Судьба/Конец

Огонь. Он заменил собой небо и землю, стал воздухом и обжигающим губительным ветром, он был рекой и бесконечным бушующим морем — многоликий, живой, новый каждую секунду, алый, чёрный, золотой, почти белый, рыжий, багровый. Огонь жалил Илиясфиль, с рёвом вгрызался в кожу, плавил мясо и кости, трепещущей загнанной птицей бился в волосах. Она не знала, почему до сих пор видит и чувствует. Её глаза — сухие, выжженные глаза — бездумно бродили вокруг, по беснующейся огненной пустыне. Вдруг что-то новое, такое же обжигающее, но по-другому, смертельным первозданным холодом, ворвалось в бесконечный огненный край. Илиясфиль подняла голову. Над ней, сияя ярче тысячи солнц, стояла женщина. Белое платье, белая кожа, белые волосы. Серебряная корона, словно собранная из звёзд. И белое лицо, так похожее на чьё-то ещё, на лица многих, только совсем, напрочь лишённое хоть какой-то, даже притворной, человечности. Ледяное, как сама смерть, лицо. Женщина протянула Илиясфиль руку, призывая идти за собой. — Нет! Нет, ни за что! Не хочу! Она попыталась оттолкнуть её, отползти, хотя бы закрыться, чтобы не видеть этой неумолимой живой статуи, но тело не слушалось, подчинённое воле женщины, словно бы оно с ней составляло одно целое. Одно целое. Одно. Нет. Илиясфиль вспомнила. Она уже видела. Это опять сон. Опять тот же самый сон. Всего лишь сон. Надо только сделать над собой усилие и проснуться. Проснуться, разорвать путы, шевельнуть хотя бы пальцем. Проснуться. Проснуться и наконец вздохнуть свободно. И пламя, и ледяная фигура исчезают, но удушающий жар остаётся. В комнате тихо и темно. Илиясфиль приподнимает голову и на миг чувствует облегчение: это всего лишь простыни, которые случайно слишком плотно обвились вокруг неё, особенно на шее. Она аккуратно пытается снять белоснежную ткань, но та ещё больше пристаёт к телу, становится вязкой, тяжёлой. Илиясфиль отчаянно перебирает руками и ногами, силясь скинуть оковы, которые собираются в какую-то тёплую, дышащую форму, которые обнимают её... — Что с тобой, Илия? Неужели ты не узнаёшь меня? — в знакомом голосе не чувствуется упрёка — только нежная и очень-очень глубокая грусть. Илиясфиль касается тонких мягких рук, обвивающих её, осторожно поворачивается и опять видит белое лицо — совсем другое: полное жизни, любви и страдания. Губы улыбаются, но из прекрасных глаз вот-вот польются слёзы. — Мама?.. — она несмело кладёт руку на тёплую щёку. Гнев, отчаяние и ужас искажают дорогое лицо. Илиясфиль отдёргивает пальцы, но поздно: там, где они коснулись кожи уже проступила чёрная с красными прожилками ржавчина и с шипением поползла по остальному телу, стремительно разъедая плоть. — Что ты сделала со мной? — воет чудовище и трясёт её за плечи, впиваясь в них костлявыми пальцами, — Что ты со мной сделала?! Мгновение спустя оно смолкает, захлебнувшись в чёрной жиже, хлынувшей изо рта, а затем и сама его голова плавится, а руки, ноги и туловище превращаются в бесформенный багровый комок. Кровь стекает на Илиясфиль вперемешку с грязью, так что на ней, кажется, уже нет ни одного чистого места. Она вскакивает и бежит прочь, в коридор, в ванную, но на пути у неё плотной стеной стоят белые ряды гомункулов, похожих как две капли воды, пустых, бездушных. Илиясфиль протискивается сквозь них, толкается, рвёт на части одинаковые тела, ещё больше покрывая себя кровью и заливая ей всё вокруг. Наконец она прорывается к заветной раковине, захлопывает за собой дверь и отворачивает серебристую ручку, подставляя ладони. Металлический запах бьет в нос. Из крана неудержимым потоком хлещет кровь. Илиясфиль безуспешно пытается закрыть его, потом бросается назад — туда, где стонут и кричат тысячи и тысячи искусственных людей. Двери больше нет — нет и комнаты. Пол скругляется под ногами, так что она падает в алую жижу, скользя руками по золотым стенкам огромной чаши. Высоко над ней во влажной кровавой пелене сияет огненное закатное небо. Вдруг всё исчезло. Звенящая, ноющая боль заполнила голову. Болели затылок и темя, изматывающе стучало в висках, колюче пульсировало во лбу, отдавалось в уши, глаза, шею, и даже вдыхать носом было немного больно. Илиясфиль морщась разлепила веки. Сквозь большое окно лился серый зимний свет — значит, уже довольно поздно. Она приподнялась на локтях и огляделась вокруг. Её комната. Каменные стены, большая роскошная кровать, множество плюшевых зверей. Теперь это было по-настоящему. Вроде бы. — Я схожу с ума, — со стоном прошептала она, — Неужели... Может, Ахт специально заставил меня призвать Берсеркера, чтобы... Внезапное подозрение словно обожгло её. Бешенство перекрыло боль и слабость. Илиясфиль вскочила на кровати, пару раз ударила подушку так, что из неё полетел пух, но тут же нашла себе жертву получше: под руку попался мягкий шоколадного цвета медведь. Она впилась ногтями в его бархатный живот и разодрала несчастную игрушку на части со злобным торжеством наконец-то вымещенной ярости: Илиясфиль с детства ненавидела кукол, но была вынуждена окружить себя ими, чтобы убедить главу семейства, будто она не выросла не только физически, но и умственно, так и оставшись вечным ребёнком, интеллектуальным полуинвалидом. Вспышка кончилась. Илиясфиль упала лицом в одеяло, кусая губы. Теперь ей почему-то сделалось безнадёжно тоскливо — так, что хоть вой. Голова гудела сильнее прежнего. Внутри загнанно, отчаянно колотилось — нет, не сердце — сосуд Грааля. Она села и усмехнулась, положив руку на грудь: пожалуй, её в прямом смысле можно было назвать бессердечной. «Возможно, причина в том, что Грааль начал наполняться, а вовсе не в Берсеркере. Вчера этот первый Слуга всё испортил: даже не удалось добить дурацкого самурая, хотя продлилось всё недолго. Но я ведь было подумала, что умру. И это только один! Что же будет дальше? Насколько меня хватит?» Ей стало страшно. Страшно, что всё пойдёт не так, как она рассчитывала, что старик Ахт добьётся своего и что в ней самой победит то спрятанное, до омерзения восторженное, готовое с блаженной улыбкой на устах взойти на жертвенный костёр ряди всеобщего счастья. Юстиция фон Айнцберн, основательница ритуала Прикосновения Небес, ради которого и затевались все эти фальшивые войны за якобы Грааль. Именно она была началом и причиной всего, и Илиясфиль вряд ли могла сказать, сколько раз, глядя на портрет высокой женщины в короне, желала Зимней Святой гореть в аду. Но как бы ей ни было это противно, она тоже хранила в себе отпечаток её личности, как и все создания их семьи, хотя и не могла в полной мере именоваться гомункулом. Человеком, впрочем, тоже: так, уродец, рождённый от противоестественной связи, плод эксперимента, нежизнеспособный образец. Странно, что ей вообще позволили появиться на свет. Она не знала, изначально ли Ахт рассчитывал на неё в каком-то плане или тогда то была лишь прихоть Кирицугу. «Действительно, почему бы, коротая время до Войны, не поиграть в доброго папочку. Ещё ведь наверняка думал: “Я осчастливил эту глупую куклу — была просто гомункул, а теперь у неё дочь, смысл жизни есть, и даже отношусь я к ней пока как к человеку, какой я благородный!” Будь ты проклят, Кирицугу! О, сколько бы я отдала, чтобы ты вчера оказался на месте того, рыжего... Хватит думать об этом, оставь. Что сделано, то сделано». Воспоминания об отце против воли лезли в голову. Вот он сидит рядом с мамой и тихо говорит что-то, но Илиясфиль почти не различает слов, засыпая на материнских коленях. Вот везёт её на плечах, шагая по заснеженному полю, такому вдруг далёкому и низкому. Вот рассказывает про школу, университет и разные профессии, говорит, что Илиясфиль это всё тоже ждёт, а она смеётся и отвечает, что не хочет никаких уроков и учителей, и никакой работы, а только навсегда остаться маленькой, чтобы вечно быть с мамой и папой. Она почему-то так и сказала тогда, «папа», хотя между ними негласно было условлено называть его только по имени. Кирицугу тогда впервые это озвучил и довольно резко, что вообще редко с ним бывало. Илиясфиль часто вспоминала потом этот разговор, всё больше убеждаясь, что предательство отец именно планировал, причём планировал с самого начала: сражался он только ради себя и своей идиотской мечты, а не ради неё и конечно не ради мамы. А ещё она думала, что желания имеют свойство исполняться очень иронично — именно поэтому ей бы и в голову не пришло просить что-то у Грааля, даже если бы тот в самом деле предназначался именно для этого. В её жизни вообще было много ироничного. Например, что наибольшую проблему представлял собственный Слуга: для Прикосновения Небес необходимы души всех семи героев, а у Геракла двенадцать жизней, которые к тому же и восстанавливаются; Илиясфиль почти не соврала, когда сказала, что Берсеркер бессмертен. Никакие командные заклинания не смогут заставить его убить себя столько раз, да она бы и не стала отдавать такой приказ — слишком подло поступать так с тем, кто защищает тебя, пусть и против воли; особенно, если против воли. «Не стала бы? А куда ты денешься? Тем более теперь убить его ничего не стоит: осталась всего одна жизнь». Вчерашняя стычка с Сейбер и её Мастером действительно сильно потрепала Берсеркера — Илиясфиль не ожидала такого даже от короля Артура. Та, кто сражалась за Айнцбернов в предыдущей Войне, действительно была сильна, и казалось странным, что с такой Слугой Кирицугу не добился успеха. «А теперь она досталась этой дуре, которая вырядилась для боя, как на показ мод. Наверное, Тосака даже младше меня. Интересно, они хорошо ладят или Сейбер было лучше с мамой и Кирицугу? Вчера она её не послушалась. Почему остановилась в последний момент и не убила меня? Неужели узнала? Но... Слуги же не должны помнить». С минуту Илиясфиль колебалась. Потом позвонила в колокольчик, и тут же на её зов явились две одинаковые горничные, совсем недавно вышедшие из пробирки. — Доброе утро, госпожа. Что вам угодно? — сказала одна из них. — Селла, подавай завтрак. Лизритт, ты пока убери это, — Илиясфиль жестом указала на ошмётки плюшевого медведя, валявшиеся на полу, — А как закончишь... — она опять задумалась, ещё не до конца решившись, так что та из служанок, которая пока оставалась безмолвной, даже осмелилась было переспросить, что именно требуется, но вторая тут же пихнула её в бок, — Как закончишь, готовь машину — вы обе едете со мной в город, — договорила наконец их хозяйка. Она не заметила произошедшего между горничными, как и того, что одна из них обернулась и секунду встревоженно смотрела на неё, прежде чем выйти. Илиясфиль вообще обращала мало внимания на гомункулов.

***

Утро выдалось холодное, серое, будто бы застывшее. Рин проснулась поздно и встала с трудом. Она привычно оглядела себя в зеркало — и почти с обидой отвернулась от исцарапанной и какой-то будто помятой физиономии. Потом с сожалением осмотрела любимую и безнадёжно испорченную после всех приключений одежду и долго мыла волосы, которые со вчерашнего дня совсем спутались и слиплись в засохшей крови Берсеркера, так что теперь и расчесать их было невозможно. Но даже после всех усилий Рин выглядела усталой и растрёпанной. Она тяжело вздохнула. Второй день Войны Грааля, настоящей войны, начинался. Завтракали молча, так что слышались лишь звяканье посуды да тиканье часов. Вернее, завтракала только Рин, Слуги же безмолвно сидели в противоположных углах комнаты друг напротив друга. Все словно бы собирались с мыслями и что-то соображали. — И что теперь? — спросил наконец Арчер, когда Рин закончила есть, но так и осталась сидеть, с рассеянно-сосредоточенным видом глядя в пустую тарелку. — Теперь? Хм... Пойдём в школу? — она подняла голову и улыбнулась, как бы сама смеясь над нелепостью своего предложения и говоря: «Ну какая тут уже школа?» — Вообще неплохая идея. Барьер надо проверить. — Барьер? Ах да, Мато... — она поморщилась, — Что ж, идём, хотя вряд ли там что-нибудь произошло. Он не будет его активировать, я больше чем уверена, но лишняя проверка, конечно, не помешает. Только по пути забежим в парикмахерскую, хорошо? — Чего? — Арчер вытаращился, — Куда забежим? — В парикмахерскую, — повторила Рин, покраснев, — И нечего закатывать глаза! Что тут странного? Меня вчера дважды оттаскали за волосы. Я хочу постричься. — Давай я сам отрежу тебе волосы. Так будет гораздо быстрее, — он приблизился к ней, выхватив из воздуха короткий меч. — Эй, — она вскочила, замахав руками, — а ну убери! Я не хочу по твоей милости превратиться в пугало. — Да я аккуратно. — Знаю я твоё аккуратно! Ещё голову мне отрежешь. — Ладно. Как хочешь, — Слуга пожал плечами. — Так-то лучше. Пошли. — Мастер, — подала голос Сейбер, тоже встав со своего места, — Арчер ранен. Будет лучше, если ты оставишь его дома, а меня возьмёшь сопровождать себя. Рин повернулась к ней с внезапным раздражением, хотя то, что сказала мечница и было весьма разумно. Но она вдруг поняла, что меньше всего на свете хочет сейчас идти в эту хмурость и серость вместе с ней, опять тяжело молчать всю дорогу, опять не знать, о чём говорить, и невольно теряться. Конечно, такое никак нельзя было объяснить. — Нет, Сейбер. Ты останешься. — Почему? — та недоумевающе уставилась на неё, — Разве я плохо защищала тебя вчера? Берсеркер оттеснил меня, это правда, но, во-первых, он бессмертен или почти бессмертен, а во-вторых, использование Небесного Фантазма отняло у меня много энергии, но сейчас я... — Знаю, знаю, — Рин поморщилась, — Я вполне верю в твои способности. — Тогда в чём дело? — Послушай, ты ведь не хочешь, чтобы я использовала последнее командное заклинание ради такой ерунды, да? — неожиданно резко сказала она, даже сама тут же удивившись и застыдившись. — Совсем нет, но ты могла бы по крайне мере объяснить... — Просто сделай так. Трудно, что ли, я не понимаю? С этими словами Рин вышла, уже сердясь, что повела себя так глупо, но ничего не желая менять или говорить, хотя и чувствовала всё больше досады. Сейбер вопросительно посмотрела на Арчера. Тот чему-то ухмыльнулся, пожал плечами и последовал за Рин. Расстались все даже не попрощавшись. Проводив Мастера и второго Слугу, Сейбер какое-то время задумчиво стояла перед входом, но вскоре незаметно для себя начала медленно ходить вдоль дороги у дома, сложив руки за спиной. Дрянное, старенькое пальтишко — впрочем, самой ей выбранное — совсем почти не грело, но она едва осознавала холод и уже по привычке, не замечая, подавляла дрожь. Время от времени она останавливалась и с почти въедливым вниманием глядела на особняк, который охраняла, что было очень необычно: никогда красота здания или пейзажа не привлекала её внимания, ровно как и шедевры искусства не могли надолго приковать к себе; Сейбер вообще плохо понимала, как можно просто смотреть на что-то, без всякой цели и деятельности и что это такое — любоваться. Но нет, тут была не красота, скорее какая-то странность, которая никак не давала ей покоя. Весь дом, большой, когда-то, очевидно, роскошный и до сих пор сохранивший в своём облике много величия, производил одновременно с этим ощущение покинутости, чуть ли не заброшенности, хотя никаких видимых следов запустения не было, снаружи по крайней мере. Внутри же — Сейбер теперь это хорошо припомнила — огромная тёмная масса брошенных, запущенных комнат словно противостояла сияющему начищенному и уютному меньшинству жилых. И большинство будто бы постепенно, но неотвратимо наступало и всё больше утверждало себя в доме, изгоняя из него всякий свет и всякую жизнь. «Почему я так долго думаю об этом? Это же нелепо. Тем более, сейчас есть вещи гораздо важнее, — сказала она себе и стала собирать мысли вокруг того, что уже давно хотела прояснить и решить, хотя бы только с самой собой, но как-то постоянно избегала, — Хватит. Это трусливо, в конце концов. Нельзя просто так оставить. Для того, чтобы Грааль мог исполнить желание ему необходимы души шести героев, это закон. Допустим, Арчера убьют. А если нет? Очевидно, Мастер кем-то из нас пожертвует...» Сейбер не обманывалась насчёт того, кем именно пожертвуют. Она отдавала себе отчёт в том, что Рин призвала Арчера, а не её и, следовательно, наверняка была душевно близка ему да и к тому же просто-напросто провела с ним больше времени. Она видела, что Рин гораздо больше расположена к своему первому Слуге, а её временами как будто не замечает, а то и вообще раздражается без причины, вот как сейчас, хотя она, Сейбер, со своей стороны, делает «всё, чего требуют честь и достоинство». Что-то пошло неправильно с самого начала, и вряд ли теперь она бы смогла переменить что-то в отношении Мастера к ней, да и не стала бы пытаться: всякая возможность «заискивания» перед Рин представлялась Сейбер «низостью». — Король не понимает человеческих чувств, — задумчиво повторила она фразу, в досаде и гневе брошенную когда-то рыцарем, что разочаровался в своём сюзерене. Это, конечно, было не совсем верно. Артурия Пендрагон видела и понимала многое, просто некоторые вещи, как она сама потом полагала, становились ей ясны либо слишком поздно, либо «не так». Что именно оказалось не так, она обдумывала очень долго и часто, доходя даже до болезненной придирчивости к малейшим деталям поведения, своего и окружающих. Это до такой степени вошло у неё в привычку, что она никак не могла теперь отказаться от этих вечных и мучительных размышлений, хотя и знала наверняка, что они бессмысленны, потому что давно уж решено, что исправлять всё суждено вовсе не ей. И всё-таки память в который раз уносила её на много столетий назад, яркими всполохами озаряя очередной кусочек замершей да так и не оборвавшейся жизни. На этот раз из глубины веков вырвалась сверкающая юная зелень и пахнуло ещё почти весенней свежестью одного светлого и ветреного дня вскоре после коронации. В честь нового короля объявили пир, и Артурия сидела во главе стола, величественная, спокойная, ещё даже радостная, хотя и совсем не той буйной и бесшабашной радостью, как пировавшие. Подле неё сидела старшая сестра Моргана, чуть ли не впервые смотревшая на мир просто так, а не из маленького окна высокой башни. Принцесса улыбалась и поздравляла «любезного брата», на которого, как все признавали, очень походила, «разве что только девица и прехорошенькая». И вот Артурия взяла от неё полный до краев кубок и осушила во славу Морганы и королевства — королевства, конечно же, в первую очередь. Та поцеловала Артурию, сомкнув пальцы на её запястье, и она удивилась, как эта тонкая и маленькая ладонь вдруг смогла так до боли впиться ей в кожу, словно стальной обруч или что-то наподобие тяжёлого венца на голове, только очень уменьшенного. Её поразило, что она, воспитанная как мужчина и воин, чуть не вскрикнула от прикосновения хрупкой девушки, что всю жизнь провела в холодных стенах замка за вышиванием и, вроде бы, каким-то магическим баловством, но последнее ведь было лишь сплетни. А Моргана отпустила её руку, продолжая улыбаться, ослепительно как никогда и, казалось, счастливо. Она знала, что брата у неё никогда не было. Тем больше должна радоваться за сестру, думала Артурия. Вскоре засидевшуюся в девках королевну выдали за одного из рыцарей Круглого стола. Могли бы, конечно, найти кого-то лучше и выгоднее, но у Артурии тогда нашлись дела и поважнее, чем замужество сестры. С тех самых пор она про неё и не слышала толком, даже почти забыла. Прошло много лет и много битв, страна то брала верх над соседями и собиралась, то вновь расползалась и слабела. Всё менялось, что-то потихоньку гнило, что-то наоборот укреплялось и отвоёвывало себе право на жизнь, но в целом общий порядок оставался прежним. Так считала Артурия. Вновь Моргана появилась в её жизни уже перед самой катастрофой, но обвинить сестру в гибели королевства она не решалась — ей вообще не нравилось кого-то обвинять, кроме себя, хотя и приходилось делать это очень часто. Рыцарь, муж Морганы, бывший, как говорили, большим другом Ланселота, погиб в очередном походе, и его место за Круглым столом занял их сын Мордред. Странная перемена произошла тогда во всей придворной жизни. Во-первых, сам юный племянник короля почему-то очень быстро сделался весьма любим не только среди воинов и знати, но и в народе. Во-вторых, его мать неожиданно приобрела благосклонность королевы, и Артурия первое время радовалась, что у жены наконец появилась подруга. Перед Гвиневрой она чувствовала себя бесконечно виноватой, потому что их брак был, разумеется, сплошным обманом и формальностью, когда-то нужной Артурии для союза с соседним государством, который, впрочем, даже несмотря на это не оказался прочным. А потом наступил пасмурный и шумный позднеосенний день, когда Мордред, запыхавшийся, счастливый до восторга, ворвался в затхлость и сырость замка резкой смесью металла, ледяного дождя и конского пота и принёс вести о собственной победе где-то на границе. И тогда же в каком-то неожиданном порыве вывалил королю всё, о чём, наверное, долго думал, но, может, рассчитывал как-то не так, позже, по-другому высказать. Артурии врезался в память его образ в тот день, и именно таким племянник навсегда остался в её душе. Особенно голос, наивно-дерзкий, одновременно насмешливый и восхищённый, совсем юношеский голос, который требовал немыслимого как чего-то само собой разумеющегося. — ...Послушайте, сир, я весьма почитаю вас, а то, что вы делали все эти годы, бесценно, однако ж вам пора на покой. Вы совершили всё, что могли, теперь самое время передать страну в руки преемника. Я ваш самый близкий родственник и к тому же не раз имел честь доказать вам свою преданность. Меня уважают и любят. Вы, может быть, знаете, что говорят, будто ваше высочество были бы точь-в-точь как я, если бы не перестали стареть, — Мордред самодовольно и в то же время как-то по-детски просто улыбнулся; он действительно удивительно походил на Артурию, даже больше Морганы, разве что только был гораздо шире в плечах и выше, — Словом, ваш ответ? Она бы рассмеялась, если бы только позволяла себе это. Конечно же, Мордреда ждал отказ. Юноша стал горячиться, выяснял причины, опровергал их, цеплялся к словам, умолял, грозил, снова умолял, впадал в бешенство и переходил уже всякие приличия. — Ты не можешь управиться с собственными чувствами. Куда тебе править страной? — сказала наконец Артурия, и усталость в её голосе прозвучала как холодность и надменность. — Не могу управиться с чувствами? — сверкая глазами, повторил Мордред, — Что ж, это по крайней мере лучше, чем вообще не иметь их. Прав был сэр Тристан, когда говорил, что вы не понимаете людей. Смотрите, он возненавидел и покинул вас, и это только начало. Берегитесь, сир! Сейчас народ ещё верит, будто вы получили бессмертие в знак благоволения Бога... Клянусь небом, скоро они начнут говорить, что вы продали душу дьяволу в обмен на вечную молодость! — с этими словами он вышел прочь, дрожа от ярости. Артурия не восприняла тогда его слова всерьёз — мало ли, чем грозится взбалмошный мальчишка. Позже, когда ей сообщали, что Мордред готовит мятеж, она лишь отмахивалась: ну кто за ним пойдёт? У него нет ничего, кроме красивых слов да пламенных речей, но не может же он в самом деле долго на этом продержаться. Тем более против неё, которая столько сделала для людей и очень много ещё может сделать. Ведь помнят же все, ведь знают, а следовательно не могут быть так несправедливы и неблагодарны, так глупы в конце концов, чтобы выступить против неё. Поэтому она без раздумий покинула Камелот, отправившись вслед за Ланселотом — тот тоже восстал, но здесь уже было чистой воды безумие и помешательство; Артурия даже думала, что поступит неправильно, если накажет бывшего друга. Вопрос с Ланселотом, впрочем, вскоре повис в воздухе: воспользовавшись отсутствием короля, Мордред захватил престол. Артурия была вынуждена вернуться. С этого момента падение сделалось стремительным и неотвратимым... — Эй. Сейбер вздрогнула от резкого щелчка пальцев прямо у её носа. — Да ты ворон ловишь! А я-то боялась! Прямо перед тобой стоит вражеский Мастер, и тебе хоть бы что, — девочка рассмеялась. — Ты! — мечница отшатнулась в изумлении и сделала было движение, чтобы призвать клинок, но маленькая ладонь легко опустилась ей на руку. — Ты ведь знаешь, что я без Берсеркера, — Илиясфиль дружелюбно улыбнулась, — А если попытаюсь его призвать, ты успеешь убить меня раньше. — Я могу сделать это уже сейчас, — холодно ответила Сейбер, стряхнув с себя её руку, но всё же оставшись без меча и доспехов. — Да брось. Разве может король Артур поступить так низко? Я ведь пришла поговорить.