Судьба/Конец

— ...Дома его тоже не оказалось. Мне бы хотелось надеяться на лучшее, но, вероятнее всего, Эмия уже мёртв. Видимо, Лансер всё-таки добрался до него, — Рин кончила говорить и, болезненно морщась, потёрла виски. В это время в гостиную вошёл Арчер с чаем и, поставив поднос на низкий столик, кивнул в подтверждение сказанного, посмотрев на Сейбер. На мгновение она задумчиво и как бы даже горестно опустила взгляд, но это выражение лица тут же сменило другое — твёрдое и решительное. Глаза её сверкнули. Сейбер поднялась с кресла и встала перед Рин и Арчером, которые теперь сидели рядом на диване. — Почему вы думаете, что виновен именно Лансер? Он напал на чужого Мастера, и нам пришлось сражаться, но убивать того, кто отказался от участия в Войне, Кухулин бы не стал. Это храбрый и благородный воин, и я считаю недостойным пятнать его честь подобным подозрением. — Кухулин? — Арчер поднял бровь. — Да, — Сейбер кивнула, — Во время нашего боя он применил свой Небесный Фантазм — Гаэ Болг. В его личности не может быть никаких сомнений. — Вот как... По-моему, ты в слишком хорошей форме, если на тебе и вправду использовали копьё, которое всегда поражает противника точно в сердце. — Мне повезло, и проклятье не сработало, так что моя рана гораздо менее опасна. — Так ты ранена? — удивлённо и недовольно спросила Рин. — Я рассчитывала за это время полностью восстановиться, но, очевидно, из-за того, что нас двое, — Сейбер взглянула на Арчера, — я недополучаю энергии, нужной для заживления. — Как и я, впрочем, — проворчал тот. — Вряд ли я смогу вылечить вас обоих. По крайней мере сегодня, — задумчиво сказала Рин и отпила чай из маленькой фарфоровой чашки, — М-м... Слишком крепкий. — Да ты привереда, — фыркнул Арчер. — Я бы предпочла называть это изысканным вкусом, — Рин улыбнулась и значительно подняла указательный палец. — Как будто суть от этого изменится. — Суть? Ну, это как посмотреть... Знаешь, мой учитель всегда говорит: «Лгать грешно, но это не слишком усложняет жизнь, ибо правду можно подать так по-разному, что смысл сказанного будет едва ли не противоположный». — Твой учитель, верно, большой жулик, — ухмыльнулся Арчер. Рин было засмеялась, но тут же скривилась от боли — голова у неё ныла всё сильнее. Впрочем, она мгновенно подавила гримасу и весело ответила: — Почти. Он священник. — Не любишь ты церковников. — Я маг, — Рин пожала плечами, — А что до моего учителя... Это долгая история, на которую у нас сейчас нет времени. — Да, нет времени, — с неожиданным оживлением вмешалась Сейбер, — Я предлагаю возобновить разговор о, — она на мгновение замялась, но тут же продолжила с прежней твёрдостью, — моём бывшем Мастере. Так ли точно, что он мёртв? — Кстати, я думала, ты сможешь дать нам некоторую надежду. Скажи, когда ты покинула Эмию? Ты не проводила его до дома? Если так, то мы могли бы по крайней мере удостовериться, что убийство на мосту здесь ни при чём. — Я оставила его у церкви, потому что очень торопилась нагнать вас и заключить новый контракт — у меня оставалось мало энергии. — Как по-рыцарски, — усмехнулся Арчер. Что-то болезненное мелькнуло в невозмутимом лице Сейбер. Она сжала кулаки и быстро посмотрела на Арчера. В глазах её вспыхнуло нечто до того злобное и дикое, что он вздрогнул и чуть подался назад, но наваждение продлилось лишь долю секунды. В следующее мгновение Сейбер вновь источала благородство и величественное спокойствие. Рин не заметила этого мелкого движения между Слугами, потому что сидела, опустив голову и мрачно глядя на блики света в чае. — Лансер убил его, — с грустной уверенностью сказала она, — Лансер, больше некому. Понимаешь, Сейбер, до того, как ты была призвана, никто не мог даже предположить, что Эмия будет Мастером, никто не догадывался, что он маг. Поэтому, когда он случайно оказался рядом во время битвы Арчера и Лансера, тот решил убить его — так часто поступают с обычными людьми, которым случается увидеть подобные вещи. Лансеру почти удалось исполнить задуманное... Тут Арчер хотел что-то вставить, но ничего не сказал, поймав выразительный взгляд Рин. — ...И только благодаря твоему внезапному появлению, — продолжила она, — Эмия остался жив. У Лансера же появилась другая причина избавиться от него — как от вражеского Мастера. Увидев его, одиноко идущего из Церкви, он, вероятно, напал бы не раздумывая и при этом, конечно, не стал бы выяснять, почему его жертва осталась без Слуги. К тому же, Лансер, судя по всему, не из тех, кто ценит человеческую жизнь, так что он мог захотеть окончить начатое и убить Эмию просто на всякий случай, даже если бы понял, что тот в Войне больше не участвует и не сможет участвовать, потому что отказался от командных заклинаний. — Я ошибалась в Кухулине, — сказала Сейбер после секундного раздумья, — То, что он напал на обычного человека, заслуживает осуждения вне зависимости от повода. Если же он действительно решил довести дело до конца и виновен в этом убийстве, то его надо наказать. — Ну да, ищи его свищи, — ответил Арчер, — А по мне, так пусть катится к чёрту вместе с этим Эмией. Чего вы вообще к нему так привязались? Умер — так сам и виноват, в Церкви у наблюдателя сидеть надо было, а не по мосту шляться. — Я была его Слугой. Если с ним что-то случилось, то ответственность отчасти лежит и на мне, тем более что я, может быть, не предупредила его о всех возможных опасностях. — Как и я, — мрачно вставила Рин. — Давайте как-нибудь в другой раз из-за этого попереживаем, а? Сейчас важнее заняться живыми. Меня вот очень беспокоит тот парень, который установил замкнутый барьер над школой. Ты уверена, что он не будет его активировать, Рин? — Практически наверняка. Это было бы слишком глупо: даже если ему и правда не хватает энергии для Слуги, есть множество гораздо более простых способов получить её. Действие барьера, к тому же, слишком заметно — тому, что тела двухсот с лишним человек вдруг расплавились и превратились в кашу тяжело дать разумное объяснение. Секретность Войны, таким образом, окажется под угрозой, а значит у наблюдателя, скорее всего, появятся вопросы к Мато, что может дальше иметь для него очень неприятные последствия. Барьер ему выгоднее всего использовать именно как козырь, чтобы только угрожать мне активировать его. — А ты не думала, что он может все же решиться сделать это, чтобы продемонстрировать силу и запугать тебя? — спросил Арчер, — Этот Мато туп, с него станется. — Что верно, то верно, — задумчиво ответила Рин, — Но он и труслив. — Тогда разумнее надавить на него, чтобы убедить вообще снять барьер. Оставлять подобную игрушку в руках этого истеричного придурка опасно. — Предлагаешь наведаться к нему в гости, да? — И немедленно. — Ну уж это нет... Вот что, Арчер. Понаблюдай за домом Мато до, — Рин быстро посмотрела на стенные часы, — полпятого. Осторожно, издалека, в бой ни в коем случае ни с кем не вступай. Если Синдзи куда-нибудь выйдет, постарайся проследить за ним. — А потом? — Если до этого времени ничего особенного не произойдёт — пойдём к Мато все вместе. Пока же я немного отдохну и постараюсь вылечить раны Сейбер. Мечница молча поклонилась. — Ясно, — коротко ответил Арчер, — Что ж, до полпятого. И он растворился в воздухе, чтобы спустя несколько минут оказаться в километре от поместья Тосаки — на крыше старого трёхэтажного здания, откуда отлично просматривалась вся соседняя улица и, в особенности, крепкий и мрачный дом на углу. Почти сразу в его ворота торопливо вошёл невысокий юноша, после чего всё вокруг замерло и будто окаменело: никто больше не входил в этот дом и не выходил оттуда, ни один прохожий не появлялся на тихой улице, и даже ветер не колебал голые ветви деревьев. Время, казалось, тоже застыло. Арчер терпеливо ждал. Просидев на крыше, как ему показалось, уже целую вечность он вздрогнул от внезапного и обжигающего ощущения — другой Слуга. Вступать в бой было нельзя, а дальнейшее наблюдение казалось бесполезным, поэтому Арчер решил немедленно вернуться к Рин. Перед этим он бросил взгляд на серые и замызганные уличные часы. Те показали четыре часа двадцать минут. В полпятого, когда Арчер вновь оказался рядом со своим Мастером, невысокий юноша выскользнул из мрачного дома, быстро миновал трёхэтажное здание и, петляя переулками, направился к окраине Старого города. Вокруг становилось всё пустыннее. Юноша невольно озирался и ускорял шаг, так что вскоре был уже у подножия Храма Рюдо. Поднимался тоже торопливо и нервно, перепрыгивая сразу по несколько маленьких ступенек и время от времени спотыкаясь, но всё равно путь показался ему невыносимо долгим. Наконец, усталый и запыхавшийся, он оказался наверху, на просторной площадке. — Пришёл? — женщина в капюшоне появилась из воздуха так близко, что край её мантии скользнул по руке Синдзи, — Молодец. Я не сомневалась, что ты примешь разумное решение. — Имейте в виду, — ответил Синдзи, стараясь придать голосу строгость, — я пока что ничего такого вам не обещал, так что согласен только напасть на Тосаку... — О, конечно... — И тянуть время не намерен. Предлагаю сейчас же отправиться ко мне домой — оттуда до её поместья рукой подать. — Хорошо, — медленно сказала Кастер, — Но прежде подожди немного. Стой здесь. Я вернусь через несколько минут. Не дождавшись ответа, она развернулась и быстро исчезла в полутьме Храма. На пороге кельи Кастер остановилась. Кузуки сидел на футоне, отвернувшись от двери и не двигаясь. Бледный луч света плескался в нескольких складках пиджака, резко вычерченных на напряжённой спине. Всё тело его, казалось, одеревенело. Кастер не видела лица, но почти наверняка могла угадать то выражение, которое оно всегда принимало в подобные минуты и неизменно заставляло её холодеть. У Кузуки была такая странная привычка: внезапно, иногда даже во время разговора, застывать на месте, подчас даже в очень неудобной позе, и сидеть, или стоять, или лежать так какое-то время — будто бы вдруг он окаменел, заглянув в глаза какого-то чудовища, или ему открылось нечто, потрясшее его до глубины души. Тощее и невыразительное лицо его тогда заострялось и становилось совсем отрешённым, глаза мертвели, словно обращённые в другой мир, в какую-то неведомую бездну. Казалось, он ничего не слышал и не чувствовал. Кастер боялась этого лица и этих глаз. Хуже того: они злили и выводили её из себя, потому что человек, которого она так быстро и так сильно полюбила, без которого уже не мыслила своей жизни, вдруг помимо её воли делался чужим, непонятным и далёким. Это чувство было слишком знакомо и слишком болезненно. «Я почти ненавижу его, когда он смотрит так, — подумала Кастер, — и, наверное, могла бы убить за один только этот взгляд, хоть и люблю его больше жизни, хоть это и было бы ужасно, чудовищно, неблагодарно, глупо наконец, хоть и возненавидела бы себя после... Неужели я начинаю и его подозревать, думать, что и он на самом деле как тот, другой? Невозможно. Он безумен, безумен полностью — вот и вся разгадка. Безумен — и оттого честен, даже когда лжёт... Как бы то ни было, лучше любить безумца, чем подлеца... А впрочем, с каких пор мне понадобилось оправдывать его в своих глазах? Неужели это чудо кончилось и рассеялось, неужели я опять буду в плену неясных подозрений, ревности и страха? Нет, ерунда, пустое!» Она крепко зажмурилась под капюшоном, затем мотнула головой, будто сбросив с себя какое-то колдовство, и вошла, шурша длинными одеждами. Кузуки не обернулся. Кастер подошла к нему и нежно обняла со спины. Он вздрогнул и отстранился, но в следующий момент притянул её к себе и, быстро, деревянно поцеловав в губы, попытался откинуть ткань, покрывавшую ей голову. Кастер мягко убрала его руки. — Стой, сейчас не время. Я пришла попрощаться. — Попрощаться? — переспросил он странным, почти испуганным голосом. — Ненадолго, — мягко улыбнувшись, сказала Кастер, — Вернусь, скорее всего, ночью. — Я иду с тобой, — твёрдо ответил Кузуки, встав и оправив пиджак — рабочий костюм он дома никогда не снимал. — Нет. Прошу, не надо. Война начинается по-настоящему. Я должна сражаться. Тебе опасно быть вместе со мной, сюда же никто из Слуг не придёт... «...А если даже и придёт, то есть Ассасин. В конце концов, до моего прихода этот болван продержится...» — Тебя здесь никто не тронет, — закончила Кастер. — Конечно, не тронет. Кому я нужен? — равнодушно сказал Кузуки. — Зачем ты так? — Я всё-таки пойду. — Тебя могут убить! — она сжала его руку. — Правда? Ну, что ж, невелико горе. Смерти я не боюсь, а остальным до этого не будет никакого дела — меня никто не любит. Кастер отпрянула, побледнев под капюшоном. — Как... Как можешь ты так говорить? — голос её звенел, — Говорить мне, которая любит тебя больше жизни! Да если бы все сокровища мира, если бы тысячу Граалей мне предложили в обмен на хоть один день, хоть одну минуту твоей жизни, я бы отвергла, я бы растоптала их с негодованием. О, будь проклята я, и все боги, и Святой Грааль, и желания, что он исполняет, если с тобой произойдёт какое-нибудь несчастье! Она замолчала, судорожно вздохнув. Кузуки смотрел на неё через очки своим обычным мутным и тусклым взглядом. — Странно... Я всё-таки считаю тебя с собой одним целым, — пробормотал он, теребя галстук толстыми и длинными пальцами. Кастер ахнула и замерла, не зная, что ответить. В следующее мгновение она порывисто обняла Кузуки, шепча: — Прости меня... Я подумала про тебя плохо, я всегда думаю про тебя хуже, чем ты есть. О, кто бы мог подумать, что в столь невзрачном человеке заключена такой силы душа? Никто ни из смертных, ни из героев, ни из богов не обладает и не обладал таким сокровищем, каким теперь владею я! Тебя ведь не пугает это «владею»? Как хорошо ты сказал: одно целое... Теперь мне — нам! — никто больше не нужен и не страшен, хоть бы даже весь мир возненавидел и ополчился против нас, всё равно мы будем счастливы, — Кастер взяла его хмурое лицо в свои тонкие изящные ладони, — Ну, почему же ты всегда так мрачен? Улыбнись, улыбнись же, радость моя, если ты и впрямь чувствуешь меня одним с собой и тоже больше всего на свете боишься потерять меня, потому что скоро уж ничто и никогда не в силах будет разлучить нас, и начнётся настоящая жизнь! Кузуки задумчиво и едва касаясь погладил её по спине, а затем послушно искривил свои впалые обветренные губы в неком подобии улыбки. Казалось, это действие ново и сложно для него, будто бы никогда он не улыбался и не умеет этого. Но Кастер была счастлива и такому скупому проявлению чувства. — Жалко расставаться с тобой, хоть и ненадолго... Но мне пора. Жди и ничего не бойся, — сказала она, крепко поцеловав его на прощание. После этого её лицо и фигура задрожали и начали размываться, будто попали в воздух над пламенем. Кузуки почувствовал, как хрупкая талия под его руками становится всё более бесплотной. Он попытался удержать ускользающее видение, но лишь громко ударил в ладоши. Хлопок отозвался в ушах нудным звоном. За окном шумел ветер. В комнате никого не было. Кузуки дотронулся до губ, на которых ещё остался след мягкого и горячего поцелуя. «Ну и ну... А ведь я почти поверил в этот бред. Нет, даже так: я сейчас абсолютно в него верил. Я ощущал тепло, дыхание, шёлк её платья, но всё это растворилось прямо у меня в руках, — он легонько потёр пальцы друг о друга, — Будто бы сознание постоянно удерживает меня на краю безумия и возвращает к реальности, когда я уже готов окончательно в него погрузиться. Но Мато... Что же делать с Мато? Он безусловно видел её, был удивлён, напуган, но понимал, о чём она говорит... Неужели и это всё мне привиделось? Может, я и на работе сегодня не был? Может, совсем не выходил из комнаты? Или даже и сейчас в ней не нахожусь? Что толку, что я могу потрогать вот эту стену или выглянуть в окно? Разве можно доверять своим чувствам, когда они проделывают с тобой такие штуки?» Что-то большее, чем ужас, ледяное и колючее, внезапно поднялось из самых глубин его души и несколько раз прокатилось по всему телу. Он задрожал. — Медея... — почти против воли позвал Кузуки тихим, сдавленным голосом, и в тот же миг ему показалось, будто бы ничего он не говорил, а принял за собственные слова завывания ветра. Как бы там ни было, ответа не последовало. Кузуки позвал ещё раз, громче. Ничего не изменилось. Он сел на футон и, уткнув подбородок в колени, уставился невидящим взглядом в серое окно, где чахлые ветви деревьев однообразно метались из стороны в строну. Это был первый раз, когда женщина не явилась на его зов. «Что ж теперь, всё кончилось? Или не начиналось вовсе? Может, это всё тот же день, а продолжение его мне привиделось? Значит, я проснулся...»