Судьба/Конец

На дальней окраине Фуюки, откуда до первого дома Старого города было добрых сорок минут ходьбы, а в другую сторону, на запад, простирался огромный и нетронутый лес, там, на высоком, поросшем длинными тонкими деревьями холме, спокойно и величественно, как сама окружающая его природа, стоял буддийский монастырь, Храм Рюдо. Днём здесь сосредоточенно кипела своя, отличная от всего остального мира жизнь, а ночью, когда уставшие монахи разбредались по кельям, вместе с темнотой наваливалась плотная, ничем не нарушаемая тишина. Раньше Кастер посчитала бы это самым страшным проклятием и, пожалуй, согласилась бы слушать стоны и крики ужаса в царстве Аида, лишь бы не ощущать этого давящего безмолвия, которое своей пустотой давало слово беспокойной совести. Но тишина в Храме Рюдо не была ни давящей, ни пустой, ни даже безмолвной. Она не обвиняла, не укоряла, а наоборот как бы говорила своей радостной безмятежностью, что всё былое не имеет значения и что она, Кастер, именно здесь нужна и может чувствовать себя как дома. «Да, как дома... Странно. Я по доброй воле — о безумная! — отказалась от своей родины, от своих близких, думая найти всё это в том, кого столь слепо и незаслуженно любила, в итоге всюду оказалась лишней, а теперь в чужой стране, в чужом времени чувствую себя так свободно и хорошо, как уже даже и не помню, когда в последний раз чувствовала. Разве возможно это? Я мертва, я призрак, меня не должно здесь быть, но я здесь, я ощущаю себя живой и я буду, я обязательно буду живой. И счастлива тоже буду. Я уже была бы счастлива, если б только могла сейчас по-настоящему жить — свободно, не таясь и ни от кого не прячась. О, как хочу я сейчас взять тебя за руку, мой милый, — Кастер теснее прижалась к человеку, спящему рядом, — и выйти на улицу, и петь, и танцевать с тобой вместе, чтобы весь мир видел, как мне хорошо с тобой и как ты прекрасен! Глупцы те, кто думает, что Грааль явит им чудо! Истинное чудо тут, рядом со мной, и чудо это — ты, — она осторожно, чтобы не разбудить, поцеловала его, — Да, моё желание уже исполнено... Но тем ужаснее, что всё это может разом пойти прахом! Ведь — страшно подумать! — есть ещё пятеро, которые тоже чего-то хотят, которым тоже что-то нужно от Грааля и которые из-за этого могут меня убить. Убить, когда я даже не совсем жива — как глупо! И что же тогда, всё это счастье — ничто? А я лишь призрак, ненадолго посетивший этот мир и после обречённый исчезнуть навсегда? Но это несправедливо, это хуже, чем несправедливо, не бывать этому!» Кастер хотела было вскочить на ноги, но вовремя спохватилась и аккуратно, медленно выпуталась из объятий спящего, стараясь ничем его не потревожить. Восхищение, которое он вызывал у неё минуту назад, теперь резко сменилось болезненным тоскливым чувством, будто этого самого дорогого ей человека очень скоро и вероятно отнимут у неё, так что даже сейчас, пока он рядом, радоваться уже невозможно. Кастер отвернулась, злясь на саму себя за эти внезапные грустные мысли, и принялась одеваться. «Что за вздор! Радоваться пока рано, это верно, но счастье-то впереди ещё будет. Оно уже есть, надо только его отвоевать и защитить и, главное, не раствориться в нём раньше времени, не то отнимут. А так — ни за что не проиграю, смешно было бы проиграть...» Она закрепила последнюю пряжку на мантии, накинула капюшон на голову и села на пол, как бы нарочно подальше от жёсткого матраса, на котором спал её любимый, чтобы никак не отвлекаться на него. В руках Кастер засветился магический шар. Она впилась в него тонкими пальцами и начала пристально смотреть, стараясь не упустить ни одного даже самого незначительного события, происходящего в городе. Кастер видела всё: и то, как Сейбер сменила Мастера, и ту жестокую расправу, которую учинила над беззащитным теперь пареньком жутковатая и бледная до прозрачности девочка, мало походившая на ребёнка и даже на человека. Привидение; прекрасное, но противоестественное порождение Гекаты, столь же непрочное и тусклое, как сияние луны — вот что более всего она напоминала. Казалось, коснись этого хрупкого существа золотистые, мощные лучи Гелиоса — и оно растает, растворится в них, но вышло всё отчего-то наоборот, и слабое, полумёртвое создание в мгновение ока погасило огонь жизни другого — энергичного, сияющего, яркого, с задорной копной солнечно-рыжих волос, которых теперь было не разглядеть в сплошном кровавом месиве. «Такая маленькая и такая безжалостная... Можно было бы ужаснуться её деянию, но во сколько же раз страшнее тот, кто сделал её такой?» Кастер с неожиданно сжавшей сердце тоской наблюдала, как Берсеркер безропотно повинуется приказаниям. Геракла она узнала сразу. Вспомнила его безумие, в котором он убил собственных сыновей; вспомнила, как, исцелённый с её помощью, он позволил ей — презираемой всеми детоубийце — остаться в Фивах; вспомнила горькие слова: «Я теперь такой же». В городе она долго не задержалась: даже заступничество героя не могло сдержать ненависть фиванцев к ведьме и предательнице. Она снова была вынуждена скитаться в чужой стране, а Геракл... Судьба больше не сталкивала их, но Кастер сомневалась, что отношение к нему изменилось после этой истории: он уже вошёл в народную память как величайший воин и лучший из сынов Эллады. Она же, Кастер, навсегда осталась в глазах людей воплощением вероломства и коварства. «В посмертии он вновь безумен. Как горько... Всё равно я не хочу сражаться с ним. В конце концов, он единственный, кто тогда отнёсся ко мне по-человечески. И эта девочка... Она жестока, ужасно жестока, но мне ли обвинять её? Ей, кажется, не больше десяти, разве ж ведает она, что творит? Тут должен быть кто-то ещё, тот, кто сделал её такой и так рано исковеркал её юную душу. Кто же он и где сейчас находится? Здесь ли он и отдаёт ей приказания, во всём себе подчинив, или это лишь призрак прошлого, который когда-то сломал её, а после исчез, оставив после себя лишь этот чудовищный след в её душе? Если последнее, то, пожалуй, её ещё можно было бы спасти... Спасти от чего? И почему я вдруг стала думать о том, чтобы её от чего-то спасти? Я никак не могу отделаться от чувства, что нам незачем сражаться друг с другом и, кроме того, что мы вполне могли бы поладить. Да, и к тому же Геракл... Предложить объединиться? А с чего бы ей соглашаться? Слуга у неё сильный, зачем ей я? А хотя у той, в красном, теперь ведь двое, да не кто-нибудь, а Сейбер и Арчер! Противостоять сразу двум представителям рыцарских классов в одиночку тяжело, это ей должно быть ясно. Или нет? Гадать можно бесконечно, а надо пойти и попробовать. Мне это ничем не грозит, а союзником обзавестись ой как хорошо было бы, особенно таким. Эх, не будь Ассасин столь бесполезным, не я, а все остальные искали бы дружбы со мной...» Кастер решительно встала и, пройдя сквозь тихие и тёмные помещения Храма, вышла к воротам, где должен был стоять Ассасин, защищая единственное уязвимое место в магическом барьере, который она установила над своим убежищем. Должен был — но не стоял, а, запрокинув голову к небу, вальяжно сидел на ступенях высокой лестницы, ведшей к воротам. Кастер не видела его лица, но ясно представила, какое у него сейчас блаженное и безмятежное выражение. Ярость в мгновение ока вскипела в ней. Она подлетела к Ассасину и со всей силы пнула его в спину. Тот пролетел несколько ступенек, но быстро вскочил на ноги и вернулся на прежнее место. — Чего ты? — удивлённо спросил он. — Ты ещё спрашиваешь?! —накинулась на него Кастер, — Ты ни шагу не можешь ступить за пределы этих своих треклятых ворот и годишься только на то, чтобы торчать здесь на лестнице, и что же? Даже в этом от тебя никакой пользы! Раззява! Мимо тебя бы все вражеские Мастера прошли вместе со Слугами, а ты бы и не заметил. А если б и заметил, так и сделать ничего не смог — у тебя ж, дурака, даже Небесного Фантазма нет! — в голосе Кастер, обычно ровном и мелодичном, появились визгливые нотки. — Стоит ли удивляться, что я ни на что не годен? — сказал Ассасин, насмешливо щуря глаза и улыбаясь, — Слуга всегда подобен Мастеру. — Слуга! Ты недостоин так зваться! — Да и ты не Мастер. Если всё время пытаешься всех обмануть и найти способ пойти против правил, нет ничего странного в том, что получаешь не то, что хочешь, — он чуть пожал плечами. Кастер, окончательно выведенная из себя снисходительным тоном самурая — а именно им вопреки всякой логике был представитель класса Ассасин, — резко подняла руку. Больше всего ей сейчас хотелось сделать ему больно, вскрыть грудную клетку, выломать рёбра — всё, что угодно, лишь бы стереть наконец с этого лица выражение самодовольного и наглого спокойствия. Кастер могла сделать это одним движением пальцев, однако в последний момент удержала себя. «Я ничего этим не добьюсь. Только хуже сделаю. Терпение. Когда победим, я буду вольна делать с ним, что захочу, а пока — он нужен, хоть кто-то же должен защищать эти ворота. Больше некому. И он это понимает, потому и ведёт себя так развязно. Ничего, мы ещё поквитаемся, а пока...» Кастер глубоко вздохнула и устало сказала: — Ассасин, если я... если мы победим, я смогу сделать для тебя всё что угодно. Я могу дать тебе вторую жизнь. И напротив, проиграю я — и ты исчезнешь вместе со мной, может, чуть позже, но ненамного. Ты хоть понимаешь, насколько мы связаны? — Понимаю, — равнодушно ответил самурай, глядя куда-то в сторону и вверх. — Ничего ты не понимаешь! Ну почему, почему ты ведёшь себя так, как будто всё это тебя совсем не касается? Ах, да ты даже не смотришь на меня! — Кастер всплеснула руками. — Сегодня очень необычная луна, — задумчиво проговорил Ассасин, которому, казалось, не было никакого дела до её слов. — Ч... Что?.. — Кастер нервно усмехнулась. Злость постепенно сменялась в ней усталостью от бесполезного разговора и желанием поскорее хоть как-то его прекратить. — Она низко висит, так что, наверное, может с лёгкостью заглядывать в окна к людям и увидела там что-то такое, что заставило её всю покраснеть от смущения. Кастер посмотрела наверх. Луна действительно была тёмно-красной, но ей скорее представлялось, будто кто-то снял ночное светило с неба, обмакнул в лужу крови и повесил обратно. Кастер содрогнулась, вообразив себе это, и плотнее закуталась в темный плащ. «Благодаря Граалю мы понимаем слова друг друга, но кажется, что всё равно говорим и думаем на разных языках. Как же страшно доверять такому человеку жизнь того, кто мне столь дорог!» — Ассасин, — строго сказала Кастер, — я ухожу. Ненадолго. Если за это время хоть муха пролетит в эти ворота, я тебя убью. А если хоть один волос упадёт с головы моего... моего Мастера, то я, клянусь, заживо разрежу тебя на куски. — Как хочешь, — самурай лишь пожал плечами. Кастер вздохнула и спустилась на несколько ступенек по лестнице. Она обернулась, взглянув в последний раз на Ассасина, и растворилась в темноте.

***

Берсеркер быстро пробирался сквозь густой и тёмный лес. На полпути к замку он едва не налетел на женщину, внезапно возникшую перед ним из воздуха, но та легко увернулась и, раскрыв, словно крылья, полы длинного плаща, отлетела на безопасное расстояние. — Слуга?! — прошептала Илиясфиль и крепче вцепилась в волосы Берсеркера, напряжённо вглядываясь в тонкую фигурку, с ног до головы закутанную в тёмную ткань. «Силой она явно не блещет. Кастер, скорее всего... Да, Кастер — кто ещё мог появиться так неожиданно? А Мастер? Где её Мастер? Свою ауру она могла от меня скрыть, но его я точно должна была почувствовать. Что за гадкий класс! Теперь жди ловушек и подвохов. Попытаться её атаковать или же...» — Я пришла с миром, — сильный и мелодичный голос женщины зазвучал прежде, чем Илиясфиль успела что-либо сообразить, — выслушай же меня, о ты, перед кем склонился могучий сын Зевса! Известно ли тебе, что не ранее, чем полчаса назад, Слуга Сейбер, лишившись своего Мастера, дала клятву верности другому — вернее, другой, той, за которую уже сражается Арчер? Без сомнения, твой Слуга, величайший из героев, легко одержал бы победу и над этим грозным союзом, будь он в здравом уме. Но поскольку он по несчастной случайности попал в класс Берсеркер, который безумием делает сильнее лишь слабых, а сильным, напротив, этим только вредит, я осмеливаюсь предложить тебе все мои способности и познания в волшебстве, дабы вместе мы — я со своим опытом, ты со своим умом и твой Слуга со своей силой — стали поистине непобедимы и сокрушили всех, кто так или иначе станет у нас на пути. На какое-то время воцарилось молчание. Ветер тихо свистел в голых ветвях деревьев. Кастер всматривалась в лицо Илиясфиль, стараясь понять, о чём та думает. Девочка испытующе, совсем не по-детски смотрела на неё сверху вниз, сидя на плечах гиганта, как на троне. — Не знаю, за кого ты приняла моего Слугу, — наконец сказала она, — но в любом случае, я не могу доверять тому, кто, желая быть моим союзником, не хочет даже открыть мне своего лица. — Я понимаю твои опасения, — улыбнулась Кастер, — но, поверь, тебе нечего бояться. Если бы этот великий герой, — она протянула руку к Берсеркеру, — не был так печально лишён дара речи, он бы подтвердил, что при жизни мы были дружны, и теперь враждовать нам не велит сама судьба. Что ж, пусть вместо него о моих добрых намерениях свидетельствует моя же искренность. Я открою тебе нечто гораздо более важное, нежели своё лицо, — Кастер сделала шаг вперёд и подняла руку, обращаясь к Илиясфиль, — Прими же дружбу Медеи из Колхиды. Илиясфиль несколько мгновений молча смотрела на неё. — Это имя и слово «дружба» несовместимы, — сказала она наконец изменившимся, ледяным голосом, — Если ты врёшь, то неправильно выбрала, кем притвориться. Если нет, то поступаешь глупо. — Почему? Мне нет смысла лгать, это ты и сама понимаешь, так что же тебе не нравится в моей откровенности? — Мне не нравится, что такие как ты даже откровенность используют, чтобы хитрить и обманывать, — отрезала Илиясфиль. — Такие как я?! — воскликнула Кастер, — Дитя, да что ты знаешь обо мне, чтобы говорить так? — Достаточно того, что ты предательница, брато- и детоубийца. — Как будто ты не убийца! Что тебе сделал тот, рыжеволосый? — А вот это тебя не касается, — голос Илиясфиль вдруг надломился, — И уж у меня были гораздо более серьёзные причины мстить. — Да выслушай же меня! — Кастер начала выходить из себя, — По чьим рассказам ты судишь обо мне? Людей, которым единственная радость — кого-нибудь оклеветать и выставить злодеем, чтобы самим рядом с ним выглядеть благопристойнее! Как можешь ты верить им больше, чем мне? Послушай же мою историю и дай мне оправдаться. — Ты всё заговорить да запутать пытаешься. С меня хватит, — голос Илиясфиль вновь сделался спокойным и холодным, — Берсеркер, атакуй. Гигант двинулся, заставив землю содрогнуться. Но тут же со всей нечеловеческой силой напряг литые мышцы — чтобы остановиться. — Берсеркер?! — Илиясфиль почувствовала, что теряет контроль над Слугой; сердце у неё судорожно забилось о рёбра. — Я предупреждала, что нам не суждено враждовать, — торжествующе произнесла Кастер, — даже сейчас, в безумии, он сознаёт это. Закон судьбы — выше твоих приказаний, теперь ты понимаешь? — Ерунда... — сдавленным от боли и напряжения голосом ответила Илиясфиль, изо всех сил стараясь заставить Слугу повиноваться. Её магические цепи были на пределе, а на лице ржавчиной проступили многочисленные командные заклинания. В следующее мгновение Берсеркер поддался и с безумным рыком бросился в сторону Кастер, чуть не сбросив с плеч свою хозяйку. Каменный меч обрушился на фигуру в тёмном плаще, но разрезал лишь пустоту. На месте, где только что стояла Кастер, роились мелкие бабочки, освещая тусклым ядовито-розовым светом тьму леса. Вкрадчиво, но назойливо звенело в ушах чьё-то хихикание. «Что это? Чудится мне или правда... смех... — мысли у Илиясфиль путались; она едва удерживала себя на грани потери сознания, — Чёртова ведьма. Ничего, в другой раз я... Перехитрить, как же... Тесак Берсеркера попробуй перехитри, дрянь. Сейчас удалось, но больше... Ерунда. Какие тут хитрости? Один удар... и готово. Очень быстро... и придумать ничего не успеет. Да, быстро... Первой с ней разделаюсь...»