём. — Мне уже всё равно, — после этих слов мне почему-то показалось, что Мартина разочаровалась, — это не из-за того, что я не хочу вспоминать, просто ты говорила всё время, что к этому нормальные люди относятся так, что про это нельзя говорить. — Да я такого не говорила. Это же просто слова, здесь можно, — возразила девочка, и в её голосе мне снова чудилось сожаление. — Но мы всё равно уже пришли туда, куда собирались.