Судьба/Конец

— Что ж, если ты действительно пришла с мирными намерениями, придётся подождать: Мастера нет дома, — сказала Сейбер, смерив неожиданную гостью недоверчивым взглядом. — Мне нет дела до твоего Мастера. Я хочу говорить с тобой. — Со мной? Нам не о чем разговаривать. — Нам есть о чём разговаривать, — с нажимом произнесла Илиясфиль, — Если только для тебя что-то значит имя Ирисфиль фон Айнцберн... или Айрисвиль — Кирицугу называл её так, на английский манер. Эффект, произведённый этими словами, превзошёл все ожидания. Сейбер вздрогнула и отстранённое, почти враждебное выражение её лица на секунду сменилось каким-то болезненным, беззащитным удивлением, чуть ли не испугом. — Мне известно это имя, — глухо ответила она, впрочем вполне уже овладев собой. — Вот как? — порывисто переспросила Илиясфиль со смесью сомнения и затаённой радости, — Но в таком случае ты должна узнать и меня. — Что ты имеешь в виду? Твоё лицо мне, разумеется, знакомо, но лишь потому, что все гомункулы Айнцбернов одинаковы. — Я не гомункул, — она чуть заметно поморщилась и нахмурила брови, — Неужели ты не помнишь меня? Я дочь Ирисфиль. — Кто? — воскликнула Сейбер, широко распахнув глаза, — Ты лжёшь! Прошло десять лет, её дочь должна уже быть совсем взрослой, а ты... — А я едва ли смотрюсь старше восьми лет, — с горькой усмешкой сказала Илиясфиль, — Но ведь и ты выглядишь не так, как можно было бы предположить, а, король Артур? — Это правда, — тихо ответила она, — Но... что же тебе нужно от меня? — Сядем? — Илиясфиль кивнула на ступеньки дома, — Я некоторое время шла пешком и теперь устала. Слуга молча кивнула. Они сели рядом, почти вплотную, и Сейбер почувствовала, что её странная гостья дрожит почти лихорадочной мелкой дрожью. Её пальцы суетливо перебирали шарф, будто пытаясь как-то получше уложить его, чтобы мёрзлый воздух не вползал за воротник. — Айрисвиль могла стоять босиком на снегу, и ей не было холодно, — задумчиво проговорила Сейбер, — А ещё она любила ходить по берегу моря и чтобы волны касались щиколоток. Наверное, вода была ледяная: тогда только-только наступил февраль, как и сейчас. — Я тоже так могу. Мне не бывает холодно. — Почему же ты дрожишь? — Это от другого... Неважно. Илиясфиль повернулась к ней, и Сейбер заметила, что, хотя она и правда очень походила на свою ангельски прекрасную мать, в её лице было много каких-то неправильностей и несимметричностей, однако совсем без детской припухлости щёк, которую можно было бы ожидать, судя по её росту. — Ты, наверное, хочешь спросить, почему я так выгляжу? Угадала? — Илиясфиль коротко и как-то совсем не весело хихикнула, — Знаешь, никто ведь не думал, что Пятая Война начнётся всего через десять лет. Старик Ахт, когда сообразил, так вдруг и вспомнил про меня и решил, что я ещё не окончательно потерянный биоматериал. Хи-хи! Магические цепи мне стал искусственно добавлять, командные заклинания, ещё чёрт знает что... Каждый день меня резали. Без обезболивания, представляешь? Это тренировка такая, чтобы высокий болевой порог был. Я вся в бинтах ходила, как мумия... Больше лежала, конечно. Бывает, — тут у неё вырвался тихий, судорожный смех, — бывает, пойдёшь куда-нибудь, а не выдержишь и упадёшь посреди комнаты, и так больно, что и позвать никого не можешь. Лежишь и чувствуешь, как под тобой горячая кровь расползается, потихоньку так вся снаружи тебя оказывается. А с каменной стены, рядом с портретом, ящерица какая-нибудь вытаращит свои жёлтые глазища, да так и смотрит, и смотрит, и смотрит, словно дырку в тебе просмотреть хочет. У нас в замке много всяких тварей водится, даже змеи есть и... крысы. Я очень боялась, что они меня сгрызут. А были в Камелоте крысы? — вдруг спросила она. — Да, кажется... — потерянно ответила Сейбер; впрочем, Илиясфиль её не слушала. — ...Меня ведь Кирицугу бросил после Войны, — продолжала она, немного растягивая слова; периодически мелкий смех тряс её, как озноб, — Ну вот я и осталась в замке, у деда. Хотя какое это «у деда»? Он меня за всё время и визитом лишь пару раз удостоил — великую милость оказал, хе-хе. Думал, умру через год, ну через два, так что можно и оставить пока дожить, а то бы и выкинул в лес, волкам на съедение, нужна я ему была. Я ведь с рождения такая. Бракованная, — перекошенная улыбка вспыхнула на её губах, — Я бы лет в четырнадцать, наверное, всё-таки умерла, только старик тогда как раз решил меня к Войне попытаться готовить. Давал поддерживающие препараты, а сам, кажется, и не верил, что я выживу и его — хе-хе! — тренировки выдержу. Хи-хи-хи! А до этого одна, совершенно одна, только книжки немного спасали, да ещё горничную он ко мне приставил, тощую, еле живую и слабоумную — тоже отход производства, ха-ха-ха! Она и говорить совсем не могла, только песню одну всё пела, не знаю даже, кто её научил. Ходит и поёт, и никак её не заткнуть. Бывает, ночами не сплю и всё слушаю, как она поёт, слушаю и мечтаю... А знаешь ты, — она вдруг вскочила на ступенях и с пылающими глазами схватила Сейбер за плечо; и следа былого смеха не осталось на её мертвенно-бледном лице, — знаешь ты о чём я мечтала? — Нет... — Я мечтала, как вырвусь из замка и поеду сюда, в Японию — я не думала тогда, что буду участвовать в Войне. И вот мне представлялось, как я окажусь здесь, найду Кирицугу, приду к нему домой с целой армией боевых гомункулов и возьму в плен к себе в замок. Три дня и три ночи он бы жил как король, в роскоши и довольстве — но совсем один и взаперти, без всякой возможности выйти. На четвёртый же день, едва проснувшись и открыв глаза, он бы увидел, что вокруг его кровати плотным, как стена, кругом стоят наши обычные белые гомункулы, все с маминым лицом и в мамином платье — помнишь у мамы было белое, с золотым шитьём платье? — Илиясфиль стояла, опираясь одной рукой на стену, и говорила с вдохновением, страстно, почти задыхаясь, — Помнишь? Помнишь? Ну так вот, я бы подошла к нему и сказала: «Перед тобой сто одинаковых кукол, но среди них одна — живая, чувствующая, настоящая. Тебе надо узнать её — твою жену и мою мать. У тебя три попытки. Если, хотя бы даже и в последний раз, ты угадаешь, то живите в этом замке вдвоём долго-долго и счастливо, а я буду вам, ей и тебе, самой любящей, нежной и преданной дочерью, какая только может быть на свете. Но если ты ошибёшься — прокляни себя, отчайся и забудь всякую надежду, потому что теперь я буду пытать и мучать тебя, как никого прежде не мучали, а ты будешь умолять меня о смерти, но даже этого не получишь». В первый раз Кирицугу ответит совсем спокойно, как бы не веря, и очень быстро, вслепую, надеясь на удачу. Конечно, он ошибётся. Во второй раз он бы думал, высчитывал — о, он расчётлив, он дьявольски расчётлив! Он будет нервничать и подходить к каждой, станет вглядываться в лица, попытается различить их выражения, заговорить с гомункулами, но все они будут невозмутимы и неподвижны, как статуи. Наконец он сделает выбор. Опять ошибка! О, тут-то он и замечется, он долго бы теперь не отвечал и в конце концов попытался бы убежать, прорваться сквозь этот кажущийся хрупким хоровод. Но тщетно, тщетно! Тогда он встанет на колени, будет умолять всех, грозить, кричать, пресмыкаться, храбриться и опять унижаться, рыдать, но всё это в полнейшей тишине, словно бы мир вокруг него обратился в лёд. Он будет оттягивать до последнего, все больше страдая от чувства неизбежности и неизвестности, а я бы смотрела во все глаза и слушала во все уши, я бы впитывала кожей его страх и отчаяние — ах, как любила я эту минуту! Потом гомункулы стали бы обступать его плотно-плотно, а он бы съежился на полу, обхватив голову руками, чтобы не видеть их. Наконец одна из них, из всех этих одинаковых женщин, положит руку ему на плечо. Он обернётся и взвоет, и заплачет в последней, дикой надежде. Он станет целовать ей, этому палачу своему, ноги и клясться в любви, а в конце назовёт именем той, которую так легко и так бессовестно предал. Тут всё исчезнет, как мираж, и останемся только я и он. И я скажу ему: «Ты не угадал и не мог угадать, потому что сам был повинен в смерти существа, которое любило тебя больше жизни и любви которого не стоил и волос на твоей голове. Теперь же будь проклят и получи справедливость, что так самонадеянно взялся вершить и защищать. Dixi». С этого самого мига начался бы мой рай, а его — ад. Помню, я ещё маленькая нашла книгу, где описано, как грешники в аду мучаются, и всё в стихах — дух захватывает! Я для одного Кирицугу воссоздала бы всё, что там написано, в мельчайших деталях, со всеми кругами, и развлекалась бы: один день в кипящей крови его варить, другой — одеть в свинцовый плащ и гнать в гору, а остановится на минуту — так чтоб волки грызли. В третий — отрубить нос и уши, пронзить шею насквозь, оторвать ноги с руками, выпотрошить кишки, а в живых оставить и потом всё восстановить — чтобы ещё проделать то же самое бессчётное число раз. Отдыхать же он будет в своём доме, где его истинная родина: в самом центре, вмёрзший до подбородка в ледяное гладкое озеро. Я ночью буду приходить к нему и стоять над ним, над его посиневшей, покрытой инеем головой, буду стоять и молча смотреть, а ещё выше сияли бы звёзды, как множество ледяных хрусталиков, и озеро бы тоже сияло холодным нестерпимым светом. И однажды Кирицугу поднял бы своё безобразное, жалкое лицо и сказал мне с плачем, стоном и ненавистью: «Чего приходишь? Чего глядишь на меня как в зеркало?» А я бы ничего не ответила и не дрогнула, и даже в душе моей не шевельнулось бы и тени жалости или сострадания, потому что вся я была и есть это ледяное, промёрзшее до дна озеро, в котором и слёзы коченеют в самой глубине, обращаясь в острые-преострые стеклянные осколки, что впиваются в сердце и рвут его до крови. Выдохнув последние слова, Илиясфиль словно захлебнулась в собственной речи. Она едва не упала, но натолкнулась спиной на стену и минут пять стояла, прижавшись к ней, закрыв глаза и болезненно скривив пальцы. Шарф на тонкой шее судорожно подпрыгивал, на щеках пятнами проступил неестественно-алый румянец. Сейбер смотрела на неё не мигая, не двигаясь и, кажется, не дыша. — Ты чудовище, — наконец с усилием выговорила она. — Да? — Илиясфиль мрачно, измождённо улыбнулась и медленно села совсем рядом, почти ей на колени, — И что же теперь? Убьёшь меня? — Зачем ты пришла? — быстро сказала Сейбер, отодвинувшись, — Не за тем же, в самом деле, чтобы рассказать мне всё это? — А что ж, разве плохо придумано? — она тихо и рассеянно усмехнулась, — Зачем я пришла? Зачем, зачем?.. — ей как будто было всё равно, о чём спросить — Скажи, Сейбер, кому ты проиграла в прошлый раз? — Что? — Ну, кто тебя убил? — Кирицугу, — едва слышно проговорила та после недолгого молчания. — Кирицугу?! — оживлённо переспросила Илиясфиль, — Это как? — Вот так, — с расстановкой ответила Сейбер, как бы с трудом заставляя себя говорить, — Мы дошли почти до конца — оставалось лишь победить ещё одного Слугу, и Грааль был бы наш. Мой Мастер мог командным заклинанием приказать мне убить его, и всё бы кончилось благополучно. Он, твой... отец, уже прикоснулся к Граалю, и в этот момент... я не знаю, что с ним произошло. Возможно, он помешался. Он велел мне уничтожить Грааль. Я почти смогла подавить его приказ, но Мастер использовал ещё одно, последнее заклинание. Я разрушила всё своими руками и... оказалась уже не здесь. — Подожди, то есть... — Илиясфиль озадаченно раскрыла рот, но тут же бешено, почти истерически расхохоталась: — Дошёл... дошёл до самого конца — ха-ха-ха! — дошёл и понял, что Грааль — ха-ха! — что Грааль... ха-ха-ха-ха! Идиот, какой же — ха-ха! — идиот! А ты-то, ты-то! Воображаю твоё лицо, когда... ха-ха-ха!.. — тут её смех оборвался так же резко, как и начался, — Но, может, тебе это и к лучшему, — заключила она, отдышавшись. — Что к лучшему? — Что ты не получила Грааль тогда... и не получишь теперь. — Я получу его. — Неужели надеешься победить Берсеркера? — Ты слишком много позволяешь себе. Моё терпение не бесконечно. — Хочешь сказать, что всё-таки убьёшь меня? — Илиясфиль насмешливо искривила губы и, увидев, что собеседница намеренно не отвечает, спросила: — Кстати, ты знаешь, почему сын Кирицугу призвал тебя? Он ведь был совсем неопытным магом. — Так обычно случается, когда Мастер и Слуга имеют много общего, — с кажущимся равнодушием сказала Сейбер. — А вот и нет! У него был катализатор, в его теле. Угадай откуда? — От Кирицугу? — Правильно. А что за катализатор? — Откуда мне знать? — Сдаёшься без боя! — воскликнула Илиясфиль и весело проговорила по слогам, — А-ва-лон. — Как?.. — Да-да, те самые исцеляющие ножны. Ножны бессмертия, лучше сказать. Ты, кажется, так до конца жизни и не нашла их? Они бы, наверное, спасли его, если бы только ты оказалась рядом. — Где же?.. — Где они сейчас? Рассеяны по всему Фуюки, вероятно. В полиции наверняка много его частиц, на обуви людей что-то есть. Берсеркер ведь не церемонился, когда убивал моего так называемого брата, а Авалон я, разумеется, не стала собирать в изначальную форму. Ты же не настолько глупа, чтобы рассчитывать, будто я подарю вражеской Слуге вещь, которая сделает её непобедимой? — последняя фраза была произнесена с таким явным злорадством, что Сейбер не выдержала. — Да ты, я вижу, пришла издеваться надо мной, — тихо, но с гневом произнесла она, — Уходи. Сейчас же! — Как хочешь, — Илиясфиль тут же встала и пошла прочь, но не ступила и десяти шагов, как вернулась, — Вот что: верни-ка это своему Мастеру. Мне чужого не надо. Её рука скрылась в тёмных складках пальто, а затем что-то блестящее просвистело в воздухе. Сейбер поймала вещь и с удивлением обнаружила, что то был алый кулон, уже виденный ей накануне. Она подняла голову, желая что-то сказать, но Илиясфиль уже и след простыл. Теперь она спешила туда, где договорилась встретиться со служанками — на уединённую детскую площадку в одном из близлежащих дворов. Впрочем, торопилась зря: те ещё не пришли, не успев, видимо, сделать все нужные покупки, которые решили совершить, раз уж всё равно выбрались в город. Илиясфиль села на маленькую зелёную карусель с почти совсем облупившейся краской и чуть пихнула ногой землю. Кусочек серого, безрадостного неба в тисках одинаковых гладких домов поплыл над её головой. «А ведь и правда, зачем ты ей это рассказывала? — подумала она со злым сожалением; болезненное, тянущее чувство пустоты наполняло её душу, — Вот это всё. Десять лет молчала, а тут вдруг решила искренней побыть. И с кем? Что это живое совершенство может понять в твоих страданиях? Неужели же ты думала, будто она тебя... Что ты от неё хотела? Жалости? Какой вздор! И как это можно было так унизиться?» Небо замельтешило в глазах Илиясфиль. Ей стало от него тошно. Она резко остановила карусель, которую незаметно успела очень сильно раскрутить, перешла на качели и уставилась в сырую, голую землю, ковыряя носком ботинка грязный, полурастаявший и рыхлый снеговой комок. Неожиданно ей на память пришли слова Сейбер. «А ведь Ахт мне соврал», — подумала она, впрочем без особого удивления. Ей всегда казалось, что глава семьи никогда не понимал Кирицугу и уж конечно не думал, что может его понять Илиясфиль. Не в силах внятно объяснить причины его предательства, он предпочёл придумать для неё очень простую и логичную ложь, что Кирицугу потерял Слугу, испугался, убил жену и скрылся. Кто знает, может, он и сам в это верил. Последняя мысль вызвала у Илиясфиль короткую вспышку мстительной радости: как же глуп был этот старый самонадеянный индюк, который за все свои двести с лишним лет так и не научился разбираться в людях! Нет, она была не такова. Одна, в замке без всякой связи с внешним миром, Илиясфиль действительно думала в основном о Кирицугу, но далеко не сразу её мысли превратились в мечты о мщении. Она очень долго надеялась, что однажды отец явится и заберёт её и, хотя позже поняла, что ничего подобного не произойдёт, никогда не сомневалась, что он мог это сделать, если бы только действительно хотел. Сначала то была лишь детская наивная вера во всесилие родителя, потом — убеждённость, подкреплённая фактами: видеозаписи и другие свидетельства деятельности Кирицугу, которые ей показывал Ахт и которые Илиясфиль, несмотря на всё её недоверие к деду, признала убедительными, ясно показывали, что прозванный убийцей магов был способен на очень многое. А ещё он был очень жестоким идеалистом и крайне расчётливым идиотом — именно такую характеристику Илиясфиль в конце концов сочла наиболее точной. Личность и мировоззрение отца она восстанавливала для себя по кусочками, словно мозаику, постепенно всё больше понимая, что скрывалось за его красивыми рассуждениями о мире во всём мире и прочей чуши. Впрочем, он редко позволял себе распространяться об этом, зато мать его идеями восхищалась часто, детски-искренно и вслух, и когда-то Илиясфиль восхищалась вместе с ней — точно так же ничего в этом не смысля и только из любви к Кирицугу. «А всё-таки он получил по заслугам! Нет, это было хорошо, это было дьявольски хорошо... Я, может, и не смогла бы отомстить лучше, чем это сделал сам Грааль. О, я понимаю, почему Кирицугу отверг его! Так всё распланировать, стольким пожертвовать, дойти до цели и понять, что оказался в дураках, потому что Грааль вовсе не машина по исполнению желаний, тем более таких глупых и расплывчатых... Только вот недолго его отчаяние продлилось. Он не смирился бы, не мог смириться с тем, что он ничтожество, а вовсе не спаситель человечества, и наверняка вскоре нашёл себе какую-нибудь новую химеру и погнался за ней с всё той же ослиной упёртостью и верой в свою правоту. Вот это-то и гадко...» Она нетерпеливо огляделась вокруг: служанки всё не появлялись. Поблизости не было ни души. Качели ржаво поскрипывали. Низкая и тоже немного тронутая рыжиной горка тускло, по-рыбьи переливалась в рассеянных лучах. В воздухе пахло землёй. Илиясфиль грустно прикрыла глаза: Япония разочаровывала её всё больше и больше. Она представляла себе эту страну гораздо красивее, хотя и предполагала, что лучше здесь побывать весной или летом. Но она никак не думала, что зима тут окажется такой слякотной, унылой, грязновато-серой и ни на что толком не похожей — особенно на ослепительное морозное царство, полное метелей и вьюг, которое именовалось зимой на её родине и на самом деле длилось там круглый год. Илиясфиль всем сердцем ненавидела и эту нескончаемую зиму, и бескрайнее белоснежное полотно за окном, и завывания диких зверей в свете огромной заледеневшей луны, и мохнатые снежные хлопья, что валили стеной, не переставая иногда по целым неделям; но всё это по крайней мере было могущественно, величественно и по-своему завораживающе, так что хотя бы было достойно того, чтобы его ненавидеть. Здешний же пейзаж ничего, кроме тоски, презрения и некоторого отвращения вызвать не мог. Она не заметила, как в темноте, под мерное качание и поскрипывание стала напевать — сначала совсем себе под нос, потом всё громче и громче. Голос с непривычки казался чужим. Илиясфиль внимала этому странному, переливчатому голосу, и тот слышался ей очень взрослым, пронзительным и надломленным, так что в другое время она и не поверила бы, что может так петь. Она растворилась в его звучании, не разбирая слов — таких неожиданных здесь немецких слов, — и не понимала, что поёт о далёком спускающемся вечере и светлых прохладных сумерках, о реке, что течёт свободно и тихо, и о горах, позолоченных закатным светом; и о прекрасной девушке, что сидит на скале, а волосы её сияют, будто сами сотканы из последних солнечных лучей. И эта двушка тоже пела — так чарующе, печально и пленительно, что рыбак, случайно услышавший её, глядел только вверх, на неземное золото шёлковых прядей и вёл лодку прямо на острые камни, захваченный минутным предночным видением и обречённый разбиться, окрасив безмятежную, словно лицо красавицы, воду в цвет распускающегося алого заката, как многие и многие моряки до него... Голос вздрогнул и прервался. — Und das hat mit ihrem Singen die Lorelei getan, — задумчиво повторила Илиясфиль последнюю фразу, — И всё это Лорелея сделала пеньем своим. — Здорово!.. — совсем рядом восторженно прошептал кто-то на немецком. Она напряглась всем телом и распахнула глаза. Перед ней прямо на земле на коленках, не шевелясь и удивлённо разинув рот, сидел мальчик лет семи, не старше. Ветер слегка трепал его медно-рыжие волосы, выбившиеся их-под скошенной набекрень шапки. Два любопытных травянисто-зелёных блюдца, карих у зрачков, неотрывно смотрели на Илиясфиль с детским жадным восхищением, готовым всё яркое, необычное и броское принять за красивое. — Чего таращишься? — резко спросил она, также по-немецки. — Здорово поёшь! — весело и нимало не смутившись отозвался мальчишка, — Я никогда такого не слышал. У тебя голос как... ну... как колокольчик, вот! — Много ты понимаешь. — Много, — протяжно и как будто с гордостью ответил он. — Ты откуда взялся? — А ты откуда? Я тебя раньше не видел. Тоже переехали сюда, что ли? — Да, — коротко ответила Илиясфиль, только чтоб отделаться. — Правда? — мальчик аж вскочил и, подпрыгнув на месте, затараторил: — Тоже, тоже из Берлина? Давно? А то мы уже целых два месяца здесь... у родителей работа... японский я еле-еле... Скучища! Да и ну их всех, японцев! Я даже в школу не пошёл в этом году из-за этого и... Давай дружить, а? — неожиданно завершил он. — Нужен ты мне, малявка, — фыркнула Илиясфиль. — Чегой-то я малявка? — мальчишка обиженно надул губы, — Тебе-то лет сколько? — Восемнадцать. — Нет, серьёзно? — Серьёзно. — Врёшь! — Не вру. — Чего ж ты выглядишь тогда не как взрослая? — Потому что я волшебница, — буркнула Илиясфиль. — А вот это точно врёшь! — радостно вскричал её маленький собеседник, — Волшебников не бывает. — Кто это тебе сказал? — Папа, — важно протянул мальчишка и веско прибавил: — Он у меня учёный. — Дурак твой папа, — проворчала Илиясфиль. — Сама ты дурак! — Говорить толком не выучился, а уже обзываешься. — Да ну тебя, вруша! — он со злости пихнул её в грудь. Илиясфиль никак не ожидала этого, да и мальчик был гораздо сильней её. Она перевалилась через низкую спинку сиденья и, не удержав равновесие, упала наземь. Качели отклонились и ударили её по лбу. — Совсем, что ли? — прошипела она, потирая ушибленное место, и быстро зашагала куда-то в сторону, — Идиот мелкий. — Ну а чего ж ты врёшь-то, чего врёшь... — промямлил мальчик, сам не думавший, что толкнёт с такой силой, и засеменил следом, ища какой-нибудь способ загладить случившееся, — Ну... ну ладно. А... а твой папа кем работает? — наконец примирительно спросил он. — Нет у меня папы, — огрызнулась Илиясфиль. — Как это нет? Так же не быва... — Бывает, и не такое бывает! — вдруг со злостью развернулась она к нему, — Не знаешь ничего, а ещё пристал, умник! Ну что, что тебе от меня надо? — Ну ты это... — мальчишка казался совершенно сбитым с толку, — Ну прости. Больно? — Ничего мне не больно. Отстань. — А вот и не отстану! Прости. — Не прощу. — Нет прости! — Долго ты ещё за мной идти будешь? — Хоть до дома. Ты где живёшь? — Далеко. — А где далеко? — Ты не поверишь. — Ну скажи. — Вот ещё... Так могло продолжаться, наверное, очень долго, если бы за это время они не вышли из дворов и не оказались уже совсем почти на проезжей части, абсолютно, впрочем, пустой. В тот же самый момент из-за поворота вылетела блестящая чёрная машина и просвистела прямо перед их лицами. Мальчик испуганно отшатнулся, едва не упав. Илиясфиль даже не шевельнулась. — Трус, — бросила она ему через плечо. — Да ну тебя! — мальчишка топнул и показал ей язык. Она не успела ничего ответить, потому что чёрная машина, повернувшись на пустой дороге, стремительно подъехала обратно к ним. Дверь отворилась, быстрая, как тень, фигура высунулась из неё и затащила Илиясфиль внутрь. Автомобиль тронулся, обдав побежавшего было за ним мальчика облаком тёмной пыли. Тот так и остался лежать на асфальте, подняв голову и ошеломлённо глядя вслед удалявшейся машине. — Что это значит? — мрачно спросила Илиясфиль у сидевшей рядом на заднем сиденье служанки и покосилась на её костлявые, несколько непропорционально большие руки — Ахт называл это браком, — Да будет тебе известно, что обычно машину останавливают и спокойно приглашают человека сесть, а не хватают его с улицы. — Позвольте, госпожа, — неожиданно строго начала та, — мне, конечно, известно это, и я никогда бы не посмела обойтись с вами столь неосторожно. Но ведь вы подвергли себя ужасной опасности! Зачем вам было заговаривать с незнакомцем? Неужели вы не знаете, что за личиной ребёнка мог скрываться кто угодно? Я вообще, не понимаю, к чему все эти поездки в город, к чему сражения... А ходить одной? Безумие, истинное безумие! И главное, вы должны беречь себя, госпожа, ведь от вас всё зависит. Мы прекрасно могли бы дожидаться Прикосновения Небес у себя в замке и никуда не ходить, благо от нас Грааль точно не убежит. Только горничная закончила свою возмущённую речь, у неё появился новый повод для недовольства: другая служанка, которая вела машину и до этого не вмешивалась в разговор, резко затормозила, потому что прямо перед ней дорогу перебегал человек. Внутри всё сотряслось и подалось вперёд. Илиясфиль едва успела ухватиться за сиденье. — Ах, да как можно так водить? — вскричала первая горничная, то бросаясь пристёгивать хозяйку, то начиная тыкать длинными твёрдыми пальцами плечо своей сестры по колбе, — Так я и знала, что нельзя тебе автомобиль доверять. Ты нас всех, всех убьёшь! Ладно мы с тобой, но госпожа... — Ну убери ты свои иголки! —плачущим голосом взмолилась служанка у руля, — Больно! — Действительно, оставь её, — вмешалась Илиясфиль, — Она не виновата. — Только из почтения к вам, но помяните моё слово, вы зря растрачиваете вашу доброту на неё. Ох и намучилась я с этой бестолочью! — Это ты-то со мной намучилась! Спасибо вам, госпожа, хоть вы меня от неё спасли. Я говорила ей, что надо было нормально остановиться, но она никогда меня не слушает. Ох, я ведь совсем забыла... — с этими словами служанка полезла в сумку, оставив на руле одну руку и почти отвернувшись от дороги, чем привела другую в ещё большее беспокойство, — Вот! Смотрите, что я вам купила, — с этими словами она протянула назад цветастый пластиковый пакетик и смущённо прибавила: — Они вкусные, очень. Сегодня утром мне показалось, что вы чем-то расстроены, и я подумала... Простите, если это глупо, но... — Разумеется глупо! Госпоже нельзя конфеты, это вредно! — Да, конечно, я знаю... но... я подумала... осталось ведь совсем немного... Я имею в виду, что госпожа ведь скоро... Прикосновение Небес... Ну и мне захотелось порадовать её... напоследок. — Да зачем же ты об этом?.. — всё так же сурово проговорила первая горничная, но губы её дрогнули, — Не слушайте её, вечно она ерунду болтает. — Ой, простите, простите! — спохватилась вторая, — Я знаю, лучше о таком не напоминать и... Тут Илиясфиль, всё это время молча и внимательно вслушивавшаяся в разговор, с удивлением заметила, что мелово-белые уши сидевшей за рулём служанки залились краской. Никогда прежде не видела она, чтобы гомункулы краснели. Никогда с тех пор, как умерла её мать. — Не переживай, — медленно сказала она, — Это было очень мило с твоей стороны. Дай-ка я их попробую. — На вашем месте я бы это не ела, — сложив руки на груди сказала горничная рядом. — Ты стала очень много позволять себе, Лизритт, — глядя на неё в упор, ответила Илиясфиль. — Вообще-то меня зовут Селла, — обиженно проговорила та, отвернувшись, — Могли бы и запомнить за столько-то времени. — Поди ж ты, — её госпожа тихо усмехнулась. — Да, именно так, — продолжила Селла; она явно была уязвлена, — И если вы и впрямь считаете мою заботу излишней, то нечего делать — мне придётся умолкнуть. Но всё-таки примите во внимание, что я была создана единственно для того, чтобы защищать вас, и отказываться от этого... неразумно. — Я вовсе не отказываюсь, — ответила Илиясфиль, задумчиво разглядывая пакетик с конфетами, — Но, кажется, ещё утром ты не была такой разговорчивой и... предприимчивой. — Да, Селла, тут ты, наверное, немного виновата, — робко начала Лизритт; другая служанка хотела было что-то возразить, но хозяйка жестом удержала её, — Видите ли, госпожа, мы обычно стараемся не досаждать вам разговорами и тем более советами, ведь не в этом наша задача, да и вам, думаю, не понравилось бы... Но то, что вы решили идти совсем одна сегодня... Понимаете, Селла очень за вас переживает, и вот из-за этого она сейчас не удержалась. Не сердитесь на неё, она очень вас любит. Я тоже, но я бы никогда не осмелилась вот так, как она... — Да замолчишь ты, наконец? — взорвалась Селла, — Да, я была неправа, признаю. Будем с этой минуты говорить только по делу, как обычно, и нечего здесь больше обсуждать. — В этом совсем нет нужды, — сказала Илиясфиль с улыбкой, — Зря вы решили, что я буду недовольна. Мне очень приятно вас слушать. Селла недоумевающе захлопала глазами. Лизритт едва не пропустила поворот и рывком выкрутила руль в сторону. Машина чуть не завалилась набок. Из пластиковых пакетов посыпались продукты. Илиясфиль не удержалась и налетела на горничную. — Ну всё, — опомнилась та, — остановись! Не могу я на это смотреть. Ничего тебе поручить нельзя, ужас какой-то! И не оправдывайся... А, хотя нет, оправдывайся, госпоже это, оказывается нравится. Ну? Говори же! Чего молчишь? Когда не надо, так болтаешь, а как надо — слова не вытянешь! И она принялась трясти Лизритт за плечо, после чего та, естественно, стала отбиваться и ныть, при этом отвлекаясь от дороги, так что машину поминутно встряхивало и кидало из стороны в сторону. Селла всё больше нервничала и злилась, из-за чего сильней и сильней донимала Лизритт, и даже странно было, что в итоге они так никуда и не врезались. За беспрерывными препирательствами служанки совсем забыли про свою хозяйку. «Удивительно, — отстранённо подумала Илиясфиль, — как это они за такое короткое время успели приобрести... личность? Вот эта, Селла, всё норовит командовать и поучать, а другая — застенчивая, но, кажется, весьма чуткая. Это уже больше, чем изначально заложенный внешний шаблон поведения. И как я раньше в них не замечала? А, впрочем, они ведь и скрываться научились. Интересные образцы, очень интересные, — последние слова прозвучали в её голове голосом Ахта; она содрогнулась от неожиданной мысли, — Ах вот как... Тебе интересно! Идиотка, да понимаешь ли ты, что это теперь для тебя означает?»