Судьба/Конец

Было ещё темно и всё также накрапывал дождь, когда Кирей очнулся от дремоты, встал с кресла и несколько раз прошёлся по келье, не зная, чем себя занять. Конечно, можно было бы попытаться опять уснуть, но он знал, что не сможет — юность, проведённая в монастыре на всю жизнь приучила его и к раннему — не позже четырёх часов — подъёму, и к длительным бдениям.

***

В обители святого Франциска, в Ватикане, Кирей жил чуть ли не с рождения. Мать его умерла рано, а отцу, ревностному служителю Святой Церкви, было не до сына, воспитание которого он и препоручил знаменитому аббатству, поставлявшему первоклассных экзекуторов в Инквизицию. Равнодушный ко всему, но, тем не менее, чрезвычайно старательный, Кирей достиг больших успехов в учёбе и уже в подростковом возрасте был зачислен в карательный отряд. Ему пророчили головокружительную карьеру и блестящее будущее, но он, добившись хоть сколько-нибудь значительных успехов на каком-либо поприще, переключался на другое дело, сколь неизменно угодное Его Святейшеству Папе, столь же постоянно связанное с насилием. Убийства и созерцание страданий других людей были тем единственным, что волновало душу Кирея, что привносило в его жизнь остроту и яркость, что, в конце концов, было его единственной... Он долго избегал слова «радость». Эта неправильная, уродливая и необъяснимая страсть была тем более греховна, что Кирей не находил в себе сил признаться в ней кому бы то ни было — даже на исповеди. Но так случилось, что то, во что не были посвящены ни его отец, ни духовник, узнала одна совершенно, казалась бы, не подходящая для этого женщина. Её звали Клаудия Ортензия. Они познакомились случайно. Клаудия была из покаявшихся еретиков и жила послушницей — а вернее бы сказать, пленницей — при небольшом аббатстве на юге Сицилии. Кирей остановился там проездом. Клаудия тяжело болела, и у неё как раз случилось очередное обострение. Его, известного своими способностями к целительству, пустили в келью к больной и оставили с ней наедине — обычно так не делали, но в благонравии Кирея ни у кого не было сомнений. А он вошёл, согнувшись едва ли не вдвое, чтобы не скрестись головой о необычайно низкий потолок, встретился взглядом с измождённой и белой от бинтов женщиной, лежавшей на убогой и жёсткой кровати, и вдруг понял, что теперь что-то в нём изменилось, и теперь ему уже никак не отделаться от этого странного, неземного существа. Да он и не хотел. Кирей с детства не понимал слова «красота». Со временем он, конечно, более или менее уяснил, что люди считают красивым, что не очень, а что — совсем уродливым. Но особой разницы не видел и осознавал её лишь умом. А тут — почувствовал. Клаудия была божественно, нечеловечески красива, красива вопреки своей болезни и уродству или, лучше сказать, благодаря им. Она уже несла на себе печать скорой смерти и гниения, но ещё была молода, свежа, и полна какой-то своей, особой жизни, которая лихорадочно светилась в неестественно больших глазах, готовая в любой момент погаснуть. Не вполне живая и не мёртвая, Клаудия была чем-то потусторонним, ангельским, и Кирей никогда ни до ни после не знал ничего и никого прекраснее этого похожего на фарфоровую фигурку создания, будто бы готового треснуть и рассыпаться на мельчайшие острые осколки от любого неосторожного прикосновения, раня до крови слишком грубые руки. И вот этой-то необыкновенной женщине Кирей, целуя её в проступавшие сквозь нежную кожу рёбра и ненароком оставляя по всему телу иссиня-чёрные синяки, исповедался с небывалой прежде искренностью в тесной и похожей на гроб комнате. Их странные отношения продлились чуть меньше двух лет. Встречались они изредка, урывками — Кирей был вынужден постоянно мотаться по церковным делам с одного конца мира на другой, а Клаудия не имела права покидать пределы монастыря. В какой-то момент Кирей стал называть её женой, хотя они никогда не венчались — ни отец, ни тем более начальство ни при каких условиях не благословили бы подобный союз. Где-то спустя год после первой встречи Клаудия забеременела. Тут-то их тайные отношения и всплыли на поверхность. Разразился скандал, устроили расследование. Кирей был уверен, что жена не выдаст его даже в Инквизиции, но всё-таки предпочёл честно признаться в совращении послушницы. Ему сначала не поверили — сказалась безупречная репутация. Потом дело замяли. Кирей отделался трёхмесячным покаянием в отдалённом монастыре. Он было попытался просить отца о разрешении на брак с Клаудией, но тот строго ответил, пристально глядя ему в глаза: «Ты и так уже сделал для этой еретички слишком много. У тебя очень доброе сердце, настолько, что ты готов страдать за чужие грехи, если это избавит кого-то от мучений — пусть даже это будет грязная блудница, пятнающая светлый лик Церкви. Ты вступился за неё, потому что пожалел, и только. Ну а если нет — так ты мне не сын...» Кирей понял, что сопротивляться бесполезно — да и стоит ли? Смысл бороться из-за женщины, которая всё равно вот-вот умрёт? А в том, что Клаудия скоро умрёт он не сомневался: роды должны окончательно подорвать её и без того очень слабое здоровье, а о том, чтобы избавиться от ребёнка не могло быть и речи. Впрочем, вопреки ожиданиям, дочь Кирея родилась благополучно, а мать осталась жива. Ему с огромным трудом удалось добиться встречи с ними — всего пятнадцать минут. В тот день Кирей в первый и единственный раз видел дочь и в последний — жену. Она совсем исхудала за время их разлуки и в своей длинной белоснежной — под цвет кожи и волос — ночной рубашке походила на привидение. Они почти не говорили — ей это было тяжело, — и Кирей только легонько сжимал её костлявую руку, сидя на уголке кровати, и смотрел в сделавшиеся совсем гигантскими глаза, кроме которых на лице будто бы ничего и не осталось, так оно иссохло и скукожилось. Наконец Клаудия попросила помочь ей встать и прогуляться по коридору монастырской больницы. Всю дорогу она почти висела на Кирее, но когда они подошли к лестнице, ведшей на первый этаж, вдруг отпустила его, улыбнулась странно, полубезумно и с неожиданной легкостью вспрыгнула на перила. «Смотри, как я могу» — и полетела, смеясь, вниз. Проскользила до половины лестницы и, сорвавшись, расцвела на тщательно вымытом больничном полу бело-алым цветком. Клаудию не отпевали. Руководство монастыря единодушно решило, что это самоубийство, поскольку покойной было хорошо известно, насколько для неё опасны даже самые пустяковые раны и ушибы, не говоря уж о падениях со сколько-нибудь значащей высоты. Кирей спорить не стал и мысленно пожалел, что не убил жену собственными руками. Спустя несколько часов после того, как Клаудию похоронили за пределами аббатства в неприметной могиле без креста, он как ни в чём не бывало уехал в очередной поход против еретиков. Его дочь осталась на попечении монастыря, и Кирей больше ни разу не приехал её проведать.

***

Дождь перестал. Кирей подошёл к оконцу и машинально посмотрел наружу, хотя знал, что ничего там не увидит — тьма стояла непроглядная. Эта зима вся была такая — беспросветная, бесснежная и склизкая. Даже воздух будто бы сделался тяжёлым и вязким, и ворочался с трудом, и в лёгкие заползал неохотно, и давил на город, душа всё живое и высасывая из него последние силы, так что в эти невыносимо долгие дни хотелось только взять и уснуть до самого лета, а то и вообще умереть — так, во всяком случае, говорили Кирею прихожане, желая найти у священника утешение и ободрение. Вдруг внизу что-то лязгнуло и с шумом отворилась массивная дверь. Кто-то ввалился в церковь, очевидно, споткнувшись или поскользнувшись на пороге, и громко выругался. Кирей узнал уже начавший забываться голос, усмехнулся и быстро спустился по старым скрипучим ступеням навстречу гостю, которого он почему-то ждал, хотя тот, конечно, и не подумал предупредить его о о своём приезде — не в его правилах. В дверях в белом, забрызганном свежей грязью пальто, в небрежно обвёрнутом вокруг шеи шёлковом шарфе, с взъерошенными и мокрыми от дождя волосами стоял древнейший из героев, величайший из царей и сильнейший из Слуг — Арчер предыдущей Войны Гильгамеш. Он обратил свой взор на Кирея, с полминуты смотрел на него, толи презрительно, толи насмешливо кривя губы, и наконец произнёс: — Погода у вас отвратительная. Десять лет назад тут было приятней. — Только приехал? — Кирей подошёл к гостю и принял у него небрежно сброшенное с плеч пальто. — Да нет, уже пару дней здесь торчу. Было довольно тяжело найти в этом болоте приличный дом, вот и суетился всё. — В самом деле? — вопрос задался будто сам собою и как-то невпопад. Помолчав немного и увидев, что Гильгамеш не счёл нужным что-либо отвечать, Кирей спросил ещё: — Пойдём наверх? Может, выпьем? — Ну уж нет, — он поморщился, но всё же стал подниматься по ступенькам, — дрянного пойла мне и в здешнем казино хватило. — Ты сейчас оттуда? — Кирей последовал за ним. — Да, — с лёгким раздражением ответил Гильгамеш. — Любишь играть? — Терпеть не могу — скучнейшее занятие. Я всё время выигрываю, а сейчас мне нужны были деньги на мелкие расходы; только поэтому я там и оказался. Кирей чуть приподнял брови: — Неужели тебе не хватило всех сокровищ мира на эти «мелкие расходы»? Они уже дошли до двери в келью, но почему-то остановились на пороге. — Кирей, я тебе, кажется, говорил, когда мы расставались, — Гильгамеш обернулся к собеседнику, — что без особой надобности пользоваться сокровищницей не буду. Я и не пользовался ей — все эти десять лет. Понимаешь, Кирей, это золото, эти драгоценности... До того, как они попали ко мне, их держали в руках достойнейшие из людей, охраняли сильнейшие из чудовищ, они были спрятаны в самых потаённых и опасных уголках мира. Они требуют соответствующего обращения. Ими нельзя просто так взять и расплатиться за такси или обед в ресторане, — с этими словами он отворил дверь и наконец вошёл в келью. Гильгамеш скользнул взглядом по комнатушке. Ничего в ней толком не изменилось с того момента, когда он последний раз был здесь, но из-за одного-единственного нового предмета всё небольшое помещение как будто скривилось, пришло в беспорядок и потеряло внутреннюю гармонию. Этим предметом было старинное резное кресло, которое занимало чуть ли не половину кельи, неуклюже и растерянно стоя посреди неё, как будто его должны были поставить где-то не здесь, а сюда, в эту убогую и не подходящую ему комнату, занесли зачем-то на пять минут да так и забыли. — Какая безвкусица, — Гильгамеш презрительно изломил губы. — Разве оно не красиво? — Кирей подошёл к креслу, но не сел, а лишь встал подле облокотившись о его спинку. — Оно было бы красиво в гостиной какого-нибудь богача, или спальне светской дамы, или кабинете министра, или ещё где-то — да где угодно, только не в келье священника. Здесь оно уродливо, лишне и не на своём месте, — Гильгамеш прошёл в глубь комнаты и сел на жёсткую постель, — а впрочем, теперь всё уродливо и не на своём месте. Оттого и уродливо, что не на своём месте. — Так, значит, таким ты находишь современный мир? — Кирей сел рядом и чуть заметно ухмыльнулся: кресло это он купил ещё давно специально для Гильгамеша, рассчитав, что тот, если приедет, побрезгует сидеть на чём-нибудь простом и дешёвом. «Удивительный всё-таки человек! Хотя человек ли?» — невольно подумал Кирей. — Мир... — Гильгамеш вновь скривил губы, толи морщась от отвращения, толи усмехаясь, — Когда-то давно, когда я был, может, более жив, чем сейчас, он казался огромным, удивительным, безграничным и безбрежным океаном, неиссякаемым источником смертельных опасностей и невиданных чудес. А сейчас его кто-то скатал в ничтожный шарик, который я изъездил вдоль и поперёк и который надоел мне до смерти своим однообразием и низостью. Иногда мне кажется, что я могу протянуть руку и положить его в карман, — он начал крутить на указательном пальце золотой перстень, — Я много где был, Кирей, и много чем занимался, иной раз даже нищенствовал, чтобы развлечь себя. А вот совсем недавно был президентом — какой глупое и жалкое слово! — одного забытого богами тропического острова. Я зачем-то обобрал до нитки эту и без того бедную страну и скрылся с деньгами, как, впрочем, поступают там все правители, которые потому и меняются чаще, чем погода. Это встряхнуло меня, но ненадолго. Скучно, смертельно скучно всё и к тому же беспорядочно. — Так не хочешь ли подчинить себе мир и навести порядок? Править, как это подобает тебе, царю над царями? — спросил Кирей. — Царём ничтожеств быть не желаю, — отрезал Гильгамеш и, поморщившись от своей внезапной глупой и какой-то даже неуклюжей мысли, добавил, — Я ведь тоже не на своём месте и вряд ли уж когда-нибудь буду... — странная, безумная улыбка скользнула по его лицу, но через мгновение оно вновь приняло обычное скучающе-надменное выражение. Некоторое время они молчали. Гильгамеш продолжал вертеть перстень, пока тот наконец не соскользнул с пальца и не стукнулся об пол, но и тут царь героев не сдвинулся с места. Кирей нагнулся, поднял перстень и подал его собеседнику. Тот начал было вновь крутить его, но потом всё же надел, после чего почти сразу снял и положил в карман, будто бы и этот перстень вдруг разом ему надоел и опротивел. — Пятая Война началась на пятьдесят лет раньше срока, — задумчиво сказал Кирей, — Ангра-Майнью так не терпится родиться? Или это устроил Зокен Мато, желая испытать свой Сосуд Грааля? — Кстати, я на днях её встретил, этот, как ты говоришь, Сосуд. И сказал ей, что лучше б она постаралась поскорее умереть. — Думаешь, послушается? — Вряд ли. — А ведь если так, то через неё всё зло этого мира очень скоро может вырваться наружу. — А хоть бы и так. Может, даже хорошо будет вылить на мир эту грязь, в которой я имел удовольствие искупаться десять лет назад. По крайней мере, самые бесполезные и жалкие создания погибнут, а там, может, и путное что-нибудь выйдет. — Вот как? — задумчиво спросил Кирей, встал и подошёл к окну. Светало, — Что ж, — вновь обернулся он к своему собеседнику, — антракт окончен. Настало время для последнего акта трагедии, начавшейся десять лет назад. — Трагедии? С такими актёрами получится лишь очередной нелепый фарс. — Но всё-таки довольно занимательный фарс, не находишь? Ведь кто теперь воюет? Сумасбродная Слуга, вышедшая из-под контроля Мастера, да дети. Что станет в конце концов с ними, этими неопытными юными созданиями? Выживет ли кто-нибудь из них и если да, то во что превратится? Нельзя остаться прежним, раз войдя в реку под названием «Война Святого Грааля», не так ли? Гильгамеш рассеянно смотрел куда-то в сторону и ничего не отвечал. — Но больше всего, — продолжал Кирей, — больше всего меня занимает Зокен Мато... — А, этот червь. Не вижу в нём ровным счётом ничего интересного. — Разве человек... нет, существо, которое не останавливается ни перед чем, которое жертвует буквально всем, включая собственную человечность, не заслуживает внимания? Разве не любопытно узнать, чего оно так страстно желает на протяжении вот уже почти пятисот лет? — Уверен, что какой-нибудь невероятной ерунды. Чем яростнее кто-то к чему-то стремится, тем глупее оказывается его цель. Тебе следовало уяснить это ещё во время предыдущей Войны. — Ты о Кирицугу Эмии? — Нет, — Гильгамеш брезгливо тряхнул головой, — Я о Сейбер. Жаль, она исчезла слишком рано. Клянусь, я отдал бы половину своей сокровищницы, чтобы увидеть её лицо, когда она поняла бы, что вместо Святой Чаши ей подсунули ведро с помоями. — Её призвали в эту Войну. — Да? — глаза Гильгамеша полыхнули. Он подался вперёд, — Это меняет дело. Кто Мастер? — Рин, — Кирей выдержал паузу. — И? — раздражённо произнёс Гильгамеш, — Ты думаешь, я знаю здесь каждую собаку? Кирей едва заметно вскинул брови. — Рин Тосака, дочь Токиоми. Разве ты не помнишь это имя? В конце концов, эти десять лет ты проматывал её наследство. Конечно, царскую сокровищницу не подобает растрачивать на пустяки, но не слишком-то по-царски обирать бедную сироту из одной только гордости, тебе не кажется? — Мне кажется, Кирей, что ты испытываешь моё терпение, — беззлобно улыбнулся Гильгамеш, — За такие дерзкие слова тебя следовало бы немедленно убить. — Когда-то ты назвал меня своим шутом, а царскому шуту дозволено говорить всё, что взбредёт в голову, не так ли? Должен же хоть кто-то, ничего не боясь, говорить всю правду властелину, пусть даже и самому могущественному? Сила-то — в правде, и тот, кому всё время льстят и лгут легко может эту силу потерять. — Ну довольно! Я ненавижу подобные избитые и лживые мудрости, и ты это знаешь, — с неожиданной злостью в голосе произнёс Гильгамеш. — Почему же лживые? — Потому что истинный царь сам в состоянии увидеть и понять правду, — с нажимом, но уже спокойно ответил он, — ровно как и отличить её от вранья. Те же, кто этого не могут, лишь жалкие самозванцы, пародии на царей. — Не смею спорить, — Кирей смиренно склонил голову. Они опять замолчали. Каждый думал о своём. — И всё-таки удивительное создание эта Сейбер, — сказал наконец Гильгамеш, — Я никогда раньше не видел никого, кто страдал бы столь же сильно и при этом так самозабвенно отдавался бы своему страданию. Она добровольно пошла на мучения и как будто не хочет, чтобы они прекращались, как будто она и живёт только для одного — чтобы мучаться, а без этого её существование совсем не имеет смысла. И ведь она прекрасна как никто в своих страданиях! Кирей кивнул, ничего не ответив. Он был как никогда согласен с царём героев, хотя и думал о совершенно другой женщине. «Да, сила в правде... А совершенство, должно быть, в страдании. Тогда самый прекрасный человек, выходит, тот, кто страдает из-за правды. Целая теория получается, а?» — Кирей усмехнулся, но его собеседник этого не заметил, потому что был слишком погружён в свои мысли.