Судьба/Конец

Синдзи лежал на кровати и пялился вверх, не моргая. Ему казалось, будто синий потолок колеблется на месте, медленно, по миллиметру, движется и наползает на него, так что в конце концов совсем опустится и задушит. Тонущие во мраке стены тоже сделались какими-то узкими, душными и наползающими, как и плотные тяжёлые шторы на окнах. Всё помещение было словно банка тягучей нагретой слизи, и Синдзи даже удивлялся, как это он может так спокойно находиться здесь и — ещё больше — почему собственная комната стала вдруг до того отвратительной. Он не мог сказать, сколько уже так лежал. Одно было точно: сегодня ему не уснуть. «Кастер... Кастер, Кастер... Похоже, мне теперь не отделаться от этой стервы. Она презирает меня, держит за дурака и пытается подлизаться. Хитрая скользкая тварь! Но пока без неё не обойтись: в одиночку Райдер не победит Сейбер и этого ублюдка, — он поморщился; тело ломило от мощного удара Арчера, и тут же издевательски мелькнула мысль, что будь у него, Синдзи, магические цепи, процесс заживления шёл бы гораздо быстрее: вероятно, он бы даже ничего не почувствовал, — Процесс заживления? Не обманывай себя! Не с магией нашей семейки, когда женщин превращают в безумных похотливых шлюх, а мужчины потихоньку скармливают себя червям и гниют заживо. Представь деда и подумай, что лучше: вытерпеть миллион пинков кованым сапогом в живот или стать таким, как он? Кажется, старик говорил, что ему повезло: научился контролировать насекомых и не давать им сожрать своё тело целиком. Многих съедали сразу. И ты всё ещё хочешь попросить у Грааля магические цепи? Чтобы стать рассадником червей и с высокой вероятностью подохнуть? Это если Тосака не убьёт тебя до этого. Тосака. Эта бессердечная лицемерная гадина. Она могла убить Эмию. Легко могла. Тут Кастер вряд ли врёт. Да что там, тут-то как раз всё ясно: Тосака же тогда всю себя раскрыла — я видел, как ошеломлена она была, когда я ей про Слугу сказал... Странно, как это он призвал Сейбер? Неужели всё же оказался опытным магом? И одурачил деда? Тот говорил, что Эмию будет легко победить, потому что он почти совсем новичок и, возможно, совершенно ничего не знает, но Грааль, скорее всего, изберёт его, так как он сын участника предыдущей Войны или вроде того... Чёрт возьми, я всё-таки надеялся, что он не будет иметь отношения ко всему этому. Но я бы не убил его, ни за что не убил! Мы бы договорились. Его Слуга была бы на моей стороне. Твою мать! Эмия, добрый, мягкосердечный ты идиот! Повёлся на уловки этой суки, а она обворожила тебя, взяла, что хотела, и избавилась, как от использованной салфетки. Знаю я её, насквозь вижу! В школе вся из себя правильная и образцовая, а встретишь её в выходные — так она юбки носит такие, что кажется, чуть ветер дунет, и всё видно станет. Даже кожа над чулками немного видна. Она и школьную юбку укорачивает немного. Гордится, небось, ногами. Всей собой гордится и одевается так поэтому, а ещё чтоб позлить: вот, смотрите, какая я красивая, а ничья, потому что все вы меня недостойны. Ноги действительно невозможные. Сколько себя помню, ни у кого не видел таких стройных, ровных и длинных. А над ними упругая персиково-розовая задница — стоит только слегка задрать подол. Задрать подол, намотать на кулак пышные волнистые локоны, заставить ледяные глаза крепко-крепко зажмуриться, а пушистые ресницы дрожать от боли, и чтобы кровь сочилась из... Она наверняка девственница — слишком ценит себя, чтобы кому-то отдаться. Бережётся для наследника какого-нибудь могущественного рода. Безупречная, прекрасная Тосака. Но глаза её портят. Ужасные голубые глаза. Светлые и бездушные. Как у снежной королевы. Хотя красива она, как ведьма. Ведьма и есть». Дверь протяжно всхлипнула. Синдзи подскочил на кровати и с силой ударил по кнопке лампы на прикроватном столике. Комната наполнилась жарким красноватым свечением. — А, это ты, — выдохнул он. Сакура нервно топталась на пороге. Беспокойные пальцы сжимали и разжимали край короткой ночной рубашки, почти прозрачной от пота. Меж пухлых ног струилась белёсая жижа. Сестра глядела боязливо, почти с обычным мышиным выражением и заискивающе-извиняющейся улыбкой. Но одно уже было не так. Не так, как всегда — как когда всё хотя бы относительно нормально. Так, как бывает только в подобные минуты. Блеск. Дрожащий, жадный и сжигающий блеск, хищно полыхающий ниже фиолетовых бровей, под которыми в другое время не было ничего, кроме бессмысленной, коровьей пустоты. За этим блеском приходило всё остальное. — Ну... Чего ты?.. — хрипло сказал Синдзи, сглотнув, — Давай. Она только этого и ждала. Сакура в мгновение ока оказывается подле, быстро, хотя и с трудом, стягивает липкую рубашку и вспрыгивает на кровать, слишком маленькую для них двоих. Матрас проваливается и скрипит. Раскалившаяся лампа у изголовья плавит мозги. Синдзи чувствует горячие пальцы у себя на животе, потом за резинкой штанов, потом дальше... Плоть слушается почти против воли разума, который слишком хорошо знает, что теперь творится в зрелом, налитом и румяном теле сверху. Налитом и румяном, как червивое яблоко. «Не надо об этом. Не сейчас. Не думай». Сейчас Синдзи и не может думать. Он полностью во власти этого колдовства, в плену у вязкого и душного наваждения. Сакура вцепляется ему в предплечья пухлыми, совсем детскими ладошками и начинает двигаться: сначала плавно, потом всё быстрей и чаще, наконец яростно. Синдзи почти не шевелится, а только прерывисто дышит и смотрит — на пышные бёдра, на развратный изгиб талии, на синюю венку, что ползёт по правой груди к соску, просвечивая сквозь нежную кожу; на округлые плечи, на шею с бесформенным красным пятном посреди... «Стой. Не поднимайся. Отведи взгляд». И Синдзи зажмуривается, повинуясь словно не себе. Сакура. Сакура поглотила его, слилась с ним, задушила, наполнила собой всю комнату, весь дом и весь мир. Сакура. Сакура. Сакура, Сакура. Сакура, Сакура, Сакура. Сакурасакурасакура. Сакура. Са. Ку. Ра. Синдзи широко распахивает глаза и выдыхает с едва различимым всхлипом. Сакура наклоняется близко-близко — так, что дурацкая ленточка скользит по его щеке, — и на секунду он видит лицо, нет, не лицо, не её лицо, это не может быть её лицо! Белоснежный оскал жуткой окаменевшей улыбки и блеск, проклятый блеск невообразимо выросших глаз. Проходит лишь доля мгновения и маска трескается. Сакура стонет, сжимает веки до слёз, некрасиво кривит рот, приподнимается, откидывается и сползает вниз, под кровать, шепча какие-то ничего не значащие слова. — М... м... Ах!.. Сем... пай... Семпай, семпай, семпай... В него словно ударила молния. Чары рассыпались в прах. Синдзи рывком сел, затем схватил сестру за подбородок, впившись ногтями в кожу, рванул её голову на себя и посмотрел в глаза. Пустые, тусклые глаза. Покорные и безответные. — Что ты сказала? — прошипел он, дрожа от гнева, — Что ты сейчас сказала? А ну повтори! — Я... я... Ничего, — Сакура попыталась отползти назад. — Не увиливай! Ты сказала... ты сказала «семпай». Почему? — А... я что? Я... я сказала «семпай»? Как странно... — она выдавила из себя глухой, жалкий смешок, — Чего это я?.. А... Ну, послушай, как забавно... Я никогда об этом не думала, а вот как-то так и вырвалось... Ну то есть получилось. Ты ведь и правда в классе старше учишься, вот ты мне и семпай, брат... — Врёшь! — неистово заорал вдруг Синдзи и стал в исступлении трясти её за плечи, — Врёшь, шлюха! За идиота меня держишь? Только его ты так называешь, только Эмию ты так называешь! И он начал посыпать сестру ругательствами, с каждой секундой приходя во всю большую ярость. А сильнее всего его бесило, что это похотливое чудовище с лицом-маской сейчас имело такой униженный и затравленный вид, словно бы всем своим существом говорило: «Я ни в чём перед тобой не виновата, и как можешь, как смеешь ты так ненавидеть меня, когда у тебя нет на то никакой причины или даже повода?» — ...А знаешь ты, грязная, блудливая мразь, что именно твоего Эмию вчера убили на мосту и сделала это не кто иная, как Рин Тосака! — выпалил он и умолк, абсолютно выдохшись. По лицу Сакуры пробежали мелкие судороги. Она отстранилась, вскочила на ноги и, сжав кулаки, бросилась на Синдзи. Он схватил её за запястья. Сестра беспорядочно и отчаянно забилась, не столько стараясь ударить его, сколько тщетно силясь вырваться. — Неправда! Неправда, неправда, неправда! — кричала она, — Ей незачем было его убивать! Незачем! — Незачем? Как же, незачем! Эмия был Мастером! Слышишь? Дед давно говорил мне, что Грааль изберёт его. Мне, а не тебе, безмозглая ты курица! Думаешь, для чего весь этот чёртов цирк с дружбой был? Вот для того, для того и был, в чём Тосака нас опередила! Не бывает у магов друзей! Сакура застыла на месте, в ужасе глядя Синдзи в глаза. Он невольно ослабил хватку, хотя его ладони всё ещё оставались на её руках. Так простояли они несколько мгновений. Вдруг слёзы брызнули из глаз Сакуры и полились беспорядочным бурным потоком. Задыхаясь, с неясным, звериным каким-то воем сползла она вниз, к ногам брата, обнимая его колени. — Прекрати! Прекрати, дура! — Синдзи попытался отпихнуть её, но безрезультатно; смутное бешенство, которое всё это время клокотало в нём, обострилось теперь до болезненности, — Чёрт с ней, с этой Тосакой — я убью её, как она убила Эмию, вот и дело с концом! — Не убьёшь, не убьёшь... — Сакура захлёбывалась в рыданиях, — Ничего ты ей не сделаешь. Я её сегодня встретила... У неё Сейбер! У нас нет никаких шансов... — Заткнись! — Синдзи влепил ей звонкую пощёчину, и сестра наконец отцепилась от его ног, испуганно глядя снизу вверх, — Я знаю это всё, лучше тебя знаю! Уйди, оставь меня наконец в покое, уйди, не то я тебя убью! Он сказал это с таким безумным выражением, что Сакура тут же подскочила и бросилась прочь из комнаты, даже не захватив ночную рубашку. Синдзи кинул её вслед сестре. Потная тряпка шлёпнулась о захлопнувшуюся дверь. Он тяжело повалился на кровать и отвернулся к стене. Перед ним неотрывно и неотступно вертелось лицо сестры. «Зачем я соврал ей, что подружился с Эмией из-за Войны Грааля? Дед же совсем недавно сказал... Да и чёрт с ним. Чёрт с ними со всеми. Для мага нормально жертвовать кем-то. Жертвовать многими. Чёрт бы их всех побрал. Мне ещё и не такое предстоит. Черви... Интересно, если Грааль такой всемогущий, он наверняка может как-то изменить нашу семейную магию, чтобы всё это дело было не таким противным. Совсем не противным. Какая разница? Я не буду этого просить, ни за что не буду. Это будет нечестно, если я попрошу так. Подачек не надо. Нужно просто исправить несправедливость природы, которая меня обворовала. Остального добьюсь сам». Синдзи в который раз попытался убедить себя, что это, в сущности, ерунда, что в нём будут черви. В конце концов, они ближе к нему, чем кажется. Они всегда где-то рядом. И он кормит их, уже очень давно кормит собственным семенем во время таких вечеров с Сакурой, живым рассадником скользких и жирных тварей. Синдзи горько усмехнулся: девушки всегда любили его, но почему-то у него никогда не было ничего, кроме этих стыдных и грязных отношений с неродной сестрой. Когда он был ещё мал, с ней это делал дед. Ему как-то раз случилось застать их вместе — полусгнившего старика и несозревшую девочку. Тогда Синдзи впервые увидел на лице Сакуры эту жуткую улыбающуюся маску, и она отвратительным бесформенным и колючим осколком засела у него в глазах, скрутила и выворотила наизнанку душу, навсегда отравив её. «А, будь оно всё проклято! — он зарылся пальцами в волосы, вцепившись себе в голову, — Будь проклята Сакура, будь проклята Райдер, которая ничего не может, будь проклят дед со своими червями и семейными традициями! Ничего... Всё равно это лучше, чем жить и умереть никем. Главное выиграть Войну. Надо действовать, и как можно решительнее. Энергия, энергия, для действия нужна энергия... Чёрт возьми!»

***

В это время Рин тоже лежала у себя в комнате, завёрнутая в полуистлевший кусок ткани, ещё хранящий на себе следы золотой вышивки. День назад она и подумать не могла, что будет использовать для лечения погребальное покрывало какого-то святого, привезённое Киреем из очередной поездки, но теперь оно служило ей хорошую службу: самоцветы лучше приберечь для чего-нибудь другого. «Ну надо же, хоть раз Кирей подарил что-то по-настоящему полезное... Но о какой ерунде он сегодня болтал! Вечно уводит разговор в сторону. Так, по крайне мере я знаю, что у них там есть ещё этот Зокен. Кто же он всё-таки такой? Почему не был Мастером в предыдущей Войне? Тоже без магических цепей, как Синдзи? Или не хотел рисковать и руководил действиями представителя своей семьи из тени? Одно другому не мешает. В любом случае, у него наверняка полно связей в Ассоциации, и союзник Мато может быть оттуда. Даже скорее всего. Ладно, хватит о них. Другое важно. Берсеркер и это маленькое чудовище, которое жестоко убивает просто так, ради развлечения. Чёрт! То, как был убит Эмия... Если всё так, как рассказала Мицузури, это действительно ужасающе похоже на Берсеркера. Но кулон, откуда у неё мой кулон? Я же помню, он был здесь. Она пришла сюда, когда я ходила к Кирею? А куда смотрел Арчер? Но нет, ведь я и сейчас его видела, когда меня принесли сюда. Кажется, я его видела. Неужели... Неужели мне померещилось?» Зашипев от боли, вновь разлившейся по телу от резкого движения, Рин потянулась к прикроватному столику. Пальцы ощутили шершавость дерева, холод небольшой выключенной лампы, какие-то флаконы... тонкую цепочку и камень. Рин с трудом села, зажгла свет и внимательно оглядела украшение. То, без сомнения, был отцовский кулон — такой же, какой она оставила в школе, вылечив Эмию; такой же, какой ей после вернул Арчер; такой же, какой он сегодня вечером оставил на столике, — и совершенно такой же, какой час назад свешивался с пальцев Илиясфиль и какой она унесла с собой, как «трофей». «Что за чертовщина? Вот же он, именно он, я ни с чем его не перепутаю! Но не могло же то, на мосту, мне привидеться — Сейбер подтвердит, что всё было и кулон был! И к тому же слова этой девчонки... Она думает, будто я подарила его Эмии. Какая ерунда...» Она в рассеянности ощупывала грани камня, словно ожидая, что тот вот-вот растворится у неё в руках. Цепочка с позвякивающим шипением перекатывалась в ладони. В какой-то момент Рин почувствовала чей-то внимательный взгляд из-за приоткрытой двери. — Входи уж, раз пришёл, — она даже не повернула головы, — Есть что обсудить. — Надо же, эта штука и впрямь работает, — Арчер подошёл к ней и недоверчиво потрогал край покрывала, — Ты уже можешь сидеть. — Ну да, внутренние повреждения более-менее зажили. Чего не могу сказать о синяках и прочем, — Рин сделала недовольную гримасу, — Но сейчас не о том. Скажи, ты видишь этот кулон? Арчер с недоумением посмотрел на неё, подняв бровь. — Почему ты спрашиваешь? — Нет, ну ты его видишь? — В чём подвох? — он неестественно усмехнулся. — Ни в чём, — Рин закатила глаза, — Просто скажи, ты его видишь? — Конечно вижу. — Тогда ответь, как такое может быть, что у Мастера Берсеркера точно такой же кулон и она утверждает, что взяла его у убитого Эмии? Арчер замялся. Рин ожидала шуток и колкостей, ожидала, что он скажет, будто ей показалось, но ничего из этого не последовало. Слуга явно колебался. — У неё твой кулон, — наконец ответил он после долгого раздумья, — Я соврал тебе, когда сказал, что вернулся и забрал его у того парня, которому ты восстановила сердце. — А этот?.. — А этот — мой, — Арчер жестом удержал её от новых вопросов, — Послушай, Рин. Я на самом деле во многом тебе соврал. Во-первых, твоей вины в том, что я не помню, кто я такой, нет. Я это помню, но моё имя тебе знать незачем. Во-вторых, я не обычный Слуга, не дух легендарного героя. Я простой человек — очередной идиот, который думал, будто может спасти весь мир, если очень постарается. Не то чтобы я в этом сильно преуспел, но после смерти мне представился шанс заключить договор с миром, чтобы стать каким-то подобием героя. Я согласился — поэтому я здесь. В-третьих, кулон. Он принадлежал мне при жизни, хотя это и вещь семьи Тосака. Твоя вещь. Я... некоторым образом связан с тобой, но не пытайся узнать, как именно. К тебе это уже не будет иметь отношения: в этой реальности я мёртв. Он замолчал и выжидающе посмотрел на Мастера. Та сидела с ошеломлённым выражением лица и старалась как-то осмыслить этот ворох новых и странных сведений. — И ещё одно, — внезапно даже для себя добавил Арчер, — Никогда не оплакивай Широ Эмию. Просто поверь: для него же лучше, что он умер сейчас. — Да ты прямо пророк какой-то, — Рин слабо и рассеянно улыбнулась. — Какой из меня пророк, — Слуга махнул рукой. — Да уж, скорее ангел-хранитель, — она хихикнула, — Я говорю как церковник, да? Чёрт, всё-таки во мне чувствуется воспитание священника. — Это он тебе запрещает носить украшения? — Что? — У тебя столько драгоценностей, а ты ничего из этого не носишь, даже этот кулон. — И вовсе мой учитель тут ни при чём, — Рин надулась и покраснела, — Просто такие дорогие вещи будут нелепо смотреться на школьнице. Но, — она задумчиво сжала кулон в руке и поднесла к груди, — это можно носить под кофтой как оберег. — Можно, — Арчер чему-то улыбнулся с несвойственной ему тихой грустью и встал. Рин откинулась на кровать, провожая его взглядом. — Эй, — окликнула она Слугу, когда тот уже стоял в дверях, — безымянный герой, а Небесный Фантазм у тебя хоть есть? — Увидишь, — Арчер усмехнулся, — Это сюрприз. Спи. С этими словами он закрыл за собой дверь. Рин выключила свет. — Сюрприз, — шёпотом передразнила она, плотнее закутавшись в древнюю ткань, — Ненавижу сюрпризы. Глаза закрылись сами собой. Тёмная, мягкая безмятежность разлилась по телу и заполнила разум, вытеснив всё остальное. Рин всё ещё сжимала алый кулон, и на её губах теплилась слабая улыбка: впервые за много лет Токиоми Тосака вновь обнял дочь, пускай лишь во сне.