Судьба/Конец

Рин передёрнуло — не то от холода, не то от кофе, в который она сейчас высыпала чуть ли не полсахарницы в надежде заглушить ненавистный вкус. Она поставила чашку на стол, поправила полотенце на только что вымытой голове и поёжилась под длинным шёлковым халатом. — Сейбер, закрой окно, пожалуйста. — Ты уже просила. Все окна закрыты, — ответила та и продолжила сидеть, сложив руки на груди и мрачно глядя перед собой. — Хм... Да? Что-то дом совсем плохо прогреваться стал, — пробормотала Рин и заставила себя сделать ещё один глоток. — Видела бы ты сейчас своё лицо, — ухмыльнулся Арчер, войдя в гостиную, — Может, всё-таки чаю? — Молчи. Мне надо как-то заставить себя выпить эту бурду до конца, иначе я засну. А спать мне пока нельзя: я хочу сегодня же заняться твоим лечением, а на это явно уйдёт много времени. — Да уж. У меня и первая рана не зажила толком, а тут ещё этот Лансер, чёрт бы его побрал! Даже без головы угомониться не мог! Я уж было подумал, что он и новую себе отрастит. — Увы... — тихо сказала Сейбер. — Что, неужели жалеешь его? — он насмешливо поднял брови. — Я думаю о его последних словах. — Ну-ну. — К тому же Кухулин был более достойным противником, чем та ведьма. — Кстати о ней. Я, кажется, понял, кто она такая, — с этими словами Арчер вытащил из кармана небольшой желтовато-белый острый камешек. — Что это? — спросила Рин. — Драконьи зубы. Из них появлялись те скелеты. Ничего не напоминает? — Не говори загадками. У меня и так голова кругом идёт. — Это Медея, — сказала Сейбер, — Во всяком случае, она единственная женщина, которая имела какое-то отношение к воинам из драконьих зубов. — Верно. Хотя, — он усмехнулся, — теперь я бы не удивился, если бы Кадм, например, оказался не мужчиной. Мечница хмуро посмотрела на него, но смолчала. — И какая нам от этого польза? — задумчиво проговорила Рин, — всё равно никто не знает, как умерла Медея, ведь так? — Ну, — Арчер задумчиво вертел камешек в пальцах, — как сказать. Её трагедия заключалась в несчастной любви и несдержанности чувств. Возможно, нам представится шанс как-то сыграть на этом? — Хочешь соблазнить её и убить, да? — Гениальный план. Но она слишком не в моём вкусе. — Почему же? — Рин хитро прищурилась. — На тебя чем-то похожа. — Ах ты... — она схватила с дивана маленькую подушку и замахнулась, но тут же опустила руку и засмеялась, — А может... А может, тебе просто нравится... Рин весело посмотрела на Сейбер, но при виде её каменного лица всё желание шутить пропало. Она осеклась и покраснела. — Но ведь там был и другой Слуга, — заметив её смущение, Арчер переменил тему, — Тот, с цепями. Похож на Ассасина. — И вероятно именно он — Слуга Мато, потому что я сомневаюсь, чтобы этот идиот мог призвать кого-то сильнее. «Вернее, он вообще никого не мог призвать, — тут же продолжила Рин про себя, — И Мастер — Сакура. Почему же ты тогда не скажешь им сейчас об этом прямо? Избегаешь говорить о... ней? Как глупо. Сакура могла призвать и Кастер — а это, без сомнения, Кастер, по манере боя видно, да и вряд ли бы Медею призвали в какой-то ещё класс. А второй Слуга, Ассасин, чей? С кем Мато заключил союз? Чёрт, он кажется и правда верит, что я убила Эмию. Кретин. Но как, как он узнал про Сейбер? — незаметно для себя она встала и начала медленно ходить туда-сюда, сложив руки за спиной, — Интересно, Сакура тоже верит? Почему она не сражается? Они договорились: одна снабжает Слугу энергией, другой изображает Мастера? И Мато согласился на столь бесславную и опасную роль? И этому рад? Кто был инициатором такого разделения, он или Сакура? Или кто-то другой составил план действий? Старшее поколение их семьи, что с ним? Всех истребили в предыдущей Войне? Да? Или нет?..» Рин мысленно выругала себя за то, что не навела справки раньше. Скорее даже наоборот, почти неосознанно сторонилась всего, что имело отношение к новой семье Сакуры. Но теперь надо было попытаться узнать о противнике как можно больше, и в голову приходил только один способ сделать это... — Сейбер, — Рин залпом допила оставшийся кофе и направилась к лестнице, — жди меня. Сейчас я переоденусь, и мы пойдём. Арчер, ты остаёшься дома. — И куда же ты? — недоумевающе спросил он. — В церковь, к наблюдателю. Мне надо кое-что уточнить у него.

***

Кастер летела над городом, откинув капюшон и подставляя лицо ледяным уколам дождя. Злость жгла ей щёки и горячо билась о ладони, не находя себе никакого выхода, а раны от стрел Арчера ещё больше распаляли её, хотя и были все пустяковые и скорее обидные, чем опасные. «Успокоиться, надо успокоиться... В конце концов, то, что мальчишка — дурак, скорее на пользу мне, чем во вред. К тому же, после неудачи он стал сговорчивее. Ничего, я ещё научу его не мешать мне и слушаться... Но боги, какая была возможность разделаться с этой троицей!» На подступах к Храму Рюдо она спустилась на землю и последнюю часть дороги прошла пешком, надеясь, что ходьба отвлечёт её и поможет упорядочить мысли. Холодало. Ливень совсем перестал и только иногда редкие капли разбивались о тронутые льдом лужи. Небо расчищалась. В то время, когда бледная луна боязливо выглянула из-за бархатных туч, Кастер только достигла подножия холма. Едва она посмотрела вверх, как её сердце ёкнуло, будто стиснутое чьей-то костлявой и сильной рукой, потому что там, где прежде между лесистых склонов тянулась лестница, теперь до самой вершины валялись лишь бесформенные обломки, куски камней да несколько небольших сваленных елей. Сам Храм Рюдо, кажется, остался цел, и это немного успокоило её, но всё равно она со всей возможной быстротой полетела наверх. Там, на площадке перед буддийским святилищем, тоже безжалостно развороченной и залитой кровью, лежал Ассасин. На теле самурая не осталось ни одного живого места, словно бы его растерзал какой-то дикий зверь: шея неестественно изогнулась в строну, из груди торчали обломки рёбер, ноги и руки были раздроблены и смяты; только по странности уцелевшая правая ладонь ещё сжимала рукоять катаны. «Он не смог!..» — мелькнуло в голове у Кастер, и, даже не остановившись перед Ассасином, она опрометью бросилась внутрь Храма. Но тщетно глаза и слух её силились уловить там присутствие врага: повсюду было так же спокойно, тихо и темно, как обычно. Затаив дыхание, Кастер подошла к келье, медленно отворила дверь и острожно ступила внутрь. Кузуки спал на футоне у стены. Она бесшумно встала над ним и долго, долго смотрела на его неподвижное лицо, счастливо улыбаясь. Сердце её высвободилось и билось теперь мерно и радостно. Вдруг Кузуки вздрогнул, распахнул глаза и уставился на неё, как заворожённый. — Ты?.. — Прости. Я разбудила тебя. — Я думал, ты больше не вернёшься. — Глупый, — Кастер нежно провела рукой по его волосам, — спи. Убедившись, что Кузуки опять уснул, она выскользнула из кельи и вернулась на площадку. Ассасин всё ещё лежал там. «Надо же, какой живучий», — её губы дрогнули в лёгкой улыбке. Кастер склонилась над своим Слугой, положила ладонь на извороченную грудь и зашептала заклинания... ...Спустя час Ассасин лениво разомкнул веки. Он долго и безмятежно глядел вверх прямо перед собой, задумчиво наблюдая за незнакомым женским лицом; любовался мягко очерченным подбородком, красивым, хотя и тонким ртом, бледной шёлковой кожей, узкими и тёмным бровями, чуть нахмуренными над ясными глазами. Губы женщины беззвучно и едва заметно двигались. Мягкие волосы струились вниз, ему на щёку, чуть подрагивали на ветру и приятно щекотали шею. — Если это — смерть, то я жалею, что могу умереть лишь один раз, — тихо сказал самурай. Над ним тотчас раздался знакомый переливчатый смех. Красивое лицо исказилось и улетело куда-то в строну. Метнулась тёмная ткань. Он приподнялся на локте. — Ой, не могу! — Кастер хохотала, колотя ладонью по какой-то обломанной плите, — Вот как ты теперь заговорил! —она повернулась к нему, раскрасневшаяся и весёлая, — Ну что, хороша? — А, это ты, — равнодушно сказал Ассасин и с трудом сел рядом с ней — тело затекло и ещё немного болело. — Что, если я, то не нравлюсь? — в её голосе против воли зазвучала обида. — Я слишком хорошо знаю твой характер, чтобы быть очарованным внешностью, хотя на других это могло бы подействовать. Зачем ты скрываешь лицо? — А не слишком ли ты много на себя берёшь? — она пропустила мимо ушей вопрос и резко накинула капюшон на голову, — Знает он мой характер. Ассасин тоже не ответил. Они молча сидели и смотрели вокруг. Тёмное небо совсем прояснилось и только где-то внизу, почти у самой земли, свалялись густые пыльные облака. Маленькая, чуть надрезанная луна сияла высоко и ярко, окружённая множеством холодных колючих звёздочек. Серебристый свет плескался в покрытых бугристым льдом развалинах и стекал по ним вниз, в черноту спящего города. Кастер поёжилась. — У вас здесь всегда так холодно? — Вряд ли. — Что значит «вряд ли»? Ты не знаешь наверняка? Не помнишь? — Из-за того, что ты неправильно меня призвала. — Просто тебя никогда не существовало, — она усмехнулась, — вот и воспоминаний нет. А ещё ты вынужден лгать и гордо представляться именем другого. — Как ты можешь знать, моё это имя или нет? Кастер задумчиво подышала на руки. У неё изо рта вырвалось небольшое облачко пара. — И всё-таки нестерпимо холодно, — проворчала она. — И хорошо. — Почему? — Чувствуешь себя живым. — Есть и более приятные способы это сделать. — Все приятны, — с лёгкой улыбкой ответил самурай. Кастер с любопытством уставилась в его беззаботное лицо. — Странный ты. Ассасин молчал, глядя вверх на мерцающие точки. Тучи понемногу вновь наползали на них. Со стороны леса морозно веяло хвоей. — Скажи, если бы я дала тебе возможность загадать желание Граалю, что бы ты попросил? — Я не жду от тебя такой щедрости. — И всё-таки я её проявлю. — Не надо. — Почему? Презираешь? Самурай покачал головой. — Мне ничего не нужно. — А жизнь? Ведь ты исчезнешь самое позднее через двадцать дней. — Какая мне разница, прожить двадцать дней или двадцать лет? — Настолько ко всему равнодушен? — Наоборот, слишком сильно люблю каждый миг. «Ассасин очень себе на уме, вот что, — подумала Кастер, — Проси он у меня чего-нибудь, я бы доверяла ему больше. Но всё-таки этот странный Слуга оказался лучше, чем я думала». — Сегодня ты не щадил себя, защищая Храм. Я удивлена. — Разве ты не приказала мне стоять насмерть? — Но твой противник, кажется, превосходил тебя. — Он был силён, но груб, безыскусен и к тому же безумен. — Гер... Берсеркер?! И ты вынудил его отступить? — Нет. Он мог бы пройти мимо меня, но, видимо, девочка приказала ему отступить. — Странно... Очень странно. Может, она стала терять над ним власть? — прошептала Кастер и тоже задумчиво посмотрела вверх. От тёмной выси отделилось несколько белых мохнатых точек. Они медленно опустились ей на подбородок, укололи кожу и растаяли.

***

Мелкие снежинки, первые за всю эту угрюмую и дождливую зиму, рассеянно кружили в ночном воздухе. Старый город казался вымершим, но и в Новом, за рекой, было на удивление пустынно, и даже огни рекламы как будто светили меньше и тусклее. Церковь находилась почти в противоположном от дома Тосаки конце Фуюки, но всю длинную дорогу Сейбер и её Мастер провели в молчании. У церковной ограды Рин велела Слуге остановиться и ждать. В ответ та лишь кивнула. Пройдя через весь двор и уже приближаясь к статуе Святой Девы перед входом, Рин обернулась. Сейбер стояла вдалеке, столь же неподвижная, как и мраморное изваяние. Казалось, даже падавший снег не таял на её белом точёном лице. «Я постоянно теряюсь рядом с ней и не знаю, о чём говорить... С Арчером намного проще, хотя и началось всё с ссоры. Почему? Что не так с Сейбер? Пожалуй, что всё так, всё слишком так. Она такая безукоризненная и правильная, что иногда страшно становится...» Подумав это, она с трудом приоткрыла дверь и скользнула внутрь. Темнота и безмолвие царили в церкви, и только вдалеке у алтаря слабо теплились два маленьких огонька. Звук шагов гулко отразился от пола, разлился между тусклых витражей и полетел ввысь, к шпилю. Рин миновала многочисленные ряды скамей и приблизилась к алтарному возвышению. На покрытом белоснежной тканью столе поблёскивала небольшая золотая чаша, усыпанная драгоценными камнями, которые тихо мерцали в неровном свете лампад. Словно зачарованная, Рин поднялась на ступеньку и протянула руку. Прохладный металл нежно коснулся пальцев. — Решила заняться кражей церковного имущества? — глубокий и звучный голос раздался у неё за спиной. Рин вздрогнула всем телом и обернулась, чуть не опрокинув чашу. Слева из тёмного угла от стены отделилась высокая фигура в чёрной сутане. Человек подошёл ближе. На его груди блеснул крест. Огонь выцепил из мрака большие сухие руки, сложенные в смиренном жесте, а затем знакомое странное лицо — будто восковое и с заострившимися чертами. У отца в гробу было такое же. — Чёрт! Я уж подумала, в твоей церкви завелись привидения. — Зашла в запретную часть и ещё сквернословишь, — Кирей покачал головой, — Разве я не говорил тебе, что женщинам к алтарю путь закрыт? Он взял её запястье и легонько потянул вниз. Рин потеряла равновесие и едва не споткнулась о ступеньку, но Кирей с силой сжал ей руку и, не дав упасть, свёл вниз. — Осторожней, — улыбнулся священник. — Ты специально, да? — Рин угрюмо опустилась на ближайшую скамью и закинула ногу на ногу. — О чём ты? — Вообще-то больно. — Если бы ты упала, было бы хуже, нет? Она только вздохнула. Кирей подошёл к алтарю и бережно взял золотой сосуд. — Это чаша для причастия. А ты думала, Святой Грааль? — желтоватые губы тронула усмешка. — Я не настолько наивна, чтобы надеяться получить его таким образом. — Вот как? — на короткое время он скрылся в темноте и, возвратившись уже с пустыми руками, сел рядом, — Но, пожалуй, это был бы хороший подарок на день рождения, как думаешь? — На что? — растерянно переспросила она, — Постой сегодня же... — Третье февраля. Твой день рождения? Или Сакуры? — Причём здесь она? — резко спросила Рин. — Не причём. Но даты очень похожи, разве нет? — он пожал плечами, — Ноль третье ноль второго и ноль второе ноль третьего. — За десять лет мог бы и запомнить, когда родилась твоя воспитанница. — Как выяснилось сейчас, она сама не запомнила и за шестнадцать. — Семнадцать, — отчеканила Рин, — Мне исполнилось семнадцать, Кирей, и уже через год я смогу подать на тебя в суд Ассоциации. — В суд? За что же? — За то, что растратил моё наследство. — Клевета. Я не потратил из него и йены. — Правильно, — она ядовито улыбнулась, — Ты тратил доллары. — И долларов не тратил. — Да? — Разве я когда-нибудь лгал? — Кто тебя знает, — тихо проговорила Рин. Кирей внимательно посмотрел ей в глаза, и от этого холодного проницательного взгляда у неё по спине пробежали мурашки. — Но всё-таки, дочь моя, что привело тебя в обитель Господа в столь поздний час? Неужели желание денег? Или, может, какой-то грех тяготит твою душу, и ты хочешь немедленно в нём исповедоваться? — последнее было сказано с нескрываемым сарказмом. — Мне не в чем исповедоваться, святой отец, — Рин ответила тем же тоном, — Особенно перед вами. — Так в чём же дело? — Я... — она быстро провела рукой по волосам, — я хотела поговорить о семье Мато. — О семье Мато? — Кирей вскинул брови, — И что же ты хочешь знать о них? — Как можно больше. — Расплывчато. К тому же ты ставишь меня в неловкое положение. Подумай, как будет выглядеть наблюдатель, который передаёт одному участнику Войны сведения о другом? — Послушай, я ведь не прошу каких-то секретов, — Рин раздражённо тряхнула головой, — Ну вот, к примеру, кто сейчас их возглавляет? Это ты можешь сказать? — Как я могу знать? Это только их дело, доверить всё Синдзи, Сакуре или ещё кому-то. — Значит, в семье есть ещё кто-то? — Есть. Некто Зокен. — Он старший в семье? Старше Синдзи? — Да. — Участвовал в предыдущей Войне? — Мастером не был, — уклончиво ответил Кирей. — Вот как... И что это за человек? — А ты думаешь, он человек? — А что, нет? — Смотря что ты понимаешь под этим словом. — Чёрт тебя возьми, Кирей! — воскликнула Рин, — Я не намерена вести сейчас философские дискуссии! — Ну вот, опять ругаешься, — он притворно вздохнул, — И как только не стыдно? — Совершенно не стыдно. — Неужели у тебя совсем нет совести? — Даже если и так, это неудивительно, с твоим-то воспитанием, — Рин усмехнулась. — Ты думаешь наличие совести зависит от воспитания? — А от чего оно ещё может зависеть? Кирей улыбнулся какой-то своей мысли, встал со скамьи и медленно прошёлся перед алтарём, сложив руки за спиной. Потом повернулся к Рин и начал говорить, задумчиво, будто бы с самим собой. — Знаешь, в молодости, когда у меня было гораздо больше амбиций, чем сейчас, я пытался подражать Отцам Церкви, сочиняя всякие поучительные истории и притчи. И вот одна из моих притч звучала примерно так, — он опять размеренно ходил взад-вперёд, время от времени совсем скрываясь в темноте, — Где-то вдалеке от людских глаз и от всякой цивилизации, скажем в лесу или горах, есть крошечное поселение или, точнее, военный лагерь. Туда свозят похищенных детей — совсем маленьких, так что они ещё не могут ни научиться чему-либо, ни запомнить родителей, словом находятся в том возрасте, когда человек всё равно как чистый лист или кукла без всяких впечатлений и привычек и из него можно вылепить что угодно. Из этих детей лепят убийц. Послушных, лишённых страха, безжалостных к себе и другим. Убивать для них — цель и смысл жизни. Никакого сострадания, раскаяния, мук совести они не должны испытывать, просто потому, что не знают даже, что такие чувства существуют, что возможно их испытывать. И вот одного из таких детей, уже выросшего, отправили на первое задание. Он выполнил его и выполнил великолепно — убийство чистое, филигранное, в каком-то смысле красивое. Всё как учили. Но с самого того мига, когда он лишил жизни другое человеческое существо, что-то странное и необратимое произошло в нём. Сначала просто мысль о ремесле его сделалась ему противна и никак не мог он представить, что ещё раз совершит убийство. Вид крови, ощущение живой человеческой плоти под ножом, выражение предсмертного страха на лице казались ему настолько отвратительными, что он сбежал от своих хозяев и попытался вести мирную жизнь. Ему это не удалось, но отнюдь не из-за старых привычек, потому что, хотя он и вырос вдали от нормальных людей, не зная их обычаев, но был наблюдателен и легко перенимал чужое поведение, так что мог легко влиться в общество. Нет, всё дело заключался в нём одном и в том чувстве, которое внезапно зародилось в его душе и усиливалось с каждым часом и с каждой минутой, чувстве тем более мучительном, что никак определить, или выразить, или ослабить его не получалось. Пожалуй, приблизительно это можно было описать как ужас, хотя и ужас по сравнению с ним казался самым безмятежным блаженством. Бывший убийца понимал, что это чувство как-то связано с тем, что он сделал, но в чём именно был корень мучения оставалось для него неясным. Страдал же он всё больше и больше, так что в какой-то момент решил оборвать всё, покончив с собой. Но и на это он оказался неспособен, потому что это тоже было убийство и оно было ему омерзительно. Тогда он стал искать утешения в книгах и человеческой мудрости: прочитал тысячи трудов по этике, досконально изучил понятия о добре и зле, преступлении и возмездии за него, совести и прощении, стал в конце концов величайшим специалистом по человеческой морали и понял причину своих мук. Он нашёл тысячу обвинений и десять тысяч оправданий своему поступку, но всё равно истязал себя без устали, надеясь наказать, и делал добрые дела направо и налево, силясь заслужить прощение. Но ужас, вечный, неотступный и смутный ужас не проходил и не отпускал его ни на секунду. Тогда он бросил всё и стал скитаться по земле, ища неизвестно чего. Жизнь его была долгой, очень долгой, и каждый миг её был полон таким отчаянием, болью и страданием, что хватило бы на несчастье целого народа. Кирей умолк и сел на скамью, прикрыв глаза. Одна из лампад догорела и погасла. Рин медленно накручивала волосы на палец. — И... это всё? — растерянно спросила она. — А ты ждала ещё чего-то? — Ну, знаешь, как-то не очень твоя история похожа на притчу. Обычно в таких рассказах герой после всех злоключений оказывается в лоне Церкви, обретая там покой и утешение, или на него нисходит благодать с небес, или происходит какое-нибудь чудо, и он преображается, а в конце становится святым или проповедником. Нет? — Да, всё так, всё так, — произнёс Кирей со странной улыбкой, — Но разве я философ? Я лишь костолом Инквизиции, так чего ж удивляться, что притча у меня вышла нескладная? — Да уж, бредово как-то вышло. — Прямо-таки бредово? — Ну я вот совершенно не могу понять, как это может быть. Воспитывали убийцу — а откуда-то взялись муки совести. Нелогично. — Разве не бывает случаев, когда, скажем, ребёнок из благочестивой семьи становится жесточайшим преступником, причём без каких-то видимых поводов, вроде нищеты, а только лишь по одной природной склонности ко злу? Отчего же не может быть наоборот? — И ты в это веришь? — Рин скептически изогнула бровь. — Во что? — В природную склонность. — А ты нет? Она неопределённо пожала плечами. Кирей поднялся, достал из скрытого в складках сутаны кармана новый фитиль, положил его в лампаду и поджёг. Пламя отразилось в его тусклых глазах и на миг придало им зловещее, почти демоническое выражение. — Прежде я рассказывал эту притчу только одному человеку, и он тоже со мной спорил. Яростно, до ожесточения спорил и этим удивил меня, потому что я считал его очень флегматичным, даже чёрствым в какой-то мере. Интересный он был, этот мой приятель... — В первый раз слышу, чтобы у тебя были приятели, — хмыкнула Рин. — Да... Чудак, конечно, порядочный. Например, ходил всё в каком-то тряпье и обносках, хотя и не имел недостатка в деньгах, я знал это... Мы как-то странно сошлись. Он однажды из любопытства забрёл в церковь и решил послушать проповедь, а после подошёл ко мне уточнить или спросить что-то — не помню уже что. Я постарался объяснить, как мог, он меня опровергал и задавал новые вопросы. Мне было интересно разговаривать с ним, и мы стали иногда встречаться здесь и беседовать на разные философские темы, хотя по большинству вопросов и не соглашались. Вот то же самое и с совестью. Но тут его будто бы за живое задело: он горячился и утверждал, что совести только научить можно, причём исключительно в самом начале жизни, а дальше — никак. Дошёл до того, что в пример приводил себя и рассказывал, будто свои первые годы, когда закладываются все основы будущего характера, провёл в одном гадком, захудалом приюте, в котором никакого внимания и человеческого отношения к детям не было и существование они влачили чуть ли не звериное. Оттуда его чудом вызволил один старичок, усыновил, воспитал и вырастил. И вот мой приятель сказал: «Я всем обязан моему приёмному отцу, но я не люблю его и не благодарен ему, то есть, вернее, знаю, что должен это всё, и могу изображать, что и правда люблю и благодарен, но в действительности ничего подобного не чувствую, не способен чувствовать, так что даже могу убить его и не ощутить ни раскаяния, ни сожаления, ровным счётом ничего, а виной всему — первые годы жизни, которые уже никакое воспитание исправить и перекрыть не могло». Он очень путано это всё говорил и волновался, но на другой день, как будто, совсем забыл. Вскоре я ненароком упомянул, что владею некоторыми боевыми искусствами, и его это очень заинтересовало. Он попросил дать ему пару уроков. Я согласился и показал даже кое-что из экзекуторского арсенала, но мой приятель оказался человеком поразительно однобоким и освоил только один приём — довольно, надо признаться, подлый, со спины. Правда, его он исполнял безупречно, пожалуй, лучше меня. Через некоторое время мой странный ученик куда-то пропал. Ещё позже его отца нашли мёртвым. Рин водила носком сапога по полу, мрачно глядя перед собой. — И больше ты этого человека не видел? — спросила она после долгой паузы. Кирей отрицательно покачал головой. — И не пытался найти? — Почти сразу после смерти его отца началась Война Грааля. До того ли мне было? — Ты ведь, возможно, косвенно виноват в этом убийстве. — Думаешь, он всё-таки убил его? — То есть ты мне сейчас рассказывал всё это, чтобы в конце заявить, что старик просто-напросто умер от инфаркта или поскользнулся и разбил голову? Хорош розыгрыш, нечего сказать! — Рин нервно засмеялась. — Почему же розыгрыш? Я знаю только, что он умер, без подробностей. Она встала со скамьи. — Ну ладно, хватит. Заболтал ты меня, Кирей. Чего это тебе вдруг приспичило рассказывать истории? — Хотелось поговорить со своей воспитанницей. Сегодня ведь как-никак твой день рождения. — А, так это подарок? Ну спасибо, — Рин усмехнулась и зашагала к выходу, стараясь ни на что не наткнуться в темноте, — Пока! — Одну минуту, — он пошёл за ней, — Мастер Лансера интересовался, от чьей руки пал его Слуга, а мои люди, кажется, это проглядели. Ты очень обяжешь меня, если... — Арчер убил его. — Иными словами, на твоём счету уже одна победа? Поздравляю, — с этими словами Кирей отворил тяжёлую дверь и жестом предложил гостье выйти. Снаружи всё было покрыто тонким слоем блестящего девственно-белого снега, и Рин ступала на него, затаив дыхание. Луна и звёзды тихо мерцали сквозь разрывы туч. Вдали у ограды стояла Сейбер, и свет с небес переливался в её волосах, слегка колеблемых ночным ветром. Сама же она, казалось, за всё это время не совершила ни одного движения. «Вот, что судьба подарила мне на день рождения, — подумала Рин с улыбкой, — Даже сейчас, без брони, сильнейшая из Слуг выглядит впечатляюще. Пожалуй, я стала слишком привередлива, если и при таком раскладе нахожу повод для недовольства. Разве у Сейбер плохой характер? Нет конечно! А раз так, мы ещё поладим, обязательно поладим. Ведь да?»