Судьба/Конец

«Тот день» тоже был ветреный и тёмный, только ещё злобно, остервенело хлестал дождь. Очки сползли на нос, залитые, мутные и бесполезные, но и поверх них мир казался Кузуки таким же. Он шёл без зонта и без плаща, замёрзший и промокший, но не то чтобы не чувствовал этого, а будто бы воспринимал со стороны, как что-то не касающееся его или привидевшееся во сне и вот-вот готовое рассеяться. Да и шёл он как во сне: неуклонно, будто бы не по своей воле, и главное, совершенно не зная, куда идёт, зачем и как вообще начал идти. Впрочем, Храм Рюдо, где он жил, как ему казалось, года два, был совсем рядом: это Кузуки понял, увидев большое, обычно прозрачное и спокойное, а теперь серое и булькающее озеро. Он остановился у самой кромки воды и подумал, что не будь спуск таким покатым, если бы прямо здесь внезапно и резко безо всякого перехода начиналась ледяная и тихая глубина, то можно было бы попытаться вырваться и из этого оцепенения, и из паутины дождевого шума, одним-единственным волевым усилием оттолкнувшись от влажной и склизкой земли и погрузившись в вечное и недвижимое безмолвие. Кузуки медленно развернулся и пошёл вниз по склону холма, сквозь деревья. Вдруг на него словно бы свалилось что-то хрустальное и огромное, ударило его, опрокинуло, разбило плотный кокон дождя и ветра и само разбилось на тысячи осколков, и зазвенело, и врезалось в него, и расцарапало. Это был смех, дерзкий, злой, отчаянный, переливчатый, надрывный — и, кажется, совсем близкий. Кузуки вздрогнул и, не помня себя, будто бы кто-то схватил его и подкинул, побежал на звук сквозь гибкие колючие ветки. Наконец, раздвинув исцарапанными руками очередную преграду, он увидел... он вряд ли мог бы толком объяснить, что увидел. Сначала ему бросились в глаза губы — тонкие, искусанные и искривлённые в страшной, дрожащей улыбке. Потом — белая запрокинутая шея, которая часто и сильно вздрагивала вместе с всхлипами этого странного смеха. Кузуки застыл без движения. Смеявшаяся (а это явно была женщина) не обратила на него никакого внимания. Он тихо подошёл и наклонился над ней. Почти всё лицо её было скрыто тёмным изодранным капюшоном. Кузуки аккуратно откинул ткань. Сначала он подумал, что встретил иностранку: на такие мысли наталкивали её большие, болезненно блестящие глаза, светлые мягкие волосы и матовая, почти неестественная бледность, на щеках изъеденная лихорадочным румянцем. Но тут же мысль причислить женщину к какой-то национальности или любой другой земной категории показалась ему ложной, чуть ли не нелепой. Призрак? Богиня? Он почти с раздражением отверг такие внезапные и глупые предположения, удивившись даже, что на них способен. Но всё-таки тут было что-то очень странное, чуть не сверхъестественное, и дело было, как ему потом стало ясно, в особенной красоте женщины, красоте, которая не могла существовать в природе, даже не красоте (это слово показалось ему недостаточным и к тому же слишком избитым), а какой-то идеальности — образце красоты, с которым все сверяются, но которого никто никогда не видел. Кузуки подумал, что другой на его месте, пожалуй, мог бы и испугаться. — Что тебе нужно?! — срывающимся голосом крикнула женщина, зло посмотрев ему в глаза, — Чего смотришь, дурак? Иди себе, иди своей дорогой и не мешай мне последние минуты наслаждаться свободой — избави тебя боги знать, какой ценой я её купила! — Я могу чем-то помочь? — спокойно спросил Кузуки, не обращая внимания на её слова. Женщина залилась истерическим смехом. — Помочь? Мне? Несчастный, знал бы ты, с кем говоришь! Слышал про Медею Колхидскую, ты, варвар? А не слышал — так я тебе расскажу! Была такая злодейка, всех предала, страну свою, отца. Брата зарезала, детей собственных! Зачем, спросишь? А это неважно! Главное, что злодейка, и убийца, и предательница — тем знаменита! Не спрашиваешь же ты у героев, чего они хотели или о чем думали, когда подвиги свои совершали — вот и здесь то же! — тут её хохот стал уже почти неотличим от рыдания. — Я знаю эту историю, — тихо ответил Кузуки. — Знаешь? Ну тем лучше, — она приподнялась на локтях в каком-то диком, сверхчеловеческом возбуждении, — Так знай же ещё, что я и есть та самая Медея и только что я убила того, благодаря которому попала в этот мир и в это время, благодаря которому и могла только здесь остаться... — Зачем? — А вот, вот так! Слуга — ха-ха! — он называл меня слугой! Нет, это не по мне... — женщина опять уронила голову на землю, — Быть чьим-то орудием, служить чужой пользе... Опять... — она говорила всё тише; силы, казалось, стремительно покидали её, — Опять стараться для кого-то... быть использованной... Нет... лучше так... Я всё правильно... Умереть, но свободной... Из её груди вырвался быстрый болезненный вздох, и она замолчала, потеряв сознание. Не раздумывая, Кузуки взял женщину на руки и понёс к Храму Рюдо... ...Дальше всё было похоже не то на бред, не то на какую-то дикую фантазию. Его комната, тёмная и залитая дождём; открытое бурей окно, пылающий взгляд женщины, какие-то умоляющие слова. Её руки на его ремне, холод пальцев на бёдрах. Мокрая одежда, соскользнувшая неожиданно легко. Платье в углу, как половая тряпка; маленькие, стёртые в кровь ноги, лунная кожа, выступающие косточки на бёдрах, резкий изгиб, острые груди, вздрагивающие плечи, быстрые чёрточки ключиц. Ноги, сжимающие его с боков; пот, гвоздики ногтей на спине, запрокинутая голова, разметавшиеся мокрые волосы, сиреневый свет, захлёбывающиеся вздохи. Низкий потолок, съехавший куда-то вбок, нетвёрдый пол, кружащееся окно; стон, потонувший в раскате грома. Потом она отвернулась к стене и говорила какую-то несусветную чушь: про то, что ей всего лишь была нужна энергия, а это самый лёгкий способ; про магию и лей-линии; про то, что здесь хорошее место, единственное в своём роде; про войну за Святой Грааль и исполнение желаний. Кузуки не слушал. Сумасшедшая, просто сумасшедшая. Как и он. Что же с ней делать? — Так тебе некуда идти? — спросил он. — Нет, — тихо сказала женщине и впервые повернулась к нему, — Я была бы счастлива остаться здесь. Тут правда очень хорошо. Отсюда я могла бы собирать энергию для себя, участвовать в Войне. — Оставайся. Она резко села, обняв колени и посмотрев на него удивлённо, смущённо и чуть ли не виновато. — То есть ты... веришь мне? — В чём? — Во всём. Что я действительно Медея. Что существует Святой Грааль. Что он исполняет желания. Что всё, сейчас мной рассказанное, правда. — А это была ложь? — Нет, но... — женщина казалась совсем потерянной и сбитой с толку, — Но ты же не маг. Ты не должен ничего знать о подобных вещах и более того — считать их выдумкой и ерундой. И даже... Даже если бы поверил, то зная, кто я... Ты не гонишь и не презираешь меня? Кузуки тоже сел и долго, внимательно глядел на неё. — Я убийца, — вдруг выпалил он, — И к тому же сумасшедший. Сможешь остаться со мной после этого? Медея вытаращила глаза: — Ты... Не может быть! Кузуки ничего не ответил. — Расскажи, — твёрдо сказала она, — Расскажи всё. Мою историю ты знаешь, — она приблизилась и провела пальцами по его груди, по следам сильного, но, видимо, очень давнего ожога, — Откуда это? — От пожара. Кузуки отвернулся, встал и, подняв с пола свою мокрую одежду, принялся с трудом натягивать её. — Что же ты не переоденешься во что-нибудь? — удивлённо спросила Медея. — Высушу костюм на себе. — Нет нужды, — она улыбнулась, и, когда Кузуки закончил, подошла к нему и обняла. Ему показалось, будто бы его подняли над землёй и окунули в золотистое, полное мягких лучей и тёплых облаков летнее небо — такое далёкое и невозможное, особенно сейчас. Он двинул плечами и ощутил, как захрустела под пиджаком рубашка — словно только что выглаженная. Кузуки ошалело огляделся. Вокруг была всё та же серая и холодная комната, на стенах и окне ещё оставались следы воды, хотя дождь уже как-то незаметно успел перестать. Женщина стояла перед ним и держала за руки, вся с ног до головы закутанная в какой-то прихотливо расшитый плащ, так что даже лица её было не разглядеть. Когда это она успела одеться? — Я забыл галстук, — сказал Кузуки, высвободив одну руку и дотронувшись до шеи, — И, кажется, ещё что-то, только почему-то никак не пойму что именно. Но галстук... Где же галстук? — Зачем он тебе сейчас? И потом... — Медея провела пальцами по лацкану его пиджака, — разве в такой одежде ходят дома, м? — Да, действительно... — пробормотал он, — Я уже давно хожу только в костюмах. Всегда в костюмах, причём дорогих. Но это только чтобы они меня не узнали. Для маскировки. Раньше я в обносках ходил. В таких, знаешь, пёстрых и драных, как городские сумасшедшие иногда ходят. Но тогда я ещё не спятил... Кузуки быстро заходил по комнате, глядя в пол и что-то бормоча. Медея удивлённо следила за ним, пыталась разобрать слова, несколько раз окликнула, но в конце концов остановила, преградив путь и требовательно взяв за плечи. — Расскажи. — А знаешь ты, — спросил он вдруг, как-то странно искривив губы, — знаешь ты, что такое совесть? — Хотела бы ответить, что нет, — прошептала Медея. — Совесть — это болезнь, — Кузуки начал опять ходить туда-сюда, но уже медленно, растянутыми шагами и заложив руки за спину, — это психическая болезнь. Как шизофрения. Она влияет на восприятие реальности, искажает её. И возникает случайно: надо думать, вследствие каких-то поражений мозга. Воспитание тут ни при чём. Вообще ничто ни при чём. Я могу доказать. На себе испытал, — он говорил теперь веско, чеканя слова, — Представь себе крошечное поселение, затерянное в горах или в лесу. Даже не поселение, а скорее военный лагерь. Туда свозят похищенных детей — совсем маленьких, которые ничего не соображают и не могут ещё ни научиться чему-либо, ни запомнить родителей. Это важно, потому что в таком возрасте они всё равно как чистый лист, как кукла безо всяких впечатлений и привычек, так что можно вылепить из них какого угодно человека, с какой угодно моралью и взглядами на жизнь. И вот из них лепят убийц. Послушных, лишённых страха, безжалостных к себе и другим. Убивать для них — цель и смысл жизни. И вот одного из таких детей, уже выросшего, отправили на первое задание. Я вряд ли могу обьяснить, как он выследил свою жертву, может статься, он даже втёрся к ней в доверие и общался какое-то время, непонятно, правда, зачем... Вернее даже не к ней, а к нему: это был мужчина, пожилой уже довольно человек... Но да это ерунда, — он опять сбился и начал говорить торопливо, тихо и путано, — Это ерунда, потому что самое-то главное началось потом, когда он... А впрочем, чего это я... Ведь это же никакой не он, а я, я тот убийца! — вдруг воскликнул Кузуки с неожиданным удивлением, — Я убил... Но после началось нечто невообразимое. Первые несколько дней я ощущал что-то жуткое, мучительное и, главное, совершенно никак не выразимое, никакими словами. Потом начался бред. Я вообразил, что этот — старичок, в смысле — мой отец. То есть, вернее, приёмный отец... Взял меня из приюта, когда я был ещё совсем маленьким и растил... Я в подробностях нашу жизнь могу рассказать, но я её придумал. Я всё выдумал! Только понял это не сразу... Но когда меня осенило — про отца, который мне вовсе не отец; про Организацию, — это слово он как-то особенно выделил, будто бы в нём был весь смысл и разгадка, — про то, что я убийца, словом я решил со всем этим покончить и рассказать в полиции. Но они, видно, следили за мной... Да нет, они точно следили за мной! Это они устроили тогда тот пожар, весь город сожгли — лишь бы не дать мне заговорить! Может, они даже не поверили, что я умер, просто решили оставить меня в покое, потому что поняли, что я с ума сошёл... Но я, конечно, сумасшедший, но не такой, как они думают, потому что понял и признал, что сумасшедший и могу вести себя, как не-сумасшедший, и понимать, где у меня сумасшествие, а где я всё правильно понимаю... Я, может, ещё раз попытаюсь рассказать про это всё, только меня, возможно, убьют... Я тебе не боюсь это всё рассказывать, не столько даже потому что мы одни, а потому что ты тоже сумасшедшая... Тут Медея, которая слушала весь этот рассказ сначала с интересом, потом с удивлением, а под конец и с недоумением, не выдержала: — Стой! — сказала она вновь схватив его за плечи, потому что Кузуки опять стал бегать по комнате, — Стой! Я ничего не понимаю, кроме того, что ты, кажется, действительно безумен. Что за Организация? Какой пожар? Кого ты убил? Да сядь же, сядь наконец! Кузуки послушался и обессилено рухнул на футон. Под ним что-то хрустнуло. Это оказались очки. Он задумчиво покрутил в руках покривившуюся и треснутую оправу. — Вот чего мне не хватало, кроме галстука. И как это я про них забыл? С детства ведь без очков никуда. — С детства? — переспросила Медея. — Ну да, с детства. Друзей у меня не было, так что я в основном дома сидел и книжки читал, вот и испортил зрение. — Книжки? В поселении для убийц? — Почему в поселении? — обескураженно пробормотал Кузуки, — У отца... — Ах, да ведь ты же сказал, что его выдумал! — Медея схватилась за голову. — Хм, верно. Выдумал. Значит, и очки я тоже выдумал. Она вздохнула и села рядом. — Может, ты... Организацию выдумал? — Нет, этого быть не может. Его-то я убил. — Кого? — Да я и сам до сих пор не понимаю кого, — Кузуки устало провёл ладонью по лбу, — Человека. Только не было у меня никакой причины это делать. Добрейший старичок. Никакого зла мне не причинил, даже наоборот. Приказали — вот я и убил, другого объяснения нет. Без приказа бы никогда не сделал. Мне только кажется, что после пожара во мне что-то произошло или что-то со мной сделали. Бывает, иногда во сне вижу свою жизнь до него — и всё вдруг становится на свои места, всё так ясно и понятно, что даже удивительно. Только, проснувшись, я всегда забываю, что именно мне ясно стало. Он замолчал, опустив голову на скрещенные на коленях руки. Медея задумчиво водила пальцами по краю футона. Вдруг она положила руку на спину Кузуки и радостно улыбнулась, захваченная внезапной идеей. — Слушай, а давай... Давай забудем про всё, что с нами было или не было. Будем вместе жить одним днём, так чтобы ничего не вспоминать, даже произошедшее вчера. Только ты, я и то, что есть сейчас. Правда... — она резко помрачнела, — правда начать сразу не получится. Сперва надо выиграть Войну. Пока живы остальные Слуги, я могу исчезнуть или быть убита в любой момент. Но... — тут на её губах вновь заиграла улыбка, но уже азартная, почти хищная, — я выиграю. Теперь, выжив, я просто не могу проиграть. Я разобью всех, вырву у Грааля свою жизнь, а своё счастье, так уж и быть, построю сама. И твоё, потому что ты помог мне, когда весь мир отвернулся от меня. Я, кажется, наговорила какой-то чуши тебе там, в лесу. Прости. Теперь всё это не имеет значения. Кузуки устало посмотрел сначала на неё, потом в тёмное окно. — Ничего не вспоминать... Что ж, попробуем, если ничего другого теперь не остаётся, — равнодушно сказал он и посмотрел на ручные часы, — Уже полпятого. Спать осталось три часа — мне ведь нужно прийти сегодня на работу пораньше. — Ложись. — А ты? — А я буду охранять твой сон. Пока хоть кто-то из моих... из наших врагов жив, я не могу позволить себе отдыхать. — Вряд ли я смогу заснуть, чувствуя твой взгляд, — сказал Кузуки растянувшись на футоне. — Об этом не беспокойся, — ответила Медея и мгновенно растворилась в воздухе. Кузуки приподнялся на локтях, ошалело уставившись в пустоту. — Где же ты? — Я здесь, — раздался у него над ухом шёпот, — И появлюсь, когда тебе захочется. Он резко обернулся. В комнате никого не было. — Да здесь же я! Не бойся, — голос засмеялся; воздух перед Кузуки потемнел, явились очертания плаща Медеи, а затем стало видно и часть её лица, — Ну что, остаться так? Он отвернулся к стене, не ответив. «Всё ясно. Тут никого нет. И она не сумасшедшая. Просто её не существует. А я — всего лишь окончательно спятил». С этой мыслью Кузуки провалился в сон.