Судьба/Конец

Трава потрясающе яркая, ароматная и свежая. Сакура снимает новенькие туфли, подаренные мамой, и бежит, ощущая пятками прохладу росы, по бескрайнему цветущему полю и подпрыгивает, и смеётся от ощущения лёгкости и полной свободы. Сакура останавливается и начинает кружиться вокруг себя, задрав голову и глядя в высокое пронзительно голубое небо. Вдруг чьи-то руки обхватывают её за плечи. Она вздрагивает и оборачивается, но тут же вздыхает с облегчением: это Рин. — Поймала, — хитро щурится сестра, — испугалась, да, трусишка? — Ага, — Сакура улыбается и даже не пытается спорить. — А я ничего не боюсь, — хвастается Рин и поправляет сложную, совсем как у взрослой, причёску из роскошных, чуть вьющихся волос. Вот у Сакуры совсем не такие — прямые и едва достают до плеч, даже обычную косичку толком не заплетёшь. Будто прочитав её мысли, Рин говорит: — А смотри, что у меня е-есть, — и достаёт из кармана шёлковую розовую ленточку, — Это тебе. Между прочим, маджента очень пойдёт к твоим чёрным волосам, — значительно поднимает указательный палец. — Что пойдёт? — переспрашивает Сакура. — Маджента, — слегка снисходительно повторяет Рин и объясняет, — это цвет такой. — А по-моему она просто розовая, — Сакура вертит ленточку в руках. — Просто розовая! Так не бывает. Вот ты знаешь, сколько на свете оттенков у каждого цвета? — Нет... — Ну как ты думаешь? — Не знаю. — Нет ты скажи! — Ну... Сто?.. — Мил-ли-ар-ды, — по слогам произносит Рин и, довольная произведённым эффектом, продолжает с важным видом, — я научу тебя различать их все. И как они называются — тоже научу. — Правда? — Конечно. Только не сейчас. — А когда? — Через год, когда тебе тоже пять будет. — Почему? — Сейчас ты ещё маленькая и всё равно ничего не запомнишь. — Запомню! — Нет, не запомнишь. — Нет, запомню! — Нет. — Да. — Нет. — Да. — Нет, — твёрдо говорит Рин и, очевидно желая прервать надоевший ей спор, кивает на ленточку в руках Сакуры, — повяжи себе. Она неловко собирает короткие волосы и кое-как пытается прицепить к ним подарок сестры. Лента странного цвета вьётся в руках, не давая завязать себя в узел. — Эх ты, — вздыхает Рин, — дай я. Сакура послушно протягивает руку. Лента медленно, извиваясь, скользит из ладони в ладонь. Сакуре немного обидно и даже стыдно, что она такая неумёха, и она помимо воли чуть сжимает пальцы. Те вдруг ни с того ни с сего покрываются потом, шёлк пристаёт к чуть влажной коже. Сакура пытается отлепить ленту от рук, но она скользит и уворачивается, прилипает то к одному пальцу, то к другому. Сакура слышит, как Рин хихикает, и теперь уже лихорадочно, торопливо старается отделаться от ленты, но та лишь всё больше въедается в кожу и пропитывается липким холодным потом, которого почему-то с каждой секундой становится всё больше и больше, пока, наконец, он не начинает капать с рук вниз, на босые ноги. Одна капля, две, три, потом дождь из капель, потом тонкая струйка и наконец целый ручей, в который Сакура мгновенно погружается по пояс, и вдруг с ужасом замечает, что это никакой не пот, а серая вязкая слизь. Сакура пытается взмахнуть руками, чтобы выбраться, всплыть вверх из этого всё прибывающего сладковато-трупного болота, но руки не слушаются: они оказались намертво связаны тонкой, но ужасно крепкой шёлковой лентой, которая обвилась вокруг запястий, как длинная тонкая змея, и впилась в кожу, как множество мелких и жирных червей. Слизь доходит до подбородка. Сакура в отчаянии запрокидывает голову. Прекрасное голубое небо и удивлённое, непонимающее лицо Рин. — Эй, чего ты? — весело спрашивает она, как будто не видит всего того ужаса, что творится вокруг; как будто всё это ерунда, забавная и не стоящая переживаний. На глаза у Сакуры наворачиваются слёзы. Едва держась на плаву, она открывает рот, но вместо того чтобы позвать на помощь, начинает торопливо рассказывать сестре недавно приснившийся кошмар, который вдруг вспомнился ей сейчас с небывалой отчётливостью. Она говорит, плача и задыхаясь, что её, Сакуру, забрал из дому противный сморщенный старик; что он бросил её в страшный подвал, в котором была тьма мерзких скользких червей, и что эти черви ползали по ней и внутри неё, и грызли, и жевали, и кусали, и ели, ели, ели её — и в конце концов съели. Она говорит, срываясь на крик, что когда вышла из подвала и посмотрела в зеркало, там была какая-то совсем другая, незнакомая девочка с чужим взглядом и странными, тёмно-фиолетовыми волосами, которую ни мама, ни папа, ни даже Рин не знали, и, что самое страшное, она, Сакура, тоже эту девочку не знала. Сакура говорит, говорит, говорит всё это, страшное и мерзкое, а Рин смеётся. Сначала тихонько хихикает в кулачок, потом едва сдерживает себя, но наконец прыскает и начинает хохотать — звонко, от души. Сакура кричит, надрывая горло, только бы сестра услышала, как ей плохо и больно, но та продолжает смеяться — всё громче и всё веселей. Лицо Рин кривится, раскалывается, стремительно улетает куда-то вверх, расплывается, смешивается, закручивается в разноцветный водоворот. Сакура захлёбывается в горячих солёных слезах, а затем — в холодной сладковатой слизи. Она проваливается всё ниже в тёмное бездонное вязкое море, не в силах ни уцепиться за что-то, ни позвать на помощь, ни закричать. Сакура пытается хотя бы вздохнуть... И широко распахивает глаза. Темнота редеет. Теперь это не тот душный, беспросветный и безнадёжный мрак, а лёгкие и сизые утренние сумерки. Сакура поворачивает голову и скользит мутным взглядом по обоям в бледный цветочек, сероватому, тщательно вымытому полу и по блёклой мебели, которой вроде и немало, но вся она стоит по углам, забившись, и комната из-за этого кажется полупустой. Напротив Сакуры высоко — слишком, пожалуй, высоко, чтобы дотянуться — висит полка с сидящими на ней рядком мягкими игрушками, кажется, довольно пыльными, хотя в остальном комната очень чистая и аккуратная — даже слишком аккуратная для помещения, в котором кто-то живёт. В первый миг Сакура вздыхает с облегчением. Она чувствует, она полностью уверена, что эта чужая и серая комната — лишь переходная ступень между тем липким кошмаром и пробуждением, и что вот-вот начнётся другое, тёплое и настоящее утро. В следующую секунду это смутное и сонное убеждение тает. Комом в горле встаёт осознание. Она уже проснулась. Сакура зарылась лицом в подушку и сдавленно зарыдала. Ей редко снилась та, прошлая жизнь, где были папа, мама и сестра. Но всякий раз, когда это происходило, Сакура мысленно просила жуков и червей внутри себя сжевать у неё память, чтобы больше не видеть этого далёкого и невозможного счастья, чтобы оно не оборачивалось каждый раз этим склизким и душным ужасом, чтобы не было потом этой вечной, холодной и мёртвой комнаты и чтобы не хранить несмотря ни на что где-то в самом дальнем уголке изгрызанного червивого сердца забитую и уродливую в своей бессмысленности надежду непонятно на что. И чтобы не было так больно каждый день видеть красивую и счастливую девушку по фамилии Тосака, которая холодно-вежливо здоровается с ней, Сакурой Мато, и с которой у неё, конечно же, нет ничего общего — даже по крови. А лучше всего её саму, Сакуру — испорченную, грязную, сгнившую изнутри — доесть, всё равно почти ничего не осталось. «Нет. Неправда. Мне ещё есть, ради чего — нет, ради кого — жить. Семпай... Для него я просто девочка, которая ходит к нему в гости и вкусно готовит. Хорошая подруга, ни больше и ни меньше. Знал бы ты, семпай, что для меня значат эти хождения в гости, что больше у меня ничегошеньки и нет. О, если б ты только знал, как я на самом деле живу... — Сакура вдруг представила это и испугалась, — Нет! Нет, нет, нет! Что это я выдумываю! Да как бы добр он ни был, если узнает — про дедушку, про червей, про брата — выгонит и больше на порог не пустит. И прав будет. Я с ним разговаривать-то не заслуживаю, а всё туда же — хорошую изображаю. Мне это, конечно, привычно, но ему врать — с каждым днём всё невыносимее. Так, бывает, посмотрю ему в глаза и думаю: сейчас всё расскажу! Хоть и знаю, что умру после этого...» В голове было звонко и пусто. Сакура села на кровати, вытерла глаза, включила настенную лампу, на мгновение зажмурившись от яркого света, и посмотрела на часы. Было уже довольно поздно — до подъёма оставалось каких-то двадцать минут, но, как это обычно бывает зимой, казалось, что ещё глубокая ночь. Сакура отключила будильник и, ёжась от утренней прохлады, вышла в коридор, где, на цыпочках пройдя мимо комнаты брата, свернула в ванную. В зеркале, висевшем прямо напротив двери, дёрнулось её бледное отражение. Сакура подошла ближе и придирчиво осмотрела своё опухшее, заплаканное и испуганное лицо. «Нет, так ему нельзя показываться — спросит, что произошло, ещё волноваться будет. Из-за меня волноваться, когда я и взгляда его не стою! Ну же, дура, улыбнись, настал час твоего жалкого и ничтожного счастья! Не час даже, а час и целых пятнадцать минут, как это много и мало одновременно... Придти к нему, приготовить еду, сказать, как молитву, «доброе утро», потом завтракать с ним, потом идти с ним в школу и всё это время слушать, как он говорит — ах, не важно, что говорит, любая ерунда, сказанная им, звучит как откровение с небес! И самой говорить ему — пустые и одинаковые фразы и слова, которые с ним рядом вдруг наполняются смыслом, и чувствовать от этого себя кем-то другим... О, если бы в моей жизни было ещё что-нибудь драгоценное, что я хоть на миллионную долю любила так же, как его, не задумываясь бы отдала это, чтобы только вечно идти с ним вместе по длинной-предлинной дороге и смотреть в его прекрасные, бесконечно добрые глаза, и раствориться в нём, потому что он — моё счастье, мой мир и мой бог...» Левая рука нервно потянулась к виску, но схватила лишь прядь тёмно-фиолетовых волос. Сакура вздрогнула, только сейчас заметив, что в её облике ещё кое-что было не так. Не хватало ленточки — той самой, которую подарила тогда ещё сестра Рин, розовой или, как она говорила, цвета маджента. Той самой, которая осталась единственным напоминанием о том, что та, другая жизнь действительно существовала, а не пригрезилась Сакуре, пока она сходила с ума, лёжа в подвале с червями. «Куда же она могла деться? — Сакура вернулась в свою комнату, обшарила кровать, но ничего не нашла, — А вчера она на мне была?» Сакура начала перебирать в памяти события вечера. Перед тем, как пойти спать, они с Синдзи пили чай с пирожками. Сакура сильно их пережарила, и за это брат ударил её в ухо. Это было в гостиной. «Может, тогда слетела?» Сакура спустилась на первый этаж и невольно задержала взгляд на женщине, неподвижно сидевшей на подоконнике. И лицо, и фигура её были скрыты удивительно длинными волосами, которые были больше похожи на огромное покрывало, накинутое на голову и ниспадавшее до самого пола. Слуга Райдер. Она будет сражаться за дом Мато в этой Войне. И вполне вероятно, она убьёт Рин Тосаку, которая тоже обязательно будет участвовать в сражении за Святой Грааль. Сакуре, конечно, должно быть всё равно, но она, тем не менее, не желала иметь к этому никакого отношения. Это был тот редкий случай, когда они с братом, Синдзи, совпали в стремлениях: он-то Войной Грааля бредил, даром, что от рождения не имел магических цепей и призыв самостоятельно осуществить не мог. Вместе им удалось уговорить деда, который обычно ко всяким просьбам был глух и делал по-своему, разрешить Сакуре передать права Мастера брату. Женщина почувствовала на себе взгляд и повернула голову с непроницаемой повязкой на глазах в сторону Сакуры. Та, потупив взор, засеменила в гостиную. Там она тщательно искала на полу, креслах, под подушками на диване. Ленточки нигде не было. Сакура задумчиво повернулась к двери и вдруг наткнулась на Слугу, которая незаметно подошла со спины. Сакура инстинктивно отшатнулась и упала в стоящее сзади кресло. Женщина протянула к ней руку. На длинных пальцах раскрытой ладони лежала розовая лента. —Ты это ищешь? — негромкий, но звучный и глубокий голос нарушил тонкую утреннюю тишину. — Д-да... С... спасибо... — Сакура кивнула и заставила себя улыбнуться. Это был первый раз, когда она сказала что-то Райдер. Та, не говоря ни слова, нагнулась к ней, но Сакура не попыталась отстраниться, внезапно проникшись необъяснимым доверием к Слуге. Её тяжёлые и густые волосы, пахнувшие морем, скользнули по лицу, по рукам Сакуры и в конце концов обвили её всю, словно кокон. «Будто живые, — на миг показалось ей, — и какие длиннющие! Как только она с ними управляется?» Райдер взяла тёмно-фиолетовую прядь на виске и завязала на ней розовый бант. Это длилось всего пару секунд, но Сакуре показалась, что она провела несколько часов в странном шатре из волос, рассматривая точёную белую шею, зачем-то затянутую толстым грубым ремнём, и бледное бесстрастное лицо, красивое, но неживое, как у античной статуи, к тому же наполовину скрытое маской. «Интересно, какие у неё глаза?» Райдер выпрямилась и едва заметно улыбнулась. — Вот так, — сказала она и, помолчав, добавила, — а к тёмно-фиолетовому маджента тоже очень идёт. «Разве ты видишь сквозь свою повязку?» Незаданный вопрос повис в воздухе.