Судьба/Конец

Поднимаясь по лестнице, ведущей к Храму, Кузуки то и дело останавливался, вслушивался, не решаясь обернуться, но потом всё-таки разворачивался и спускался на пару ступенек вниз, мучительно вглядываясь в окружающее пространство. Ему не давала покоя мысль, что кто-то из монахов, с которыми он расстался минут сорок назад, вздумал пойти следом, а теперь скрывается за какой-нибудь из сизых, бархатных елей и следит за ним. Он осознавал абсурдность этой мысли, осознавал и то, что она была словно бы какой-то навязчивой жужжащей мухой, чем-то ничтожным, что, тем не менее, отвлекало его от другого — главного, большого и страшного, которое ему никак не получилось выразить и понять и которое нависало над ним и давило его. Кузуки теперь казалось странным, невероятным, что каких-то несколько часов назад он мог абсолютно спокойно, взвешенно и убедительно доказывать всем, что в связи с погодными аномалиями находится здесь, на холме, особенно опасно и что необходима срочная эвакуация. Ощущение невозможности происходящего, впрочем, зародилось в нём ещё тогда — когда всё так гладко и просто вышло, будто во сне. Теперь же чувство нереальности всего окружающего достигло наивысшей точки, и у самого входа он уже почти уверен был, что сейчас окунётся в обычную храмовую рутину и увидит перед собой всё тех же монахов, которых только что покинул. Кузуки, однако ж, совсем не удивился, когда ничего подобного не произошло и, ступив внутрь, на тёмные, скрадывающие шаги татами, он обнаружил в Храме лишь Кастер, Синдзи и его Слугу. Последняя в неподвижности и бесстрастности могла посоперничать со статуей Будды, первые же двое, напротив, о чём-то ожесточённо спорили, так что даже не заметили вошедшего. Синдзи возвышал голос, размашисто жестикулировал, ходил из стороны в сторону и вставал на цыпочки, Кастер старалась сохранять достоинство, но в её голосе отчётливо слышалась раздражительность, готовая в любой момент перерасти в откровенный и безудержный гнев. В первые минуты Кузуки почему-то не придал их разговору никакого значения, вместо этого опять окунувшись в какую-то ничтожную, отвлекающую и бессмысленную нервозность. Ему всё казалось не таким, неправильным, всё в обстановке отчего-то мучило его, будь то кривые изломанные линии ковров на полу, мельтешащая роспись на стенах или масляный блеск золочёных щёк Будды в синеватой полутьме. Внезапно Кузуки решил, что спор шёл о чём-то очень важном и каждое пропущенное или непонятое слово может стать для него фатальным и, хотя он сознавал вполне, что эта новая мысль тоже была «не та», что она отвлекала его от главного, стал усиленно прислушиваться. Но, несмотря на всё напряжение, фразы проходили через его голову тяжело, неповоротливо и бессмысленно. Он прилеплялся к каждому слову и никак не мог уловить общую суть. — ...Хорошо, оставим вчерашнее, хотя я повторяю, что именно по твоей вине мы упустили этих троих, когда они уже были у нас в руках, — зло чеканила Кастер, — в конце концов, твоё поведение можно объяснить юностью и неопытностью, а потому простить. Но то, что ты устроил сегодня, отвратительно, и такому не может быть оправдания. И потом, что за скрытность? Ты даже не счёл нужным предупредить своих союзников о том, что собираешься делать. Жизни двухсот с лишним человек — это не шутки! — Можно подумать, вы их знали лично, — Синдзи тряхнул головой и демонстративно скрестил руки, — И вообще, по-моему, вас абсолютно не касается, как я получаю энергию для своей Слуги. — Не тебе решать, что меня касается, а что — нет, — с нажимом произнесла она, — Впредь потрудись найти другой способ поддерживать Райдер, потому что больше я не потерплю подобного в моём городе. — Это что ещё за новости? — вскинулся Синдзи, — С каких это пор город — ваш? — С тех самых пор, мальчик, как я беру энергию с каждого из его жителей. Они нужны мне живыми. — Вот так да! Значит, все эти так называемые погодные аномалии — ваша работа? И после этого вы ещё смеете в чём-то упрекать меня! Молчали бы уж — я по крайней мере удовольствовался школой. — А ты смеешь сравнивать меня с собой?! — не выдержала Кастер, — Высосать из человека все соки, так что даже от его тела ничего не останется, и взять чуть-чуть энергии — разные вещи. Заметь, от моих действий никто не умер! — Да ну? — Синдзи сощурился, — А как же все эти старики, у которых не выдержало сердце и о которых постоянно говорят в новостях, а? Как же автомобилисты, которые от упадка сил заснули за рулём, по невнимательности сбили кого-то или врезались на полной скорости в дом? — Да ты, я смотрю, хочешь обвинить меня во всех смертях, происходящих в городе! Если кто-то оказался настолько слаб, что не выдержал и такого малого недостатка энергии, он умер бы и без меня. — Тоже мне оправдание! — он делано усмехнулся, — Люди, которые были сегодня в школе, тоже когда-нибудь умерли бы. Что ж из того, что это случилось именно сейчас? Так хоть пользу принесли. — Это, дорогой юноша, не польза, — ледяным тоном проговорила Кастер, — Это называется варварство! Что до оправданий, то ты слишком высокого мнения о себе — я не находила нужным оправдываться в чём-либо даже перед героями и богами. — Ты слишком горда для своего положения, Слуга, — Синдзи выдавил из себя наглую улыбку. — Как дерзаешь ты так разговаривать со мной?! — вскричала Кастер, окончательно выведенная из себя, — Тебе должно быть стыдно называться Мастером! Тебе, который не способен толком удержать свою Слугу в этом мире! Ты, ничтожество, избравшее для этого самый позорный и разорительней способ из всех; крысёныш, что опустошает собственный город и позволяет себе такое, чего даже я, чужестранка, себе не позволяю; ты, позор всех нынешних магов, думаешь, что можешь унижать меня и тебе это сойдёт с рук? — А вы... вернее ты, — тихо, но с вызовом сказал Синдзи, сделав нервный шаг по направлению к ней, — вы зря считаете, что можете вот так просто оскорблять меня. — Неужели? Ну что ж, попробуй мне что-нибудь сделать. Давай, я жду. Докажи, что ты способен на нечто большее, чем грубо вытягивать жизненные силы из слабых существ. Они стояли лицом к лицу. Синдзи с трудом выдерживал пронзительный, испепеляющий взгляд из-под капюшона, но открытая враждебность Кастер придавала ему уверенности. Слуга, в свою очередь, всё больше распалялась от его нахального вида и слов, так что неизвестно, чем бы всё кончилось, если бы внезапно не вмешалась Райдер, до тех пор никак себя не проявлявшая. — Прошу простить, — она приблизилась к спорящим; её мягкий спокойный голос звучал уверенно и умиротворяюще, — меня и моего Мастера. Его вины в случившемся нет: это я установила барьер. Я понимаю твоё возмущение, Кастер, но у нас не было иного выхода: мой Мастер — обычный человек, так же как и твой, я думаю, а потому не может снабжать меня энергией. Я не столь искусна в магии, как ты, и сделала, что могла. Если бы не это, я исчезла бы ещё сегодня утром. Несколько раз, пока Райдер говорила, Синдзи порывался прервать её, но вовремя сдерживал себя и только бросал на Слугу полные ненависти взгляды, кусал губы и, сам того не понимая, до дрожи сжимал кулаки. Кастер же выслушала эти слова с чрезвычайным вниманием, совсем отвернувшись от Синдзи, и, хотя по её лицу вряд ли можно было понять, какое точно они произвели на неё впечатление, казалось, что спорить дальше она не настроена. — Вам не следовало таиться от меня и скрывать это, — плавно сказала Кастер, придав голосу прежние вкрадчивые нотки; но обращалась она теперь только к Райдер, совершенно не глядя на её Мастера, — Если ваше положение и впрямь было столь безвыходным, то я, разумеется, готова извинить вас и, со своей стороны, попросить прощения за всё сказанное только что. Теперь я уверена, что произошедшее сегодня было лишь следствием несчастного стечения обстоятельств, и впредь ты, Райдер, найдёшь иной способ поддержать себя в этом мире. Насколько тебе хватит полученной сейчас энергии? — На три дня, если дальше всё будет идти так же, — бесстрастно ответила Слуга Синдзи. — Отлично. Если у тебя возникнуть какие-то трудности, помни, что я всегда готова помочь. — Благодарю. Пока я не нуждаюсь в помощи. — Я вижу, ты не только не склонна болтать по пустякам, но и весьма скромна, — сказала Кастер с мягкой улыбкой, — Мне нравится это. Райдер промолчала в ответ на лесть, и ни один мускул не дрогнул на её лице, наполовину скрытом маской. — Что ж, отныне не будем больше вспоминать о случившемся в школе, — произнесла Кастер, наконец удостоив Синдзи вниманием, — Ближе к вечеру решим, что ещё предпринять против наших противников, пока же предлагаю тебе оставаться здесь. Можешь занять любую свободную келью, благо теперь в них нет недостатка. Тот проворчал в ответ что-то невнятное и поплёлся вглубь Храма, по дороге столкнувшись с Кузуки, который всё это время хаотично передвигался из одного угла в другой, не находя себе места. Синдзи зыркнул на него исподлобья, но ничего не сказал и тут же скрылся. Кастер, заметив наконец своего возлюбленного, подошла к нему с ласковой улыбкой. Но тот не увидел и не понял ничего из этого, потому что нечто в произнесённых сейчас словах поразило его, и он был теперь всецело поглощён новой, «истинной» мыслью, которая притягивала его, пугала и не давала покоя. «В школе... Школа... Точно! И как я мог забыть, как я мог не думать об этом? Тот человек... он там, он существует, это не порождение моего воображения, не видение! Но, значит, и то, другое, тоже правда, а всё остальное, что, я думал, настоящее — нет. Я ему рассказывал, только ему, он — ключ ко всему! Но это же ужасно, если именно это правда, это же немыслимо! Что-то не так... опять не так... Он был без креста! Как же мог он быть без креста, он всегда был с крестом, этот священник... а, может, и без креста... Может, просто кто-то похожий... Там был огонь... жарко... от жары бывают миражи... Слой холодного воздуха, а под ним — очень горячего... Пожар... Это Организация — значит из-за меня. Другой причины быть не может. Если только я Организацию не выдумал, а если тот человек — правда, то несомненно выдумал. Что же... что же мне теперь делать?»

***

Плеск волн. Чужие воспоминания, ощущаемые словно сквозь толщу воды, со дна глубокого озера. Юное южное солнце не даёт поднять головы, свет ослепляет, отражаясь от белоснежных ступеней. Она бежит вверх, спотыкается, снова и снова наступая на собственные волосы и путаясь в складках пеплоса. Раскалённые камни жалят ступни. Море беснуется где-то внизу, в спину врезается солёный терпкий ветер, а вместе с ним — неумолимый, требовательный и жадный взгляд, который не оставляет её, куда бы она ни пошла, потому что тот, кому этот взгляд принадлежит, несоизмеримо выше и сильней её во всех смыслах, а смотрит он с Олимпа и из каждого ручья, и из необъятного вечного моря. Взгляд бессмертного, лишённого человеческих слабостей и недугов — но не страстей, предметом одной из которых ей не посчастливилось стать. Неземная красота подходит лишь олимпийским богиням и оборачивается проклятием для всех остальных женщин, но разве виновата она, что и правда может посоперничать в этом с самой Афиной, заступничества которой сейчас будет просить? Внутри храма прохладно и темно. Жертвенник пуст. Между колонн виден скомканный морем занавес неба. Она обнимает мраморные ноги статуи, шепчет что-то на неизвестном языке, целует холодный каменный подол. Афина-Дева недвижима и безмятежна, но видит и слышит всё. На руку, сжимающую копьё, бесшумно садится диковинная белая птица с синим пером, и в первый миг кажется, что это знак принятой молитвы. Она тянется вверх, к птице, и та, легко вспорхнув, спускается к ней. Пальцы касаются мягких перьев. Чары рассеиваются: перед ней во всей своей мощи и безудержной, неистовой силе предстаёт Посейдон-Земледержец. Борода и волосы что морская пена, а в глазах — дикость и необузданность волн в бурю, похоть, смешанная с яростью на ту, что посмела ослушаться. Где-то совсем близко звонко разбивается сосуд с благовониями. Приторный запах дурманит и душит. Руки вывернуты и заломлены за спиной, разметавшиеся волосы придавлены, так что в голову при любом движении словно впиваются миллионы крошечных зубов. Мокро, жарко, грязно. Веки сжимаются от боли. Осквернено тело, осквернён храм. Афина-Дева молчит, но всё видит и гневается: наказание неизбежно, но никогда не постигнет того, кто равен богине, и полостью обрушится на ту, что дерзнула соревноваться с ней, пусть и помимо своей воли. Афина-Дева вовсе не так бесстрастна, как её статуя. Волосы продолжают вгрызаться в кожу, но теперь они шевелятся, извиваются, скользят, утолщаются и шипят. Яд разливается по венам, кожу жжёт изнутри, а снаружи тело ощущает холодность чешуи. Змеи сплетаются вокруг головы смертоносным венком, кладут маленькие головы на лоб и щёки, ожерельем лежат на шее, оборачивают гибкий стан, обматываются вокруг рук и ног, будто виноградная лоза. Теперь это часть её. Она открывает подёрнутые слёзной пеленой глаза. Лицо статуи безжалостно и неподвижно, и весь мир становится таким же, как оно, каменеет, застывает, замуровывает её в себе. Дышать нечем. Озеро промерзает до самого дна, трескается и рассыпается на миллионы ледяных осколков... Сакура выплыла из сна незаметно, так же как и погрузилась в него. Она не встала, не переменила позы, даже не открыла глаз. Вчерашнее буйный, истерический ужас выпил её, вытянул все силы. Она не понимала и не хотела понимать, какой сегодня день и час, не помнила, что должна идти в школу или делать работу по дому, забыла про Синдзи да и, кажется, саму причину своего горя не могла назвать. Новое, безнадёжное и неотвязное чувство зарождалось в ней. Какие-то смутные образы теснились в мыслях и почти все беспокоили её, пугали, ранили. Сначала то был старик Зокен, вернее не он сам, не целиком, а его зубы. У него были на удивление целые, белые как сахар зубы, совершенно немыслимые в этом дряхлом, гнилом и разваливающемся теле. Сакура ещё в самую первую встречу, как только его увидела, заметила это, но теперь, почему-то только теперь, они вспомнились ей, предстали перед ней, кружили, как если бы в мире больше ничего не существовало, и странно было, как это она могла жить так долго, жить относительно спокойно, когда всё время рядом с ней были эти ужасные зубы. Мелкие, ровные, словно отполированные, камушки в два ряда — она видела их, как если бы дед сейчас стоял перед ней и говорил, и улыбался своей тонкой змеиной улыбкой. Ни одной щели, ни одного изъяна, ни одной червоточинки — но только в зубах, а повсюду вокруг гниль, отвратительная, невыносимая для человека, невыносимая даже для любого живого существа, даже для червей, наверное, едва терпимая. Нет, нет, её можно было бы ещё вынести, если бы не эти зубы. Почему, почему у него такие зубы? Отчего именно в этом чёрном, зловонном, склизком и грязном рту оказались вдруг такие зубы? Временами Сакуру разрывало желание вскочить, побежать, найти Зокена и выдрать у него эти зубы, залезть ладонью прямо в его гнилую, ядовитую пасть. Она не шевелилась, даже не вздрагивала, но ей чудилось, будто её пальцы ощущают множество крошечных резцов, их острые рёбра, будто она слышит и чувствует, как маленькие камушки подаются, как грязная кровь хлюпает в разодранных дёснах и тепло мажет ей руки. Эти зубы, эти проклятые зубы! Как они измучили её, как она их... Нет, нет, нет, тут было что-то, чего совсем нельзя, никак, совершенно невозможно подумать, ни для кого невозможно. Всё смешалось, всё завертелось. Камушки, камушки, камушки, разноцветные блестящие камушки. Чьи же они, чьи, чьи? Чья эта прекрасная, ослепительная жемчужина? Кто-то другой, другая, которая отняла у неё что-то, которую она... Тёмное, расплывшееся, шевелящееся пятно, бездна! Что-то, чего боялась не только Сакура, но и то, что подкладывало, что пихало ей в голову эти мысли и играло ими — ведь не могла же, никак не могла сама она думать, что... Почти избавление, почти луч света! Почему этот образ так ранит? Он манит её, как горячий фонарь манит к себе заплутавшую во мраке серенькую бабочку, и она не может сопротивляться. Под закрытыми веками плывут счастливые картины, как будто из фильма, из какого-то другого мира. Его улыбка, его глаза, волосы, она говорит с ним — о, какое это счастье просто с ним говорить! Сколько чистоты, сколько невинности и светлой радости в том, что они думают, что произносят, как действуют. Но только он искренний, только он — настоящий, а она, она притворяется, притворяется во всём, так что даже не отличить от искренности, но это-то и чудовищно, это-то и ужасно! Он — настоящий, а она только видимость! Именно через это всё и произошло, потому что она извратила и осквернила их рай! О, какие ужасные, грязные, пошлые картины — картины из её мира! — возникали теперь у неё в мозгу — и все с ним. И ей нравилась эта грязь, всегда ей мечталась именно эта грязь, и потому-то всё так и вывернулась, потому-то она унизила, запятнала, убила того, кто мог её спасти, кто хотел её спасти. Её нельзя спасти! Проклят тот, кто попытается сделать это — она помнила того, другого, кто пытался. Она помнит, как он упал в яму с червями, помнит их писк, помнит стрекот, но главное — её чувство, чувство торжества, глубокого, еле проявляемого где-то в самой-самой глубине, болезненного как миллион зубов, грызущих сердце, торжества оттого, что она с самого начала знала, что её нельзя спасти и хоть в этом оказалась права, хоть в этом она может быть права. Зубы! Эти проклятые зубы! Они появлялись вновь и вновь, они преследовали её, клацали в ушах. Они мозолили ей глаза, и Сакура готова была их выколоть, лишь бы не видеть этих зубов! Но нет, она знала, это-то она поняла, это-то, может, единственное было ей ясно: эти зубы, они внутри неё, внутри её головы, ей не отделаться от них, никак не отделаться, только если... «Ах вот оно что! Тот, со страшными глазами, он знал, он не просто так!.. Может... может быть, действительно... это было бы хорошо... по-другому нельзя... этот, с глазами, он тоже... хочет меня спасти? Хочет? Хочет спасти? Он умрёт... а я... я...»

***

Арчер и Рин вошли в дом, не проронив ни слова. Она села на стул в прихожей, опустив голову на скрещенные руки. Волосы толстым кружевом расползлись по полу. Сейбер, вошедшая следом и стоявшая в дверях, не сводила с Мастера внимательного взгляда, и та истолковала это как вопрос. — Все парикмахерские в городе закрыты, представляешь? — сказала Рин, подняв лицо; ей хотелось начать с чего-то малозначимого. Сейбер даже не кивнула. Словно очнувшись, она молча протянула ей алый кулон. — Это от Мастера Берсеркера. Она велела передать тебе. — От... от кого? — Рин выхватила драгоценность из рук Слуги и теперь изумленно переводила взгляд с мечницы на камень, — Она что, была здесь? — Да. — Надеюсь у тебя не хватило... благородства отпустить её, — вмешался Арчер. — В этом не было никакого особенного благородства, — спокойно возразила Сейбер, не заметив сарказма в его словах, — Она пришла без Слуги, так что я не имела никакого права трогать её. Арчер отвернулся, прикрыв глаза рукой. Рин покраснела от досады и злости; кровь бросилась ей в голову. — Не имела никакого права, да? — гневно начала она, и с каждым словом её голос всё возвышался, — После того, как эта тварь просто так растерзала ни в чём не повинного человека, после того, как она цинично хвасталась этим, ты не имела права! Разве ты не видела её, её лицо, когда Берсеркер почти победил тебя? Это не человек, не ребёнок, это гадкое кровожадное животное — хуже животного, потому что и те не убивают просто так! — Может быть, — ответила Сейбер, — Однако она была беззащитна предо мной, она оказала мне доверие, явившись без Слуги, и обмануть или не обмануть это доверие было делом только моей чести. — Ах твоей чести! — прошипела Рин, встав перед ней вплотную, — А что же, твоя честь не требовала отомстить за другого, тоже безоружного и беззащитного, которого эта маленькая дрянь не постеснялась лишить жизни? Не требовала твоя честь хотя бы так отдать должное тому, кого ты клялась защищать? — Он сам освободил меня от всякой клятвы, хотя, видит Бог, я не хотела этого. — Да? А она? Она своими действиями не освободила тебя от необходимости соблюдать в отношении неё хоть какие-то правила? — Ну хватит, — сказал Арчер, — Имела право, не имела право — неважно. Но позволить уйти Мастеру сильнейшего Слуги, когда тебе выпала такая прекрасная возможность разделаться с ней, было чрезвычайной глупостью. Если так пойдёт и дальше, Грааль нам не светит. Или, может, тебе он и не нужен, этот Грааль, а, Сейбер? — Да, действительно, — произнесла Рин, сложив руки на груди, — может, ты ничего и не хочешь? Я забыла спросить о твоём желании. Что ж, тут моя вина. Но лучше поздно чем никогда. Итак, что же тебе нужно? — Мне нужно... Да, пожалуй, это разумно... Конечно, я расскажу вам, — Сейбер несколько растерялась, и, хотя и старалась держаться с достоинством, видно было что и тон вопроса, и его внезапность оскорбляют её, тем более, что от неё таким образом требовали говорить о вещах болезненных и трудных, — Вам, я полагаю, известно, как печально окончилось моё правление, так что нужды ещё раз рассказывать об этом нет. Раньше я хотела вернуться в прошлое, чтобы всё исправить, но теперь понимаю, что это невозможно: я и без того сделала всё, что могла, но, очевидно, просто... не создана для высокого и почётного звания короля. Теперь я буду молить Грааль об одном: чтобы он даровал Британии иного правителя — того, кто действительно сможет привести её к могуществу и процветанию. — Хм, — Рин нахмурила брови, — По-моему, современная Британия не очень-то нуждается в подобной... жертве. — Ты не знаешь, о чём говоришь, — глаза Сейбер вспыхнули, — Современная Британия — страна тех, чьи предки истребили мой народ, потомков варваров, что грабили и убивали безоружных крестьян, отнимали у них последнее, бесчестили жён, вспарывали животы беременным. Все те, кого я защищала, кому обещала царство справедливости на земле, давно стали прахом, погибли ужасной и бесславной смертью, их род пресёкся, так что никто не вспомнит о них — даже те, кто построил свои мощь, богатство и счастье на землях, пропитанных кровью моих... я знаю, что недостойна звать их подданными. Но я сделаю последнее, что в силах сделать для них, потому что поклялась, потому что вся моя жизнь без остатка принадлежит этим людям, потому что все законы человеческие и божьи требуют от меня этого. — Надо же, какое самомнение, — Арчер издевательски изогнул губы; во всём лице его сквозила бесконечная злая насмешка, — Какая ограниченность, лучше сказать. Кто-то от неё требует! Посмотри вокруг, посмотри на мир, раз уж Грааль дал тебе такие подробные сведения о его истории. Разве человечество остановилось в своём развитии? Разве вымирают люди? Разве произошёл конец света оттого, что когда-то какое-то там королевство распалось, а всех его жителей перерезали? Такое происходит сплошь и рядом, государства появляются, расцветают, затем приходят в упадок и исчезают. Кто-то рождается, а кто-то умирает, кого-то убивают, а кому-то даруют жизнь. Мир — самоподдерживающаяся система, она постоянно находится в движении и постоянно балансирует. Всё происходит не просто так. Чтобы поддержать баланс зачастую надо выбросить что-то, какой-то предмет, который стал лишним, чтобы он не тянул всю конструкцию вниз, к разрушению. Такие жертвы необходимы время от времени, они — часть естественного хода вещей, и незачем ему мешать. Чем в сущности люди, которые разграбили твою страну, хуже людей её населявших, а? Им просто нужны были новые территории, новая земля, чтобы обрабатывать её и жить. — Я не знаю, что им было нужно, — твёрдо и холодно ответила Сейбер, — ровно как не знаю, лучше они или хуже моих подданных. Но это не имеет значения. Я поклялась защищать тех людей и ту страну, и, пока могу, буду делать всё для этого. — Даже если ценой процветания твоей страны станет несчастье всего остального мира? — приподняв бровь, спросил Арчер. — Да, — тихо, но отчётливо ответила мечница, глядя прямо ему в глаза. — Однако, — он присвистнул, — В таком случае, честное слово, мне не хочется, чтобы твоё желание исполнялось. — Намерен помешать? — резко спросила Сейбер. — Хватит! — вмешалась Рин, — Прекратите оба! Сейчас есть более насущные дела, чем делить Грааль, который мы ещё даже не получили. В городе творится чёрт знает что: Мато таки активировал свой барьер, убив всех, кто был в школе; происходят какие-то погодные аномалии, из-за которых люди болеют и умирают. Над Храмом Рюдо — мы сейчас обнаружили это с Арчером — тоже магический барьер, но, кажется, другого рода. В том месте сходятся все лей-линии города, и, я думаю, надо немедленно проверить, что там происходит. Мы и вернулись только затем, чтобы позвать тебя, Сейбер, идти с нами. Так что... идём? Где-то в гостиной глухо и раскатисто начали бить часы. В полутьме прихожей все замерли и замолчали, смотря друг на друга со смутным напряжением и беспокойством. После четвёртого удара часы смолкли. Мечница медленно кивнула.