Судьба/Конец

Рин проснулась против обыкновения рано, было ещё совсем темно. Где-то с полчаса она беспокойно ворочалась на узком диване, желая опять уснуть и злясь на себя за то, что никак не может этого сделать, но в конце концов вскочила, неожиданно энергичная, хотя голова у неё слегка болела, а в глазах было сухо. Потом умылась, наспех позавтракала; причесалась и оделась, наоборот, особенно тщательно и аккуратно, аж до педантичности, перебросившись с Арчером парой колкостей насчёт того, что он плохо погладил её рубашку. Новую Слугу Рин все это время как бы и не замечала, даром что та не могла принять форму духа и всегда была на виду, но Сейбер, кажется, это вполне устраивало, потому что сама она ни разу ни с кем не пыталась заговорить, а, когда обращались к ней, отвечала быстро и односложно, как если бы её отвлекали от каких-то важных мыслей. Как-то незаметно Сейбер успела переодеться и была теперь в застиранной сероватой рубашке и потёртых джинсах, которые, очевидно, завалялись где-то в глубине шкафа. Заметив это, Рин даже смутилась от того, насколько жалко выглядела и не подходила ей эта одежда, но промолчала, а вскоре и совсем про это забыла, потому что её очень беспокоила одна не решённая вчера проблема. Проблемой этой был замкнутый барьер над школой, способный при активации убить всех находящихся внутри. Убрать его совсем Рин не могла, но хотя бы частично стереть магические печати можно было попытаться, что она и сделала бы вчера, не напади на них Лансер. Оставлять дела незавершёнными Рин не любила, а отмахнуться от угрозы людям, многих из которых знала лично, просто не могла, и потому, взяв с собой Арчера и оставив Сейбер охранять дом, пошла прямиком в школу. Старый город только-только начинал просыпаться, и был ещё больше обычного тих, но Рин это не только не успокаивало, но даже раздражало, так что она против воли ускоряла шаг и внимательно смотрела по сторонам, ожидая какого-то неведомого подвоха от каждого куста и от хорошо знакомых невысоких домов, терявшихся в тёмной паутине голых зимних деревьев, которых здесь было очень, слишком много и которые росли в этой части Фуюки так беспорядочно, что она напоминала скорее приглаженную и заасфальтированную деревню, чем город. Рин впилась ногтями в ручку дорогого кожаного портфеля, совсем не школьного и какого-то мужского — подарок опекуна. «Надо будет всё-таки накопить денег и купить себе что-нибудь более изящное, — в который раз подумала она, — Как это в стиле Кирея: подарить что-нибудь совершенно мне ненужное или неподходящее, но при этом ужасно дорогое, чтобы я злилась, но при этом чувствовала себя обязанной. Но если он тратит на это моё наследство, я его убью, обязательно убью. Это издевательство — давать мне так мало денег, в конце концов, они мои, хоть он и опекун и может пока ими распоряжаться. А ведь с него станется растратить мое наследство, просто чтоб позлить меня, да так растратить, что окажется, что вроде как всё для моей же пользы. Поговорить бы с ним как следует на эту тему...» Уже занимался зябкий и тусклый рассвет, когда она вошла на территорию школы, поднялась по ступенькам главного здания и взялась за ручку двери, которая тут же бесшумно приотворилась безо всякого усилия со стороны Рин. Она вздрогнула и отпрянула. Из дверного проёма выскользнул невысокий, но хорошо сложенный и смазливый юноша. — Привет, Рин, — произнёс он деланно-небрежным тоном и нервно улыбнулся, — Испугал я тебя? — Многоуважаемый Мато Синдзи, — сухо и нарочито размеренно сказала Рин, смотря на него с едва скрываемым отвращением, — будь добр ответить на два вопроса. Во-первых, когда я позволяла тебе обращаться ко мне по имени? Во-вторых, что ты делаешь здесь в столь ранний час? — В столь ранний час? — немного рассеянно повторил Синдзи, проигнорировав первый вопрос, — Почему же ранний? Обычный час. Это тебе кажется, что сейчас рано, потому что темно сегодня очень. А, впрочем, зимой всегда темно, как будто круглые сутки даже. Идёшь в школу — темно, идёшь из школы — темно... Когда снег идёт, ещё вроде как-то ничего, не так мрачно, а сейчас — так вообще хоть вешайся... Я вообще терпеть не могу зиму, на самом-то деле... — тут он замялся, очевидно, совсем не зная, что говорить дальше. — Всё это очень интересно, — раздражённо сказала Рин, — но обычно ты приходишь гораздо позже, нет? — А откуда ты знаешь? Следишь за мной, хе-хе? Я всегда знал, что ты без ума от меня, хоть и строишь из себя особенную и неприступную — «вот, посмотрите, я не такая, как все эти дурочки, которые за ним бегают». Значит, есть всё же во мне что-то, ведь есть, а? — Идиот, — процедила Рин и попыталась войти в школу, но Синдзи перегородил ей дорогу. — Ладно-ладно, стой, это была глупая шутка, я понял, не надо... Не можешь ты быть без ума, не от меня даже, вообще ни от кого. Ни от кого и никогда! Ты слишком гордая, слишком расчётливая и при всём этом холодная, как рыба; ты будто и не девушка, а... — Ты специально подкараулил меня здесь, чтобы говорить гадости, да? — перебила его Рин, вспыхнув. — Ну не злись, не злись, — Синдзи замахал руками, — Что ж, ты права, я совсем не о том говорю. Я ведь пришёл, потому что знал, что ты тоже придёшь и рано придёшь. Замкнутый барьер придёшь смотреть. Послушай, Рин... хорошо-хорошо, Тосака, только не надо делать такое страшное лицо... Ну так вот, давай закончим наконец с предисловиями и перейдём к делу. Мы с тобой оба представители трёх семей, которые заварили всю эту кашу с Граалем, мы давно знакомы и неплохо ладим — подожди, дай мне договорить, — поэтому я предлагаю тебе объединиться в этой Войне. Рин ответила не сразу. — Для начала я бы хотела проговорить с Мастером семьи Мато, — сказала она наконец. — То есть как это с Мастером? — воскликнул сбитый с толку Синдзи, — Так я и есть Мастер! — Ты? — Рин недоверчиво изогнула бровь и ядовито ухмыльнулась, — Что, неужели нашёл способ увеличить у себя количество магических цепей? Увы, если ты думал прельстить меня этим секретом, то зря — я знаешь ли, не жалуюсь. — Я, конечно, понимаю, — начал Синдзи дрогнувшим от обиды голосом, — что тебе удачная наследственность позволяет творить что угодно безо всяких усилий, но не стоит так уж недооценивать тех, кто вынужден рассчитывать только на своё упорство. Я времени зря не терял и тоже кое-что могу, как видишь! — Да? — Рин нахмурилась, — И Слугу призвать можешь? — Конечно, могу и призвал — легче лёгкого! — хвастливо ответил Синдзи. — Вот как? А снабжать энергией? Уже не так легко, да? — А то! — обрадовался Синдзи, как будто только и ждал этого вопроса, — Пришлось пораскинуть мозгами, хе-хе. Но в результате, ведь здорово я это придумал, с барьером-то! А ты, признайся, испугалась, когда его обнаружила, мощная ведь штука. Ну ещё бы не испугаться, ведь тут бац — и всю энергию подчистую из всех, кто внутри, выкачал! Но теперь-то можешь не бояться, мы же теперь... — Мато! — вдруг рявкнула на него Рин, — Ты совсем дурак, да? Совсем без мозгов? Ты не понимаешь, что если этот барьер активировать, то всех внутри в лепёшку сплющит? — она нервно провела рукой по волосам, — Ты понимаешь, что все умрут, все: и учителя, и ученики, и наши одноклассники, и курицы эти, которые за тобой бегают! И только ты будешь виноват в их смерти, каково тебе после этого будет, не задумывался? — Тебе-то что?! — взвился Синдзи, — Что за лицемерие? Думаешь, я не знаю, как маги к человеческой жизни относятся? Да в нашем деле без того, чтобы кучу народу положить, ничего не добьёшься, это всем известно — любой, кто достиг Истока по пути к нему кучу людей угробил и ничего, сейчас вон сидит себе по ту сторону добра и зла, наслаждается могуществом, и никто ему не указ. — Ах вот оно что, — прошипела Рин, дрожа от злости, — Так ты у нас Исток найти хочешь, в Зелретчи метишь... — она медленно подошла к Синдзи вплотную и показала пальцем ему за спину, — Ой, что это? Он инстинктивно повернул голову и тут же охнул от боли: его щёку обжег маленький тёмный шарик, сорвавшийся с пальца Рин и просвистевший прямо над ухом. Синдзи отшатнулся к стене. — Эй, ты чего? — он вытаращился на Рин и медленно боком стал подбираться к двери, — Я ведь Слугу вызову! — Не успеешь, — ответила она ледяным тоном и направила руку прямо ему в лицо. — Постой... постой же!... — Синдзи вдруг замер на месте, будто прилипнув к стене; глаз его задёргался, — Не надо... Если... если ты меня убьёшь, так этот барьер снять некому будет... Он... он сам активируется, без меня, понимаешь ты это, дура! Да убери ты руку, на нас же все пялятся! Рин стрельнула глазами по сторонам. Уже почти рассвело, и к школе действительно стали подтягиваться ученики, но вокруг всё ещё было довольно пустынно. Всё же она опустила руку, сверля Синдзи тяжёлым взглядом. — Я н-не помешаю?.. — послышался откуда-то сбоку робкий девичий голосок. Рин и Синдзи обернулись. Перед ними, глядя в пол и переминаясь с ноги на ногу, стояла Сакура Мато, сестра Синдзи. — Мешаешь! — взревел он, — Мешаешь, чёрт тебя дери! Что ты за мной ходишь? Подслушиваешь, дрянь?! Синдзи толкнул Сакуру так, что та едва устояла на ногах. Рин сжала кулаки. — Мато, ты совсем опух? — кто-то резко окликнул его. Это была девушка, которая только что подъехала к школе на велосипеде, а теперь бросила его на дорогу и в два прыжка оказалась между Сакурой и её братом. — Мицузури, тебя мне только не хватало! — раздраженно воскликнул Синдзи. — Ты зачем сестру бьёшь, гад? — набросилась на него Мицузури, — Что она тебе сделала?! Сколько можно? Я жаловаться на тебя... нет, я у Фуджимуры тренировочный меч возьму и сама тебя прибью, если ещё раз увижу! — Да пошли вы все... — с досадой сказал Синдзи и вбежал в школу, хлопнув дверью. Сакура засеменила за ним, краснея и зачем-то извиняясь. — Дурдом какой-то... — пробормотала Мицузури, после чего спустилась по ступенькам, отвезла свой велосипед в сторону, прислонила к стене и обернулась, — Кстати, привет, Тосака. — Привет, — ответила Рин и подошла к собеседнице, — Между прочим, ты знаешь что у тебя вся спина грязью забрызгана? — Да? Вот чёрт, я так и думала! У вас, вижу, сухо а вот в нашей части города ночью ливень был, лужи просто гигантские. А у меня на велосипеде крыльев нет, ну вот и... — Мицузури махнула рукой, — Но это ещё что! Вот я по мосту ехала, там такое! Всё оцеплено, полиция, убили кого-то. Меня еле пропустили, но, честное слово, лучше б они этого не делали. На него, на убитого то есть, как будто грузовик уронили. Там на асфальте, серьёзно, лужи крови и мозги там и сям валяются размазанные, каша какая-то, даже не поймёшь, что человек был. Но это ещё ничего, это ещё цветочки! Вот я иду там по краешку, где кровищи всей этой нет, ну и чтобы всего этого не видеть, под ноги смотрю. И тут бац — чуть не наступаю на какой-то шарик. Присматриваюсь — а это и не шарик вовсе, а глаз. Настоящий глаз, человеческий, представляешь? Карий. Меня чуть не стошнило. Эй, Тосака, — лицо Мицузури приняло тревожное выражение, — что с тобой? Тосака! — она щёлкнула пальцами перед вдруг застывшими глазами Рин, — Эй, ответь же что-нибудь! Ну чего ты? Страшно стало, что ли? Она виновато взяла Рин за руку, но та, вздрогнув, вырвалась, резко развернулась и быстро зашагала обратно в школу. Мицузури секунду в недоумении смотрела ей в след, но затем, опомнившись, бросилась вдогонку. — Стой! Да стой же! Ну прости меня! Рин! Она стукнулась лбом о только что закрывшуюся дверь, вскрикнула и некоторое время стояла, задумчиво потирая ушибленное место, будто бы пытаясь вспомнить, зачем и куда бежала. Потом огляделась, увидела, что вокруг уже собралось довольно много людей, и как-то сразу смутилась, не поняв даже толком от чего. Мицузури вздохнула и медленно поплелась к клубу лучников. ...А Рин тем временем уже неслась вверх, на второй этаж, забыв про всё и ничего вокруг себя не замечая. Она влетела в полупустой коридор, пронеслась мимо двух окон и застыла в каком-то оцепенении на том месте, где вчера вечером в огромной луже крови лежал Широ Эмия. Пол был идеально чист. «Как быстро вымыли и... неужели ничего не заподозрили? А, может, это он сам и вымыл? Забавно, а? — рассеянно подумала Рин и в тот же миг тряхнула головой, будто очнувшись, — Что за бред! О чём я думаю и зачем пришла сюда? Зачем надо было убегать? Это убийство... Нет, невозможно... И как мне только в голову пришла такая ерунда — связать это с тем?» Она посмотрела по сторонам и тут только заметила, что почти все в коридоре с любопытством пялились на неё. Рин страшно разозлилась — на всех и на себя за своё внезапное, глупое и нелогичное поведение. Она быстро развернулась, вышла вновь на лестницу и, преодолев за несколько минут ещё два этажа, оказалась в маленьком тесном помещении, из которого можно было попасть прямиком на крышу. Но Рин почему-то не захотела идти на своё излюбленное место, а осталась здесь, в пыли и темноте. «Боже мой, я ведь потратила на него весь отцовский кулон... Нет, это не мог быть Эмия, нельзя, не бывает так, что человек умирает два раза за ночь, это же абсурд! Ведь да? Ну что, что могло ему угрожать, если он даже от участия в Войне отказался? И главное, какое мне дело? Получила от него Слугу — и всё, и забыть. Чего я из-за него так переживаю дружили мы с ним, что ли? Чёрт, почему в прошедшем времени? Прямо как тогда, с отцом, когда он ушёл в последний раз, а я сказала маме, что он был великим магом, хотя ничего ещё не знала. Будто бы чувствую я такие вещи...» Тут прозвенел звонок. Рин нехотя стала спускаться. Уже на пороге класса она неискренне, скорее даже специально чтобы подбодрить себя подумала: «Ну вот, сейчас войду, а он там сидит. Увижу и наконец успокоюсь. Фу, нельзя быть такой нервной». И решительно отворила дверь. Двадцать голов повернулись в её сторону. Ни одной рыжей среди них не было. Рин тихо извинилась, спокойно дошла до своего места и села. Она старалась думать, что Эмия опоздал и вот-вот придёт, ещё больше старалась совсем выкинуть его из головы и перевести внимание на что-нибудь ещё, хоть на английский текст в учебнике или слова Фуджимуры-сенсей. Удавалось ей это от силы первые двадцать минут, после чего Рин с удивлением и раздражением заметила, что дрожит мелкой невидимой дрожью. Липкое тревожное чувство, которое всё это время нарастало где-то в глубине её души, сейчас вдруг разом выползло наружу и обрушилось на неё. Рин глубоко вздохнула и обвела класс рассеянным взглядом. С противоположного его конца, с последней парты на неё встревоженно смотрела Мицузури. На том же ряду прямо перед учительским столом беспрестанно вертелся на стуле Синдзи Мато, говоря при этом всякие глупости на английском Фуджимуре. Та периодически легонько шлёпала его по голове учебником, впрочем, гораздо более вяло, чем обычно, и как будто скорее по привычке, чем от злости. Первая парта справа от Синдзи была пуста. Рин зажмурилась. Под веками щипало. «Да успокойся же ты, идиотка... То, что он не пришёл в школу ещё ничего не значит. В конце концов, он должен был вернуться домой от Кирея ещё позже меня и мог просто-напросто проспать, — по её лицу скользнула дрожащая улыбка, — Проспать, да? Ну конечно, сейчас дрыхнет там, трус несчастный, а я сижу и мучаюсь, всё так просто и глупо! Да, наверняка так и есть, никто бы не стал его убивать, смысл? Он же больше не Мастер. А тогда, в первый раз, когда ему грудь продырявили, он им был, что ли? То-то же... Но это убийство на мосту, явно же его не человек совершил, если так несчастного расплющило. Глаз выскочил... Карий. А ведь у Эмии глаза карие, я точно помню. Ну и что? Тут почти у всех глаза карие, тоже мне — отличительная черта! Нет, но Слуга явно какой-то другой. Тот, синий, по асфальту размазывать бы не стал. А может, он после первого раза, когда насквозь проткнул и думал, что всё, дело сделано, решил подстраховаться и уж так убить, чтоб наверняка... Чёртов Эмия, ну почему ты такой дурак, почему ты отказался от Слуги? И я тоже хороша — нет бы проводить до дома. Нет, побежала очертя голову к себе, даже не дождавшись, пока он с Сейбер договорит. А кстати... Сейбер, она вместе с ним через мост шла? Или до него? Или после? Ах, ну почему я не спросила? Почему я вчера напрочь забыла про этого Эмию?..» — Тосака, успокойся! Рин вздрогнула. Весь класс повернулся к ней. — Прекрати уже мучать свои волосы, — с улыбкой продолжила Фуджимура, — Мне больно смотреть, как ты портишь свою шикарную причёску. Рин только сейчас заметила, что всё это время яростно наматывала собственные локоны на палец. Она сложила руки на груди, пробормотала что-то невнятное и вновь уставилась в учебник. Больше к ней никто ни с чем не обращался и не пытался заговорить. Время тянулось вязко, пусто и бессмысленно. Прошло несколько уроков. Мысли Рин крутились по спирали вокруг одной и той же точки. Она ничего не слышала и не замечала вокруг, пока после очередного звонка весь класс не тронулся с места, шумно устремившись в коридор. Рин встала из-за парты и рассеянно посмотрела на часы в конце кабинета. «Уже обеденный перерыв?» — Послушай, Тосака... Мицузури внезапно вынырнула у Рин из-за спины и теперь виновато смотрела на неё, видимо, ещё больше смущаясь оттого, что все уже ушли и её слова звучали слишком громко в опустевшем классе. — ...Я не думала, что тебя это всё так... впечатлит, — она всматривалась в задумчивое лицо подруги, пытаясь угадать её настроение, — Прости меня. — Ничего страшного, — Рин заставила себя улыбнуться, — Ты ни в чём не виновата. Просто у меня небольшие проблемы дома, вот я и нервничаю. — Правда? — Мицузури радостно распахнула глаза и схватила её за руку, — Ну и замечательно! Ой, то есть, конечно, ничего хорошего, я имела в виду замечательно не то, что проблемы, а... Ну в общем ты поняла. Рин кивнула и попыталась мягко высвободиться, но ей это не удалось. — Подожди! Давай наконец пообедаем вместе. А то ты всё время где-то не со всеми ешь. Рин начала прикидывать в голове варианты вежливого отказа, но тут же передумала, вдруг отчётливо поняв, что ей срочно нужно хоть куда-нибудь деться от своих тяжёлых и беспорядочных мыслей и что даже одна минута одиночества может свести её с ума. — Давай. Но только на моём месте, хорошо? — Конечно! Ну, теперь-то я узнаю твой самый главный секрет, — Мицузури ослепительно улыбнулась, — С тобой ведь меня выпустят? А то я тут на днях... — Откуда выпустят? — рассеянно переспросила Рин. — Отсюда, откуда ж ещё? Ты ведь не в школе обедаешь. — В школе. Пойдём. Рин подхватила портфель и вышла; Мицузури, постояв секунду в удивлении, последовала за ней. В коридоре было уже пусто и тихо. — Так что, говоришь, на днях? — спросила Рин, когда они вышли на лестницу и стали подниматься: ей очень хотелось начать какую-нибудь лёгкую и бессмысленную беседу и при этом как можно меньше говорить самой; к тому же она боялась, как бы Мицузури не начала интересоваться, что у неё произошло. Та моментально принялась оживлённо рассказывать, как ей надо было толи что-то купить, толи встретиться с кем-то именно во время уроков, не до и не после, и её никак не хотели выпускать. Рин слушала, но не запоминала и даже не поняла, чем всё закончилось и закончилось ли вообще, потому что Мицузури замолчала на полуслове, когда они дошли до места назначения. — Крыша, что ли? — она с сомнением посмотрела на тяжёлую железную дверь, — Закрыто ведь. — Да? — Рин вскинула брови и с силой дёрнула стальную ручку. Дверь с лязгом отворилась; серое густое небо обдало их колючим и въедливым холодом. — Ну и дела, — полуозадаченно, полувосторженно произнесла Мицузури и выбежала на площадку. — Не свались только, — Рин усмехнулась и шагнула следом. Через минуту они уже сидели на каком-то давно ещё здесь забытом железном ящике. — А здорово ты это придумала, с крышей-то! — весело говорила Мицузури, уплетая бутерброд, — Сейчас тут, конечно, не очень, а вот летом или весной, наверно, здорово — прямо как пикник. Странно даже, что никто раньше до этого не додумался, на крыше тусоваться то есть. — Тогда бы её точно запирать стали, — проговорила Рин, как бы невзначай подсовывая подруге свою порцию. Есть ей совсем не хотелось, — Ты же никому не скажешь, что я здесь обычно бываю? — Спрашиваешь! Ну конечно скажу, — хитро улыбнулась Мицузури. Она теперь была в прекрасном настроении и, казалось, совсем забыла об утреннем происшествии. — Кому, Мато, что ли? — Рин вяло усмехнулась. — Ой, не надо про этого придурка! Меня от него трясёт. Хотя нет, он-то ещё ладно, но вот этих дур, которые за ним бегают и чуть ли не слюнки на него пускают, я понять не могу. И ведь их много. На переменах только и разговоров: «Ах Мато такой красивый! Ах, Мато такой умный! Какой он смелый! Как он стреляет из лука!» Честное слово, Рин, ты очень хорошо делаешь, что не общаешься с ними со всеми. Нет, ты правда молодец. Про тебя иногда такую ерунду говорят, что ты самовлюблённая, холодная, гордая там... А если и гордая, то, мне кажется, ты на это даже право имеешь, потому что ты действительно умнее многих и вообще отличаешься. То есть в лучшую сторону, конечно, отличаешься. Я, если б тебя не знала и случайно на улице встретила, ни за что не поверила бы, что ты школьница, и не из-за того, что ты взросло выглядишь, а потому что ты и внутри как будто какая-то взрослая, и это чувствуется, только я не знаю, как обьяснить, — Мицузури покраснела и, поняв вдруг, что как-то уж слишком нахваливает подругу, поспешно добавила: —Нет, ты не подумай, что я тебе льщу и как-то принижаюсь. Я говорю только, что ты на фоне остальных очень хорошо смотришься, и с тобой интересно поэтому. В смысле, я и не возношусь над тобой, честное слово, и вообще ни над кем не возношусь, но... — тут она совсем сбилась с мысли и смущённо замолчала. В этот самый момент дверь на крышу скрипнула и на площадку проскользнула невысокая пухленькая девушка. Голову она держала низко опущенной, так что на её лицо занавесом спадали странного, неопределённого оттенка волосы, которые, должно быть из-за тусклого и серого зимнего света, отливали сейчас фиолетовым. — А, Сакура, это ты? Что-то ищешь? — дружелюбно спросила Мицузури, радуясь удачному поводу сменить тему. Сакура вздрогнула, затравленно посмотрела на неё, потом — почему-то умоляюще — на Рин и начала пятиться обратно. — А я... н-нет... ничего... я п-просто... — залепетала она, юркнула в дверь и с шумом побежала вниз по лестнице. — Что это с ней? — с напускным равнодушием спросила Рин. — Да это братец её виноват — совсем затюкал, — враз помрачнев, ответила Мицузури, — Видела, как он, сволочь, её сегодня толкнул? А Сакура, она... Нет, я её совсем не понимаю. Она такая добрая, такая тихая, хоть сколько её обижай, она тебе ни слова не скажет. Может, конечно, я чего-то не понимаю, может, это и правильно, но так же жить невозможно! Вся запуганная, руку поднимешь — она от тебя шарахнется, потому что дома-то, видно, бьют, может, даже гад этот Мато и бьёт, вот она теперь уже всё время боится, что кто-нибудь её ударит. А сама улыбается. Всё время улыбается, как будто ей губы скрепками в таком положении закрепили. Улыбается, а глаза, бывает, такие, что, кажется, вот-вот слёзы потекут. Странная она. Робкая вроде и слабая, на тренировке едва за всеми поспевает, тетиву лука порой натянуть толком не может. А иной раз что-то вдруг на неё найдёт — и бегает быстрее всех, и стреляет легко и метко, и сила будто бы в ней откуда-то появляется такая, что даже страшно. А глаза при этом, знаешь, совсем как стеклянные становятся... Рин не слушала. Она и без Мицузури видела, что Сакура несчастна в доме Мато, потому что вот уже десять лет изо дня в день исподтишка наблюдала за ней. Рин довольствовалась только этим и никогда не пыталась сблизиться с сестрой — или, лучше сказать, бывшей сестрой, — потому что понимала, что так только причинит ей боль. Потому что знала, что Сакура страдает затем и только затем, чтобы иметь возможность участвовать в Войне Грааля, в которой либо она должна была убить Рин, либо наоборот. Потому что они обе сильны и проиграть могут только друг другу. Потому что так будет лучше всего для рода Тосака. Потому что ни талант Рин, ни талант Сакуры не заслуживали того, чтобы их зарыли в землю, а наследник у семьи магов может быть только один. Потому что так было и так будет, а несчастье одной маленькой девочки — ничто по сравнению с процветанием всего рода. Потому что потеря родителей и несложившиеся отношения с приёмной семьёй — достойная плата за исполнение любого желания. Но... «...Но Синдзи сказал, что Мастер именно он! Да нет, это бред какой-то, зачем делать Мастером обычного человека, когда есть кто-то с такими выдающимися способностями, как у Сакуры? Разве что только эти Мато — совершеннейшие идиоты. Нет, не может быть. Отец-то ведь был не дурак и кому попало дочь бы не отдал, ведь да? Наверное, это лишь отвлекающий манёвр. А этот барьер, зачем он тогда нужен? С энергией-то у них проблем быть не должно, если настоящий Мастер — Сакура. Блеф? Ну да, скорее всего, поэтому-то Синдзи мне сразу и сообщил, что это его рук дело. Торговаться со мной вздумал, да? Но это хорошо, значит, без особой необходимости они его активировать не будут. Да и Сакура... Способна ли она на такое? Но её могут заставить. Или нет? Нет, вряд ли, она себя может позволить обижать, а других — никогда. Она добрая, слишком даже добрая. А, впрочем, какая мне разница? Я от этого выигрываю, вот что главное. О барьере как минимум пару дней можно не беспокоиться, не будут они его активировать. А вот с Эмией надо разобраться. Не могу я больше так, надо сейчас же улизнуть из школы и пойти проверить дома ли он, плевать, как я буду выглядеть. Сама его убью, если он дома. А если нет?.. Чёрт, даже думать об этом не хочу!»

***

Класс опустел. Учитель, человек до удивления неприметный, с какой-то будто деревянной фигурой, выглянул в коридор, потом посмотрел в окно, затем вернулся к столу, перебрал там не глядя какие-то бумаги, опустился в кресло, снял и тщательно протёр специальной салфеткой очки, вновь их надел и застыл без движения, уставившись невидящим взором куда-то в пространство. — Ты... здесь?.. — тихо и неуверенно позвал он. — Конечно, здесь, милый. Он вздрогнул и зажмурился, почувствовав, как тонкие и гибкие руки легли ему на плечи. Зашуршала ткань. Щека ощутила тёплое дыхание и прикосновение холодных губ. Он открыл глаза и внимательно, въедливо посмотрел поверх запотевших очков на женщину в капюшоне, которая имела обыкновение вдруг появляться из воздуха, когда он оставался совсем один и уже начинал сомневаться в её существовании. Впрочем, он и так в него не верил. Или верил? В конце концов, он пришёл к выводу, что верил, но какой-то потаённой, неподвластной ему частью души, до которой все логические рассуждения и доводы попросту не доходили. «Нет, всё зашло слишком далеко. Когда я выдумал себе прошлое и поверил в него, это ещё ничего, это, в конце концов, даже разумно — нельзя врать более убедительно, чем когда искренне убеждён в правдивости собственной лжи. Но тут совсем другое. Тут настоящая галлюцинация и при том удивительно достоверная, — он сжал руку женщины, — Я бы ведь, пожалуй, действительно подумал, что она существует, не будь вся эта история совершеннейшим бредом. Медея, древние герои, война за обладание Святым Граалем, всё это почему-то в Японии... И как мог я придумать такую ерунду? Что ж, пора признать, я окончательно и бесповоротно сошёл с ума. Поздравляю вас, Кузуки-сенсей. Это ведь тоже, если хорошенько поразмыслить, довольно разумно: жизнь моя так убога и безрадостна, что я, наверное, в какой-то момент перестал бы её выносить и убил себя. Сработал закон самосохранения, и мой мозг выдумал её, эту Медею, чтобы развлечь и развеселить меня. Всё до тошноты просто и грубо. А впрочем, чего это я опять сам с собой разговариваю? Может быть, именно эта моя привычка к внутренним монологам и сделала меня сумасшедшим. Для людей естественно делится друг с другом своими мыслями и переживаниями а я, кажется, за всю свою жизнь ни с кем толком не говорил, за исключением разве что одного священника, да и то никак не могу понять, выдумал я его или правда было. А не спросить ли мне у неё, у моей галлюцинации? Как знать, может, ей обо мне больше известно, чем мне самому...» — Медея... — Тс-с, — женщина испуганно дотронулась до его губ ладонью, — Кастер. Хорошо? Пока что я — Кастер. Мы сейчас, конечно, одни, но имя — очень важная вещь, и его лучше без крайней надобности не произносить. — Хорошо, Кастер... Так вот, я хотел тебя спросить... — Да, радость моя, — сказала она, улыбнувшись и наклонившись ещё ближе к его лицу. — Нет, ничего. Ерунда. Глупо. Кастер прыснула со смеху и, выпустив Кузуки из объятий, потрепала его по голове. — Почему ты смеёшься? — Не знаю, — она весело пожала плечами, — Хорошо мне с тобой. Кастер некоторое время продолжала улыбаться, но вскоре её лицо — по крайней мере, та его часть, что была видна из-под капюшона — приняло серьёзное выражение. Она мысленно перешла теперь к совсем к другому — тому, для чего и пришла в этот день в школу вместе с Кузуки, — к замкнутому барьеру и общей бурной магической активности, которая не укрылась от взора древней волшебницы и очень её беспокоила, ровно как и подслушанный с утра разговор двух других Мастеров. «...Но этот барьер, конечно, оставлять просто так нельзя. Глупость, непростительная глупость и варварство — убивать людей, чтобы получить энергию, когда можно очень долго тянуть её из них без сколько-нибудь значительного вреда. Сколько тут обычно человек? Пара сотен? Если они погибнут, это будет довольно ощутимо, хотя, пожалуй, особого удара по мне не нанесёт — город, к счастью, большой... Установил барьер, без сомнения, тот смазливый коротышка... А хотя нет, я забываю, что у девчонки теперь двое Слуг, и энергии ей может и не хватать. Нет, не может быть, что же он, мелкий этот, неужели бы стал чужим хвастаться, да ещё перед тем, кто наверняка это чужое и установил? Так только круглый дурак бы поступил, зная, что Мастеров в школе всего два. Зная! Вот именно, что зная! Это я знаю, что их здесь двое, а коротышка не мог в этом быть уверен, он ведь и не маг даже и чувствовать такие вещи не способен. Тем более, что и третий ведь был — тот, рыжий, которого этой ночью та девочка убила. Хотя почему это я решила, что он здесь учится? Может, он просто выглядит — вернее, выглядел — молодо, а на самом деле вовсе и не школьник уже. А что, если это вообще кто-нибудь посторонний установил барьер? Нет, я слишком усложняю, это очень маловероятно, всё-таки тут скорее всего кто-то из этих двоих: либо коротышка, либо девчонка. Но эта, пожалуй, слишком умна и осторожна, если бы и стала Слуг людьми питать, то убивала б незаметно, по одиночке, а не установила бы барьер — очень заметно. Да и возмущение её утром, похоже, было искренним, такое тяжело сыграть. Попробовать заручиться её поддержкой, для начала чтобы вынудить коротышку снять барьер, а потом сделаться постоянной союзницей? Слуги у неё хорошие, очень неплохо было бы их как-нибудь на свою сторону переманить — тяжело воевать, когда силы при тебе нет. Ассасин что, этот только ворота защищать годится! Да и умом одним с магией много не навоюешь, тем более что у рыцарских классов к ней сопротивление. Ну да, а зачем этой девчонке союзники? Она теперь, пожалуй, самая сильная или, во всяком случае, одна из самых сильных и знает это. Бесполезно с ней связываться. А вот, кстати, коротышка, возможно, окажется сговорчивым, он и девчонке-то предлагал объединиться. Если согласится на союз, то, пожалуй, и про барьер с ним как-нибудь можно договориться. Слуга у него, очевидно, слабый, но не Ассасин. Не Кастер, разумеется, не Арчер и не Сейбер, это понятно. И не Берсеркер. Значит, либо Лансер, либо Райдер. Первое было бы лучше, но вероятнее второе. Да, решено, попытаюсь с ним договориться. Надо бы только получше понять, что он за человек, как следует с ним говорить, с какой стороны к нему проще подобраться...» — Послушай, милый, — ласково сказала Кастер, усаживаясь на колени к Кузуки, — этот ученик из класса, что был у тебя урок назад... Невысокий такой, с вьющимися волосами, ещё болтает всё время... — Мато Синдзи? — Да, точно, Мато Синдзи... Так вот, ты не мог бы устроить так, чтобы мы — ты, я и он — остались наедине на некоторое время и чтобы нас никто не мог услышать, ну вот как теперь? — У их класса последний урок опять у меня, так что это будет легко устроить, но... — Зачем, ты хочешь спросить? — быстро заговорила Кастер, — Что ж, ты прав, мне довольно опасно показываться кому-то, кроме тебя, но понимаешь... Просто верь мне, — она взяла лицо Кузуки в свои ладони, — Я уже много всего сейчас передумала и поняла, что так будет лучше. Просто скажи ему, этому Мато, что ты тоже Мастер, и всё, остальное я устрою. Или нет, лучше так: сразу в лоб спроси, какой у него Слуга, чтоб он уж от неожиданности и остолбенел. — А, так он тоже в этом участвует. В Войне Грааля? — равнодушно, но с едва заметной кривой усмешкой спросил Кузуки. Кастер кивнула, внимательно глядя ему в глаза из-под капюшона. «Ну, вот и всё, — отстранённо, как будто о чём-то совершенно его не касающемся, подумал Кузуки, — Вот я и довёл сам себя до психушки. Сейчас приглашу сюда Мато, начну нести чушь, он испугается и позовёт кого-нибудь — и здравствуй, белая палата. А, впрочем, не вмешается ли опять Организация? Они ведь могут испугаться, что я что-нибудь расскажу психиатрам, и будет всё так же, как десять лет назад. Или даже хуже, на этот раз и совсем город могут уничтожить, чтобы уж точно от меня избавиться. Они же не поверили тогда, что я умер, они следят за мной, может, даже из моей же головы сейчас следят, каждый шаг мой видят. Но мне это абсолютно всё равно...» — А кто ещё, кроме Мато, ты выяснила? — обречённо спросил он. — Девушка из его класса, такая, взрослого вида, красивая... — Кастер щёлкнула языком, вспомнив имя, — Рин. — Тосака? — Да, кажется. И ещё один... — тут Кастер осеклась, пронзённая внезапной догадкой, и продолжила лишь спустя добрых полминуты, — Скажи-ка, душа моя, нет ли среди твоих учеников кого-нибудь с очень приметными, ярко-рыжими волосами? Кузуки долго не отвечал, и по его непроницаемому лицу было совершенно не ясно, думает ли он над тем, что сказать, или даже не расслышал и не понял вопроса. — А, — произнёс он наконец, будто очнувшись от дремоты, — так Эмия Широ. Больше, вероятно, никого и в целом городе нет — здесь это редкий цвет волос. — В целом городе нет! — радостно воскликнула Кастер, — Что ж, это хорошо, очень хорошо! А скажи, милый, этот самый Эмия как относился к Мато? Или нет, лучше так: как Мато относится к нему? — Кажется, неплохо, — равнодушно проговорил Кузуки. — Кажется! Нет, любовь моя, ты даже не представляешь, как это важно, поэтому ты мне, пожалуйста, точно скажи в самых мельчайших подробностях, как они между собой разговаривали, ссорились ли, дружили ли и даже если совсем почти никак не общались, какое между ними было настроение, как смотрели они друг на друга — словом, любая мелочь мне здесь очень нужна и интересна. Кузуки снял очки и долго тёр переносицу прежде чем ответить. — Не знаю, — наконец признал он, — ничего не могу вспомнить. Я не вникаю в отношения учеников. В конце концов, это не входит в мои рабочие обязанности. — Да как же так?! — Кастер расстроенно и растерянно всплеснула руками, — Как же так? Учить людей и совсем не знать, кто они и что из себя представляют! И кто, ты? Ты, такой добрый, такой... Ты же не можешь быть таким равнодушным, ведь не можешь?.. Ах, да неужели же ты и вправду совсем ничего не помнишь? — Совсем ничего. — Что ж, ладно. Но с Мато нам всё равно надо поговорить. Только ты, пожалуйста, в это время молчи и ничему не удивляйся. Я хочу кое-что попробовать, как знать, вдруг получится...

***

— Сакура, стой! Машина, не видишь, что ли? — Фуджимура схватила её за руку и утащила обратно на тротуар, — Как себя чувствуешь? — спросила она мгновение позже, с тревогой глядя ей в лицо. — Да... — Что «да»?! Сакура, на тебе лица нет! Она упала в обморок прямо посреди школьного коридора. Все толпились вокруг, переживали, ахали, вздыхали, выражали сочувствие, кто-то позвал брата, которому, кажется, единственному было наплевать. Фуджимура-сенсей вызвалась довести её до дома. Всё это, хотя и происходило с ней и из-за неё, казалось Сакуре чем-то бесконечно, бесконечно далёким и не имеющим никакого значения. Мир теперь в одночасье сжался до неё самой и до того мучительного, удушающего страха, который грыз её больнее червей и который становился ещё невыносимее, когда смешивался с робкой надеждой, что всё ещё может обойтись. «Ах, да что же это я?.. Ведь только она, — Сакура на долю секунды подняла глаза на Фуджимуру, — о нём больше меня знать может... И случай какой удобный, что ж я не спрошу? Ведь, если ничего плохого не произошло, то она наверняка знает, где он сейчас, так почему бы не спросить? Я, в конце концов, его подруга; естественно, я интересуюсь, что с ним, это нормально и вопрос совсем обычный, вот и надо его задать и всё... — Сакура подумала так и даже сформулировала этот вопрос, так что он уже, кажется, готов был сорваться с её губ, только вдруг отчего-то намертво прилип к ним, — А если она не знает? Или знает, но... Нет, нет, представить страшно, я же умру, если только.. Умру! Ах, да ведь это же...» Сакура задрожала всем телом, вспомнив с отчётливой ясностью случай, произошедший с ней пару дней назад. Она возвращалась от семпая уже затемно и шла, как обычно, быстро и не глядя по сторонам. В какой-то момент, будто помимо своей воли и под действием некой волшебной силы, она посмотрела на противоположную сторону улицы и тут же наткнулась взглядом на статного, хорошо одетого мужчину, по-видимому иностранца. Сакура не отвела глаза, как сделала бы это в любом другом случае, а, напротив, почему-то остановилась и продолжила внимательно смотреть на незнакомца. В нём было что-то пугающе-привлекательное и главное — невыразимо величественное, сразу же вызывающее восхищение и трепет. Он повернул голову, и взгляды их встретились. Сакура заледенела от ужаса и больше уже точно не могла ни шелохнуться, ни хотя бы посмотреть куда-то ещё. Иностранец перешёл к дорогу и, подойдя к Сакуре вплотную, взял её за подбородок мягкой холёной рукой. Несколько бесконечно долгих секунд он смотрел ей прямо в лицо своими страшными огненными глазами, пока наконец не произнёс слова, которые Сакура запомнила на всю оставшуюся жизнь. Он сказал, жестоко усмехнувшись: «Я хочу дать тебе совет. Постарайся побыстрее умереть. Торопись. Вероятно, скоро ты не сможешь сделать даже этого». После этого иностранец быстро и бесшумно нырнул в ближайший переулок, а Сакура так и осталась стоять одна в темноте на тротуаре, растерянная и напуганная. Она и теперь, шагая рядом с Фуджимурой по светлой и мирной улице, была растеряна и напугана не меньше, а то и больше. Ноги у неё подкашивались от того страшного, что она уже чувствовала, но не понимала, не желала понимать. «Нет, это всё ерунда, всё неправда! Кого я обманываю? Почему не хочу думать о том, о главном? Ведь пошла же я сегодня на крышу к ней, ведь думала же, уверена была, что именно она всё знает, что именно у неё есть ответ... А этот, позавчерашний! Ведь он же не человек, у него глаза нелюдские, значит, и он тоже во всём этом... И он что-то знал и потому так говорил! И я знала, что он знает, и что всё это странное и страшное никуда от меня не денется, хоть я даже тысячу раз откажусь в этом участвовать, я тоже знала, но боялась признаться себе... Но почему, почему только это коснулось его — того, кто единственный мне дорог? Или нет, не коснулось? Разве ж может всё плохое на свете происходить от какой-то одной причины, от этого самого?.. Или, может, и не было этого плохого, то есть частью, конечно, было — этот, с глазами, разумеется, не просто так из ниоткуда взялся, — а вот остальное ещё не точно... Нет... всё не то, не так, голова кругом... Не могу больше... » — Фуджимура-сенсей... — вымолвила Сакура и вновь замолчала, будто что-то встало у неё поперёк горла, а язык обернули плотной бумагой. Краем сознания она отметила, как громко заухало у неё внутри сердце, словно вдруг ни с того ни с сего сорвавшись со своего законного места и запрыгав по телу, с грохотом ударяясь об остальные внутренности. Сакуре показалось, что вот-вот — и даже Фуджимура услышит этот невыносимый стук, и поэтому надо непременно хоть как-нибудь его заглушить. Она совершила над собой нечеловеческое усилие и продолжила говорить. — Фуджимура-сенсей, вы не знаете, где семпай? Я, как обычно, приходила к нему с утра, но его не оказалось дома. В школе тоже не было, — закончила она почти шёпотом. — А, Широ? — переспросила учительница, растерянно улыбнувшись, — Понимаешь, Сакура... И она тут же по одной только этой жалкой и извиняющейся улыбке поняла, что всё, наверное, кончено. Фуджимура же говорила, говорила много и быстро, с вымученным и наигранным, как стало теперь понятно Сакуре, оживлением. Говорила, что тоже нигде не может найти Широ, что он дурак и, без сомнения, выдумал себе какое-то безумное дело, что она пойдёт в полицию и что отвинтит ему голову, когда найдёт, потому что, как опекун, подруга его отца и, в конце концов, учитель, не может позволить вот так просто уходить из дома и пропадать, тем более что в городе неспокойно, вон ночью на мосту кого-то зверски убили... — Кого? — испуганно спросила Сакура, порывисто сжав рукав Фуджимуры, — Кого... убили? Они застыли посреди улицы, уставившись друг на друга. Сакура смотрела с нескрываемым ужасом, Фуджимура нервно и беспомощно улыбалась. Каждая знала, о чём думает другая, но ни одна не решалась хоть как-то выразить или хотя бы даже вслух опровергнуть эту общую мысль, так она была страшна. Вокруг, как назло, было тихо и безлюдно — они находились в спокойном Старом городе, совсем неподалёку от дома Мато. Фуджимура отвела глаза, рассеянно посмотрела вокруг и внезапно, как будто разом забыв обо всём предыдущем, весело воскликнула: — Ой, посмотри! Посмотри же, — она легонько ткнула Сакуру в бок, показав на противоположную сторону улицы, — Какая красивая! Какая светлая! Наверняка иностранка — в нашей-то дыре! По-моему, мы просто обязаны с ней познакомиться — хотя бы чтоб попрактиковаться в английском. И Фуджимура побежала через дорогу, несказанно радуясь этому случайному и глупому своему решению, а на самом деле — о, как ясно Сакура это видела! — поводу хотя бы несколько минут не думать о том жутком, что, вполне возможно, произошло. Она поплелась следом, краснея и чуть не плача — любовь учительницы внезапно вступать в разговор с совершенно незнакомыми людьми на улице ещё никогда не была так неуместна. На мгновение Сакура подняла взгляд, посмотрев на то — вернее, на ту, — что вызвала такой восторг у Фуджимуры. Это была статная и действительно похожая на европейку девушка, одиноко стоящая на другой стороне улицы. Она и вправду выглядела необычно и привлекала к себе внимание, причём не столько даже редкой здесь бледностью кожи и необычайно светлыми, солнечными волосами, сколько всей своей манерой держаться, в которой было что-то до того величавое, что Сакура тут же смутилась и вновь опустила глаза. Фуджимура же, нисколько не стесняясь, подскочила к незнакомке и, широко улыбнувшись, произнесла: — Good morning! Девушка внимательно посмотрела на неё. Несколько секунд она молча и вопросительно глядела на Фуджимуру, так что та уже решила, что произнесла фразу недостаточно внятно, и хотела было повторить её. Но тут девушка заговорила сама: — Доброе утро, — отчётливо сказала она, — Я знаю ваш язык. — Вот как?.. — Фуджимура растерянно захлопала глазами, — Что ж, это ничего, даже, пожалуй, очень хорошо... И она начала говорить — быстро и много, обо всём и ни о чём, как всегда говорила. Сакура же мялась у неё за спиной, нервно дёргая ярко-розовую ленту у себя в волосах и бросая боязливые взгляды на незнакомку, которая почему-то ужасно пугала и смущала её, так что она не смела смотреть на неё прямо дольше нескольких секунд. Впрочем теперь, вблизи, Сакура с удивлением отметила, что эта девушка, показавшаяся ей столь величественной, была очень мала ростом, хотя и осаниста. Лицо её, красивое, но холодное, могло показаться угрюмым, если бы не большие, умные и выразительные глаза, которые придавали строгим чертам живости и даже некоторой детскости. Этот контраст ещё более был заметен в фигуре девушки, потому что, несмотря на изящество, граничащее с хрупкостью, в ней ощущалась небывалая и непонятная сила. К тому же, держалась незнакомка очень прямо, пожалуй, даже неестественно прямо, с усилием — как будто по какой-то одной ей известной причине ставила себя выше окружающих. Быструю и бессвязную речь Фуджимуры она слушала с вежливо-равнодушным выражением, в котором Сакуре чудилось снисхождение и даже презрение, причём отнесённое отчего-то не к Фуджимуре, а именно к ней, хотя девушка, кажется, ни разу на неё не взглянула и, может быть, даже и не заметила. Но всё равно Сакуре хотелось провалиться сквозь землю, и она отчаянно сжималась и пряталась за учительницу, хотя и стала чаще смотреть на незнакомку, подмечая всё новые и новые детали в её облике и не находя там ни одного изъяна. И всё в ней казалось Сакуре прекрасным и достойным восхищения, и ей уже стало казаться, что, наверное, эта гордая красавица имеет полное право презирать глупую болтливую Фуджимуру и уж тем более её, Сакуру. От этой мысли ей вдруг почему-то сделалось необычайно легко, и всё смущение куда-то пропало, так что она теперь начала восторженно и жадно, не мигая и не отрываясь, смотреть на незнакомку, не только не боясь привлечь её внимания, но с каждым мгновением всё больше желая этого и ещё того, чтобы она уже наконец явно выказала своё отношение к ней. Но девушка с чудесными золотистыми волосами лишь задумчиво глядела куда-то вдаль и продолжала молча слушать Фуджимуру, периодически кивая и сохраняя бесстрастное выражение лица. Сакура подалась вперёд и уже сверлила незнакомку взглядом, так что её образ, казалось, застыл у неё в глазах и навсегда отпечатался на них, как это бывает, если посмотреть на холодное, но ослепительно яркое зимнее солнце. Восхищение и трепет, которые эта девушка внушала Сакуре, всё росли и росли, наполняя и переполняя её, и в какой-то момент дошли до точки, в которой им уже стало некуда ещё больше увеличиваться, и тогда они вдруг разом обратились вспять. И этот идеал, этот кумир, которого Сакура за несколько секунд создала себе, выворотился наизнанку, так что она теперь ясно увидела и почувствовала, что во всём его совершенстве таилась какая-то гниль и большой невидимый изъян и что все его элементы, прекрасные по отдельности, соединившись вместе, составляли изломанный и противоестественный образ. И Сакура уже почти злилась — на глаза незнакомки, которые смотрелись столь чужеродными на этом взрослом и неподвижном лице, на её необъяснимую силу, которой неоткуда было взяться в этом тщедушном теле, на её болезненную гордость, которая сквозила во всей её манере держаться; на то, что она почему-то казалась выше и лучше, чем была на самом деле; на всю её извращённую и неправильную красоту, которая была скорее красотой юноши, чем девушки. Сакура продолжала в оцепенении смотреть на незнакомку, но теперь со стремительно нарастающей и необъяснимой ненавистью, всё сильнее желая не видеть её, заставить исчезнуть и одновременно с этим — столкнуться с ней, вызвать на бой и уничтожить. Вдруг лицо девушки ожило. Она чуть повернула голову в сторону Сакуры, и на долю секунды их взгляды встретились... — Я вроде бы говорила тебе не отходить далеко от дома. Так? Все обернулись на голос. Это оказалась Рин Тосака, которая подошла незаметно и теперь хмуро, исподлобья смотрела на незнакомку, казалось, совсем не замечая Сакуру и Фуджимуру. — Прости, Рин, я... — спокойно начала девушка, видимо, готовая к такому вопросу, но не договорила, потому что её перебила Фуджимура — Тосака? — воскликнула она, удивлённо захлопав глазами, — Так это твоя гостья? — Да, — сухо ответила Рин, посмотрев на неё с еле скрываемым раздражением, — И мы очень спешим, так что извините, Фуджимура-сенсей, но ваш разговор мне придётся прервать. — Что ж, очень жаль, очень жаль, а мы, вот, только разговорились с... Ох, я так и не спросила, как тебя зовут, — учительница, толи не замечая, толи не желая замечать мрачного настроения Рин, улыбнулась и фамильярно взяла незнакомку за руку, отчего та едва заметно вздрогнула. — Нам правда надо идти, — медленно процедила Рин сквозь зубы, оттеснив Фуджимуру от девушки. — Деловые! — учительница обиженно надула губы, — Куда так спешите хоть? И вообще, Тосака, — она вдруг строго посмотрела на неё, —разве ты не должна ещё быть в школе? — Давайте как-нибудь в другой раз об этом поговорим, — почти резко ответила Рин, — Сейбер, пошли. И она торопливо и как-то дёрганно зашагала вперёд по улице, один раз даже споткнувшись. Та, которую назвали Сейбер, послушно последовала за ней, не попрощавшись и даже не посмотрев на Фуджимуру. Та несколько секунд стояла посреди тротуара, раскрыв рот, а, когда девушки уже дошли до поворота, вдруг бросилась им вдогонку. — Эй, стой! Тосака! Я всё-таки твой учитель! Это хамство, знаешь ли! — она остановилась, поняв, что её слова не произвели никакого эффекта, — Нет, ну ты видела это? — Фуджимура разочарованно хлопнула себя по ноге и развернулась к Сакуре. Та ничего не ответила. Она только стояла, как вкопанная, и смотрела неподвижными и вдруг ставшими невыразимо огромными глазами куда-то вдаль, сквозь Фуджимуру, беззвучно шевеля побелевшими губами. — Что с тобой? — она подошла ближе и взяла Сакуру за плечи, с тревогой заглянув ей в лицо. Та вздрогнула, будто очнувшись ото сна, с ужасом посмотрела на Фуджимуру, и, отшатнувшись от неё, со всей силы побежала вверх по улице — в сторону, противоположную той, куда ушли Рин и её спутница. — Да что с вами со всеми сегодня такое?! — взревела Фуджимура, кинувшись следом, — Сто-о-ой! Сакура! Они пронеслись мимо нескольких домов, потом свернули в переулок, потом ещё в один. Фуджимура выбилась из сил и начала потихоньку замедлять шаг. Сакура, видимо, нисколько не устав, всё удалялась от неё, пока наконец не оказалась в конце улицы, после чего нырнула в ворота крепкого двухэтажного дома с двумя громоздкими флигелями. Фуджимура обречённо поплелась туда; дойдя, схватилась за чугунную ограду и несколько раз прокричала «Сакура!» в заросший сухими крючковатыми деревьями двор. Ответа не последовало. Ничто не нарушало тишины, кроме вкрадчивого и зудящего стрекотания насекомых. «Да нет, какие насекомые — в такой-то холод? — Фуджимура поёжилась, — Это кажется мне, должно быть... Что ж за день такой — все как с ума сошли! Фу, в каком мрачном доме она живёт...» Она решила на всякий случай постоять у ворот ещё полчаса, но с каждой секундой, проведённой в этом угрюмом и жужжащем месте, ей становилось всё больше не по себе, так что уже спустя несколько минут Фуджимура с тяжёлым сердцем зашагала обратно в школу, стараясь поскорее выкинуть из головы странный навязчивый звук.

***

Синдзи складывал вещи в портфель медленно, широкими вычурными жестами, рисуясь даже в этом простом и повседневном действии. Подняв глаза, он, однако ж, с досадой заметил, что его артистизм никто не оценил и все ученики уже покинули класс, после чего наткнулся на немигающий взгляд Кузуки-сенсея, неподвижно сидевшего за столом напротив. Этот пристальный, бездушный и в то же время какой-то обвиняющий взгляд будто обжёг Синдзи, так что он тут же вскочил из-за парты, быстро попрощался и развернулся, чтобы уйти, но... — Мато, останься, пожалуйста, — тихо сказал Кузуки. «Допрыгался...» — мелькнуло в голове у Синдзи. У него действительно была причина так думать, потому что весь сегодняшний день он, злясь из-за происшествия с Рин, вёл себя на уроках ещё развязнее обычного, как бы желая загладить этим свою утреннюю трусость. Кузуки же был известен всем как человек строгий и к тому же начисто лишённый чувства юмора, так что он мог вполне и отвести теперь Синдзи к директору, причём не то чтобы даже со зла, а просто потому что тот вёл себя «не по правилам». Эта его бесчеловечная почти любовь к порядку внушала Синдзи непреодолимый страх, который он, впрочем, плохо осознавал и всеми силами старался запихнуть куда-нибудь поглубже внутрь, а потому и сейчас, оставшись наедине с учителем, придал лицу самое наглое, хотя и довольно нервное, выражение и совсем уж насмешливым и вызывающим тоном сказал: — Вам что-то нужно от меня, Кузуки-сенсей? — Будь добр, закрой сначала дверь. — С той стороны? — тут Синдзи глупо и как-то визгливо хихикнул. — Нет, с этой, — бесстрастно уточнил учитель и после того, как просьба была выполнена, всё тем же ровным и будничным голосом спросил: — Скажи, Мато, что у тебя за Слуга? — Ч-что?.. — Синдзи дико посмотрел на него и зачем-то попятился назад, но тут же замер как вкопанный, потому что за спиной у него раздался ещё один, женский и совершенно неожиданный голос. — Что у тебя за Слуга, юноша? Райдер, я полагаю? Синдзи медленно повернулся. Сперва обладательница голоса показалась ему ужасно высокой, но в следующее мгновение он заметил, что это только из-за того, что она не стояла на полу, а чуть парила над ним, будто бы желая этим дополнительно доказать своё сверхъестественное происхождение. Синдзи почему-то бросились в глаза её щиколотки, белые и очень узкие, изящно обвитые тонкими верёвочками от сандалей. Ему даже подумалось вдруг, что она может быть очень красива, хотя ни лица, ни фигуры её толком разглядеть было нельзя — женщина с ног до головы была закутана в тёмную, обшитую по краям золотом ткань. «Чёрт, какая разница, красива она или нет? Это Слуга, она убьёт меня, сейчас же убьёт, если я не...» — он попытался было выхватить из кармана книгу с фальшивыми командными заклинаниями, но женщина неожиданно быстро и крепко схватила его за руку. — Постой-ка. В твои года уже стыдно быть таким пугливым, тем более что ни я, ни мой Мастер ничего не сделали тебе. И не сделаем, разумеется. Мы хотим предложить тебе заключить союз. — Никогда! — воскликнул Синди, хотя даже и не понял толком слов, обращённых к нему; он крикнул это «никогда!» самому их ласковому, сладковато-снисходительному тон, — Да отпустите же меня! — Отпущу, если не будешь кричать и успокоишься, — властно сказала женщина. Синдзи вдруг как-то весь обмяк и сел на край парты. — Ну вот и славно, — Слуга наконец убрала руку и улыбнулась под капюшоном. — Кто вы? — упавшим голосом спросил Синдзи. — Я та, кто была призвана в эту Войну в класс Кастер. Это всё, что тебе пока надо знать. — Откуда... Почему вы решили, что у меня Райдер? — Потому что многое знаю и могу делать из этого выводы. — Коротко и ясно, — Синдзи криво усмехнулся. — Послушай, юноша, я ведь правда многое знаю. Не о тебе, не столько даже о тебе, не беспокойся. Да и какая разница, что мне многое известно о тебе, если мы будем союзниками... — Я на это не соглашался! — зло сказал Синдзи. — Хорошо, я помню и уважаю твоё решение, — спокойно ответила Кастер, — Только не тяжело ли тебе будет в одиночку сражаться против Рин Тосаки, м? — Тосаки? А что мне эта Тосака — плевал я на неё! Я растопчу её, растопчу, будь у неё хоть в три раза больше магических цепей, хоть бы даже все шесть Слуг сражались на её стороне! — Синдзи ударил кулаком по столу и вскочил. — Ну, шесть не шесть, а всё-таки их у неё двое, — небрежно проговорила Кастер. — То есть как?.. — А вот так. Этой ночью стало двое. Она убила одного Мастера и присвоила его Слугу. А, да ты, может, и знаешь этого убитого, он же, кажется, с тобой учился. Рыжий такой... Эмия, вроде. — Так он всё же был Мастером! — воскликнул Синдзи и тут же прикусил язык. «Черт, зачем я сказал это «всё же», зачем я вообще это всё сказал? Я ведь выдал, я весь этот секрет с Эмией выдал! Она не могла наверняка знать про него, она вообще ничего не могла знать. Блеф один! Но если его правда убили, если и правда это всё Тосака? Чёрт, чёрт, чёрт! Эта тварь взяла меня врасплох, я глупостей наговорил, так что теперь и не поймёшь, правда она за мной так следила или только угадала, или сам я сболтнул... Но Кузуки каков, а! Кто бы мог подумать! А впрочем, он, видно, у неё под каблуком, ясно, что под каблуком, ни слова до сих пор не сказал, не двинулся даже. Идиот! А Эмии и впрямь сегодня не было, и убийство на мосту... А Тосаке я теперь, понятное дело, не нужен, если двое Слуг, и барьер мой тут не причём, как же, жалко ей людей — так и поверю! Но, впрочем, это ведь ещё неточно, может, и враньё всё... Повсюду враньё!» — пронеслось это у Синдзи в голове за пару секунд, быстро и мешаясь одно с другим, так что он даже толком и не понял, что подумал, и, главное, что ему теперь делать. Решил только, что надо «быть осмотрительным и вести себя умно», хотя и с омерзением чувствовал, что всё самое существенное выдал и все возможные ошибки уже совершил. — Ну ладно, допустим, — сказал наконец Синдзи, — Какие у вас есть доказательства? — Доказательства? — чуть удивлённо переспросила Кастер, — Доказательства чего? — Того, что у Тосаки действительно двое Слуг, что этот самый второй Слуга действительно не исчез, а перешёл к ней... — Вернее, перешла, потому что это женщина или даже скорее девушка, — уточнила Кастер. — Хотите показать, что много знаете? Ну-ну. Сказать-то всё что угодно можно, — проворчал Синдзи, — а я убедиться хочу. Не в том, что девушка, а что есть она вообще, и что двое их. — Кажется, у тебя есть только один способ сделать это — напасть на Тосаку. — Ну да, — мрачно усмехнулся Синдзи. — И лучше бы не в одиночку — потому что это попросту глупо, против двоих-то, к тому же рыцарских классов. — А вам, значит, и классы их уже известны? — как-то безнадёжно проговорил Синдзи, — Не поделитесь сведениями? — Сейчас — нет. Сам скоро всё увидишь, когда нападём на них. — Я ведь ещё не согласился! — с быстрой и внезапной яростью вскричал Синдзи, сжав кулаки и сверкнув глазами. Кастер было отпрянула, но тут же успокоилась, увидев, что эта вспышка гнева моментально сменилась какой-то мрачной и вялой обречённостью. — Ещё не согласился? Хорошо звучит. Значит, уже будешь думать над этим. Только постарайся решить побыстрее, а то ведь Тосака и первой напасть может, вон как её твой барьер разозлил. Как жаль, если я не смогу тебе помочь, милый юноша, ты ведь и правда мне чем-то нравишься, хотя, я вижу, почему-то невзлюбил меня, — сейчас по её голосу совершенно невозможно было понять, искренне ли она говорит или издевается, — Сегодня в пять придёшь в Храм Рюдо и сообщишь мне своё решение, идёт? Синдзи злобно зыркнул на Кастер, потом на Кузуки и вышел из класса, опустив голову и ничего не ответив. Они вновь остались вдвоём. Из пустого коридора доносились только удаляющиеся, гулкие и нервные шаги, но вскоре и этот звук стих. Настенные часы вдруг затикали невообразимо громко. — Как думаешь, придёт? — задумчиво спросила Кастер. — Не знаю,—ответил Кузуки, — Я теперь вообще ничего не знаю.