Судьба/Конец

Ночь была тихая, торжественная и светлая. Высоко-высоко блестела маленькая луна, вокруг сияло небо, усеянное яркими морозными звёздами, ниже сверкали своими бесчисленными глазами стеклянные многоэтажки Синто, а под ними мерцала земля, устланная свежим снегом. Сейбер и её Мастер опять шли молча, но теперь это молчание казалось лёгким, радостным и созерцательным. Рин смотрела вокруг и думала, что сейчас, должно быть, с опозданием на месяц всё-таки пришёл Новый год. Новый год, который она уже много лет не праздновала, как и день рождения. «Интересно, Сейбер поздравит меня, если сказать ей? Из вежливости, наверное. Любуется она сейчас всей этой красотой, как и я, или целиком погружена в свои мысли? По её лицу никак не угадаешь. О чём она может думать? О чём может думать... король Артур? Странно. Я всё ещё не могу представить, что это действительно Артур. Артурия». Они приблизились к мосту, соединявшему Старый и Новый город. Внизу шумела река: её бурный поток не сковывался льдом даже в самый лютый холод. Дышалось на редкость свободно. Рин не знала, радовалась ли она тому, что избавилась от общества Кирея или дело было в чём-то другом, только Война Грааля и весь предыдущий день теперь вдруг стали для неё словно бы какой-то тенью или сном, ненастоящим и очень далёким. Даже Слуга рядом казалась просто знакомой. Неудержимо хотелось говорить, неважно о чём. Но внезапно заговорила Сейбер. — На другом берегу кто-то есть. Примем бой? «Кирей определённо засмеёт меня, если я спрячусь в церкви», — промелькнуло у Рин. Она еле заметно вздохнула. Гора, которую на полчаса словно бы приподняли и сдвинули, снова навалилась на её плечи. — Идём. Нет никаких причин отступать. Мечница кивнула. Рин услышала звон металла и увидела, как в сиянии тысячи золотистых искр невзрачная серая куртка и джинсы сменяются доспехом. Сейбер, преобразившаяся и величавая, медленно зашагала вперёд. Рин последовала за ней. Вдруг на противоположном берегу в мгновение ока словно бы выросла гигантская скала. Огромное тёмное тело с литыми, нечеловечески развитыми мышцами поддерживало на сильной и толстой шее большую лохматую голову. Вены-канаты вздулись на безобразном лице, взгляд горел и бездумно блуждал вокруг. Великан тяжело ступал навстречу Сейбер, сжимая в мускулистой руке длинный и широкий каменный обломок, отдалённо похожий на меч. Рин невольно ахнула, отступив на шаг, но не это воплощение силы и разрушения испугало её: впереди гиганта, едва касаясь земли, подобно привидению, шла девочка, столь же белая, как и снежный саван у неё под ногами. Она была в строгом чёрном пальто, и от этого и прозрачная кожа, и серебристые волосы, рассыпанные по хрупким плечам, казались ещё белее. На мертвенно-бледном лице в обрамлении инеистых ресниц светились большие, до странности большие глаза — живые, яркие и дикие глаза, водянисто-алые, как разбавленная кровь. — Приветствую, — чистый хрустальный голос зазвенел в ночной тиши, — Меня зовут Илиясфиль фон Айнцберн, — девочка изящно присела в реверансе, — Могу я узнать твоё имя? Рин быстро взяла себя в руки и представилась, сдержанно поклонившись. — О... Так ты тоже из семьи-основателя? Занятно... Впрочем, это не имеет никакого значения. Берсеркер, — бескровные губы тронула жестокая улыбка, — убей её. Илиясфиль отступила в сторону, дав дорогу Слуге; в ту же секунду он взревел и бросился на Рин. — Мастер, назад! Сейбер кинулась ему наперерез. Невидимый меч отразил удар, однако на неё тут же обрушились новые — Берсеркер бил наугад, но без остановки и с поразительной для его размеров скоростью. Рин отбежала на берег и напряжённо следила за битвой. Мост содрогался от топота гигантских ног. Мечница ловко уворачивалась от свирепых атак, и безумный Слуга ревел, как взбешённым зверь. На асфальте тут и там появлялись трещины от каменного меча. Сейбер постепенно отступала под натиском бесчисленных ударов. Илиясфиль обессилено упала на колени, но даже утомление не смогло стереть с её лица выражения кровожадной радости — Берсеркер побеждал. Очередная атака отбросила Сейбер далеко назад и в бок, но она легко вскочила на тонкое ограждение и, стоя над бурлящей рекой, высоко подняла невидимый меч. — Экс... Воздух закружился, подняв вихрь из снега, камней и пыли. Рин закрыла лицо рукой, Илиясфиль резко подалась назад и упала на спину. Великан с неистовым рёвом бросился на мечницу. — ...калибур! Всё затряслось. Раздался чудовищный грохот. На несколько минут мир потонул в ослепительном сиянии.

***

Гильгамеш стоял, сложив руки на груди, и смотрел вдаль, на реку, откуда ввысь к ничтожно-тусклым звёздам взвился столб чистейшего и смертоноснейшего света — безудержного света мечты, отчаянно прекрасной в своей невыполнимости. Он яростно стремился всё выше и выше, словно желая разорвать в клочья тёмные и тесные небеса, чтобы бросить вызов самому солнцу, и самой судьбе, и всему мирозданию с дерзкой готовностью неминуемо проиграть, но ни за что — сдаться. Сияние гордой души, обречённой погибнуть — погибнуть глупо и потрясающе красиво. Гильгамеш улыбался. Сейчас он не мог ни высмеять, ни мысленно унизить этот свет, и эту дерзость, и эту мечту, даже если бы захотел. Несколько минут царь героев был восхищён. Свет рассеивался. Не бледнел, не тускнел и не угасал, а разделялся на множество ярких искр, которые кружились в ночи и походили на падающие звёзды — самые прекрасные из всех. Мимо со свистом пронеслась машина, и только тут Гильгамеш осознал, что всё это время стоял на обочине шоссе ногами прямо в огромном скоплении вязкой и влажной снеговой грязи, смешанной с бензином. Новые светлые ботинки покрылись пятнами и разводами. Он не успел разозлиться, потому что взгляд его тут же скользнул дальше, к покатому склону, который шёл вниз от края дороги и был весь укутан тонким слоем жемчужного первого снега. Сияющее, нетронутое полотно простиралось далеко-далеко и переливалось, как миллионы и миллиарды крошечных алмазов. Гильгамеш прикрыл глаза, глубоко вдохнул чистый и звонкий морозный воздух, замер на миг и быстро шагнул в тихую и мягкую белизну. Он ступал медленно, с силой, и всем существом своим чувствовал, как под ним необратимо портятся, смешиваются, мнутся, гаснут и чернеют бесчисленные прозрачные хрусталики льда — все прекрасные и неповторимые, как неповторимы и этот первый снег, и это сверкающее поле. Как неповторима и необратима их гибель. Это ощущение грело и щекотало его изнутри. Хотелось петь. Гильгамеш остановился и обернулся. Над мостом вновь сгустилась тьма: свет исчез, будто его и не было. Ни огонька, ни искры не кружило больше над городом. Ниже, поперёк сероватого, скомканного поля тянулись уродливые и размашистые чёрно-коричневые следы. Он равнодушно посмотрел на них, достал из кармана золотой портсигар и закурил сладковатую гаванскую сигару, медленно толкая дым внутрь и удерживая его там до жгучего, пузыристого клокотания. «А ведь в моё время такого не было», — неожиданно подумал Гильгамеш и тут же удивился этому несуразному сочетанию — «моё время». Не «тогда», не «когда-то» и даже не «давным-давно», а какой-то неуклюжий и куцый отрезок, который он зачем-то выкроил из всего необъятного и безграничного времени, скомкал, запихал в ларец и забрал себе, не зная толком, что с этим жалким обрубком делать. Гильгамеш стал вспоминать прошлое. Попытался воскресить в памяти мир, каким тот был в самом начале, восстановить в голове давно ушедшие в землю зиккураты, вновь увидеть радостный лик Энкиду... Всё это плыло перед ним, как смутный сон или туман, и даже сизая струйка, вьющаяся над оранжевым огоньком сигары казалась весомее и плотнее этих призраков, будто бы он, стоящий сейчас здесь посреди грязного и утоптанного снегового поля, всего лишь обычный человек, которого странный выверт разума заставил поверить, что он всё видавший царь героев. Эта последняя и внезапная мысль проползла по его безоблачному сознанию, словно маленький жирный слизняк. Гильгамеш вздрогнул и сжал кулаки в озлоблении, сам не понимая, что вызвало его гнев и оттого злясь ещё больше. Минуту он колебался. Потом мысленно потянулся к сокровищнице — впервые за десять лет. Воздух позади него задрожал, а затем знакомое золотистое тепло вползло за воротник и разлилось по телу, возвращая ясность и спокойствие. Тысячи лучших клинков замерли, направив острие ему в спину, как множество разъярённых львов, которые готовы растерзать кого угодно, но невольно цепенеют перед величайшим из царей, не смея сдвинуться с места, униженные и укрощённые его сиянием и мощью. Гильгамеш удовлетворённо кивнул и бросил сигару в снег. «Мне будет, чем обрадовать тебя при встрече, моя дорогая Сейбер. Но время ещё не пришло — сегодня я увидел достаточно. Это вино надо пить понемногу, иначе нельзя познать и распробовать все грани вкуса».

***

Сейбер держалась за ограждение, согнувшись и тяжело дыша: атака отняла у неё все силы. Вокруг ещё кружили маленькие золотистые точки — крупицы того бурного потока, который только что рассеял в пыль гигантского Слугу. Мечница посмотрела вперёд, на мост. Дорога была свободна. Только ближе к концу в оцепенении сидела Илиясфиль. За её спиной клубился непонятно откуда взявшийся туман. Девочка медленно встала, пошатнувшись. Она выглядела усталой и потерянной, глаза погасли и ничего не выражали. Сейбер двинулась ей навстречу, но не успела сделать и двух шагов, как замерла, остолбенев от удивления: из густого облака дыма явственно проступили очертания огромной фигуры, которая, казалось, несколько минут назад навсегда исчезла. Берсеркер чернел на другом берегу, как гранитная скала, будто бы святой меч никогда не сбрасывал с себя оков невидимости. Сейбер впилась ногтями в рукоять сияющего клинка. — Гандр! Рин рванула вперёд, выкинув руку перед собой. С тонких пальцев сорвался бурлящий красновато-чёрный шар и полетел прямо в Илиясфиль. Её лицо мгновенно переменилось, а взгляд вновь зажёгся жестоким и презрительным огнём. Она усмехнулась и лёгким движением выдрала у себя из головы длинный серебристый волос. Белоснежная нить закружилась и свилась в маленькую полупрозрачную птицу, которая со свистом пролетела над мостом, столкнулась с гандром, поглотила его и растворилась. Рин начала произносить новое атакующее заклинание, но едва она открыла рот, как Берсеркер одним прыжком преодолел расстояние между ними, схватил её за волосы, размахнулся и швырнул оземь. Рин глухо вскрикнула. Защитное поле от самоцветов смягчило удар, но всё равно из её побелевших губ вырвался сгусток крови, а из носа полились две алые струйки. Она со стоном перевернулась на живот, и в это время исполинская ладонь вновь протянулась к ней. Но прежде, чем Берсеркер сжал её, Сейбер отрубила ему кисть. Из толстых жил хлынул кипящий тёмный поток и окатил Рин с головы до пят. Кусок горячего мяса тяжело упал рядом на асфальт в кроваво-снеговое месиво. Она запрокинула голову, с трудом размокнув веки, и высоко подняла руку. Между дрожавших пальцев были зажаты четыре алых камня. Горячая световая лента с шипением врезалась в шею гиганта и взорвала ему голову. Во все стороны полетели скользкие ошмётки. Безжизненное тело словно окаменело. Из обрубков шёл густой дым. Рин в изнеможении опустила ладонь, измазанную в розоватом пепле — всё, что осталось от самоцветов. Сейбер подбежала к Мастеру и попыталась помочь встать, но та никак не отреагировала: она неотрывно смотрела, как в серо-белом тумане стремительно отрастают кости и мышцы, вверху появляется рубленый подбородок, огромный, похожий на трещину в скале, рот, нос-выступ, безумные глаза, нависающий лоб и спутанные лохмы. Сейбер проследила за её взглядом. — Да это сам дьявол... — прошептала она, отступив на шаг, но тут же опомнилась и сделала слабую попытку атаковать. Великан с лёгкостью оттолкнул мечницу мускулистой ногой, повалив на лопатки. В ту же секунду две серебристые ласточки просвистели в воздухе, распались на длинные нити и обвились одна вокруг Рин, другая вокруг её Слуги тонкой, но прочной и жёсткой, как проволока, паутиной. Гигант с рёвом занёс громадный каменный обломок... — Стой, Берсеркер. Внезапно всё стихло и стал слышен лишь гул воды внизу. Исполин мгновенно замер, повинуясь приказу. Его хозяйка неспешно прошла мимо лежащей Сейбер и встала над Рин, испытующе глядя на неё сверху вниз. — Ну?.. Что? Убьёшь? — прохрипела та, — Чего стоишь? Чего стоишь, тварь? Она не отреагировала ни на вопрос, ни на оскорбление. — Интересные у тебя камушки, — промолвила наконец Илиясфиль, и краем сознания Рин удивилась, насколько ангельски звучал голос девочки. Девочки, в которой не было ничего ни от ребёнка, ни от человека. — Благодарю, — её лицо скривилось в вымученной усмешке, — твои птички тоже ничего. Будем дальше обмениваться любезностями? Илиясфиль молча опустила руку в карман и вынула оттуда что-то красное и блестящее. — Твоё? — она небрежно протянула ладонь; с маленьких белых пальцев, подрагивая на серебряной цепочке, свешивался алый отцовский кулон. — Откуда у тебя?.. — Рин вытаращилась, не веря своим глазам, — Отдай! — Ну вот ещё, — девочка презрительно улыбнулась и вновь спрятала украшение, — Это мой трофей. К тому же ты, кажется, сама не очень дорожила им, раз отдала своему любовничку. — К-кому? Какому ещё любовничку?! — А тому, рыжему, — с деланным равнодушием сказала Илиясфиль, — Кто он тебе? Любовник? Друг? Впрочем, неважно. Всё равно мёртв. Мёртв. Умер, — у неё вырвался мелкий нервный смешок, — Берсеркер убил его. Я убила. С небес словно свалилось и разбилось вдребезги что-то стеклянное. Сейбер рывком приподняла голову, впившись глазами в девочку. Рин раскрыла рот. — Послушай, ты, — начала она, опомнившись, и почувствовала, как щёки вспыхнули от гнева под коркой ссохшейся крови, — С этим не шутят! — Я и не думала шутить, — холодно сказала Илиясфиль, — Сутки назад я убила Широ Эмию. Кстати, на этом самом мосту. — Позволь спросить, зачем? — угрожающе произнесла мечница; в её голосе зазвенела сталь, — Он уже не был Мастером. — Я знаю. Ну и что? — с вызовом ответила девочка, — Мне так захотелось. Этот бессовестный и наглый тон перевернул что-то внутри Сейбер. Горячая вспышка в мгновение ока заполнила её сознание и вырвалась наружу ослепительной молнией. Воздух задрожал от высвобождения магической энергии. Руки в стальных рукавицах разорвали серебристые путы, словно мираж. Сейбер вскочила на ноги и занесла меч... Вдруг её будто окатили ледяной водой. Или, лучше сказать, какая-то спрятанная гниль глубоко внутри неё внезапно вышла на свет божий, испугалась его, рассыпалась и оставила после себя ноющую сквозную дыру в груди: она, Артурия Пендрагон, посмела обратить святой клинок против ребёнка, и то была не бесстрастная карающая длань, которую Илиясфиль, может, и заслужила, но слепая животная ярость. Экскалибур чуть не обагрился кровью дитя — жестокого, бессердечного, почти зверёныша, но дитя. Тем более, так похожего на ту, другую — прекрасную, нежную, кроткую... Сейбер медленно опустила меч. Берсеркер подхватил хозяйку, усадил себе на плечо и застыл, не пытаясь атаковать. — Сей... бер... Чёрт... Сейбер, — Рин каталась по земле, кашляя и тщетно пытаясь развести руки и ноги в сторону; нити вгрызались ей в кожу, но за болью от удара она не чувствовала этой, — Не стой... Убей её... убей... Убей эту маленькую дрянь... отродье... гадкое мелкое отродье... — Дура, — надменно бросила Илиясфиль с высоты, — К тому же плохо воспитана. Я была лучшего мнения о семье Тосака. Впрочем, сегодня я дарую тебе жизнь. Мне так захотелось, а я привыкла делать, что пожелаю. Не думай, будто в следующий раз тебе опять повезёт. Постарайся найти смерть где-нибудь в другом месте, потому что, если ты вновь попадёшься мне, я буду убивать тебя долго и с удовольствием. И если вы обе ещё не до конца поняли, — она прикрыла глаза и чарующе-снисходительно улыбнулась, — мой Слуга бессмертен. Не спрашивайте как. До встречи! Берсеркер перепрыгнул через Рин, так что мост сотрясся от мощного толчка. Она отлетела на несколько метров и, ударившись головой о парапет, потеряла сознание. Безумный Слуга с нечеловеческой скоростью уносил Илиясфиль прочь. Вскоре он совсем скрылся из виду. Сейбер подошла к Мастеру, увидела, что блестящие нити на ней тают, провела рукой и смахнула их, как если бы это была простая паутина. Мечница заставила доспехи исчезнуть, взвалила бесчувственную, покрытую кровью Рин на плечи и быстро направилась в сторону дома.