Судьба/Конец

Сакура металась по пустому дому: сшибала мебель, врезалась в стены, спотыкалась о ступеньки, падала. Она не чувствовала боли. Отупение и ступор прошли. Мозг работал с невероятной скоростью, но из мыслей выходили лишь какие-то обрывки. Что-то невместимо-громадное наполняло грудь, и всё тело, и особенно голову. Сакуре казалось, ещё вот-вот — и она поймёт, или почувствует, или примет в себя нечто великое, абсолютное, совершенно с ней несоизмеримое. Всё её существо было напряжено до того предела, когда наслаждение и страдание сливаются воедино, образуя одно, ни с чем не сравнимое по силе чувство. Вначале Сакура упивалась им, но вскоре оно начало душить её и в конце концов сделалось настолько невыносимым, что из всех стремлений выжило лишь одно — избавиться от него, не чувствовать ничего более хотя бы минуту, а лучше — вечность, вечность!.. «Яд, яд, у Синдзи есть яд! Не перепутать бы... Ах, как гадко! Как будет гадко! Яд... Нет! Гадко, гадко!..» В это самое время она влетела в кухню и острый угол деревянной столешницы с размаху ткнулся ей в бедро. Сакура срезала взглядом бледные пятна, мелкие царапины на толстой доске, хлебные крошки... Нож — широкий, с грубой рукоятью и большими зазубринами — холодно вспыхнул в тусклом луче. Она порывисто схватила его за лезвие, будто боясь, что тот исчезнет, замерла в благоговении и вдруг стала кружиться по кухне, то прижимая нож к сердцу, то судорожно целуя согретый металл. На её запекшихся губах выступили капельки крови. «Как славно, как хорошо! Всё так... всё так и надо... Но нет, не здесь, нет! Будет гадко... Не здесь...» Она легко вспорхнула по ступенькам на второй этаж, продолжая кружиться, вбежала в ванную и впервые закрыла дверь на бесполезную сейчас щеколду. Нетерпение жгло Сакуру, но она раздевалась медленно, даже педантично, и аккуратно складывала одежду на небольшой столик. Наконец, когда на ней не осталось уже ничего, кроме ярко-розовой ленточки в волосах да ножа в дрожащих ладонях, она забралась в ванну и села на колени. «Холодно... как же холодно... кровь горячая, потечёт — согреюсь... холодно-то будет без крови... смерть от холода — самая лёгкая... говорят...» Сакура осторожно поднесла трясущийся нож к левому запястью, надавила на кожу. Та лишь просела под лезвием. Сакура беззвучно засмеялась. «Ах, да что же это я? Как же я режу? Кто ж так режет?.. Хлеб так режут, а не... Гадко! Гадко, гадко, гадко!» Она несколько раз с остервенением полоснула ножом по руке, оставив на ней неглубокие порезы. «Не то... Не так!..» Сакура сжала рукоять в обеих ладонях, выставила нож вперёд и вверх, затем, подавшись к нему всем телом, совершила быстрое отчаянное движение... Острие замерло чуть повыше ключиц, лишь едва царапнув шею. Руки судорожно расцепились. Нож лязгнул о дно ванны. Сакура затряслась, сама не понимая, смеётся она или рыдает. «Ну конечно... Это они! Они питаются мной, они не могут дать мне умереть! Меня нет, есть они, только они! Гадко, гадко! Невыносимо гадко! Ах, если бы только... если бы Грааль... я бы попросила у него... смерть...»

***

— О боги... — прошептала Кастер. — Похоже, тебе опять придётся собирать лестницу по кусочкам, — Ассасин пожал плечами и легко выхватил катану. Внизу в темноте мертвенно сияло белое лицо Илиясфиль. Вскоре оно скрылось, заслонённое исполинским телом — появился Берсеркер. Косматая грива почти сливалась с беспросветно-чёрным небом, мышцы были словно продолжением окружающей тьмы. Он казался плоть от плоти мраком — необъятным и зловещим. Гигант сделал тяжелый шаг к лестнице. «Хорошо, что он спит и в самой дальней келье, — мельком подумала Кастер, — И мальчишка... Не будет мешать». — Райдер, стой здесь. Ассасин — на среднюю площадку, — решительно сказала она, — Главное — не подпустить его к Храму. Да поможет нам Геката! — «Если эта слепая карга хоть что-то видит сквозь свои тучи». Подбодрив себя не то восклицанием, не то дерзкой мыслью, Кастер взлетела. В это же время Илиясфиль, окинув троицу наверху сухим взглядом, тихо и отчётливо отдала приказ: — Убей их. Всех. Берсеркер запрокинул голову и испустил ужасающий рёв. Ринулся вверх — затряслась земля, треснули каменные ступени. Огромный обломок очертил в воздухе дугу... — Атлас. ...И замер, едва достигнув высшей точки. Илиясфиль показалось, будто ледяной голос Кастер вонзился ей в позвоночник. Воздух вокруг сгустился и застыл. Прямо перед глазами изогнулась в причудливом завитке тонкая прядь серебристых волос — да так и осталась, вопреки всем законам физики. Она вспомнила большой кусок янтаря с бабочкой, висевший в одной из комнат замка под стеклом, подумала, что это её последняя мысль и удивилась отсутствию страха. Со стороны Берсеркер и его хозяйка выглядели накрытыми огромной стеклянной чашей. Кастер подлетела ближе. Недвижимое лицо с раздувшимися ноздрями, выпученными венами и безобразным оскалом жёлтых зубов приковало её взгляд. — Прости, — прошептала она одними губами и направила вперёд посох. Замороженный воздух содрогнулся. Трещины молний рассекли сферу. Гигантская, дрожащая от рвущейся наружу мощи рука проломила невидимый купол. Кастер не успела отлететь: посох хрустнул, словно соломинка, талию грубо обхватили жёсткие пальцы, каждый толщиной с небольшое дерево. Мир закружился. Протяжный, ни на что не похожий вой огласил округу. Берсеркер был свободен. Он сделал несколько сокрушительных шагов вверх, размахивая над собой добычей. Капюшон слетел с Кастер, и длинные спутавшиеся волосы походили на многохвостую плеть в руках чудовища. Безумный Слуга пробил ногой ещё несколько ступеней и резко занёс кулак, сжимающий жертву, словно желая размозжить ей голову о камни. Но вместо этого он с видимым усилием, будто воздух вокруг него опять обратился в лёд, поднёс её к лицу. Дыхание великана обожгло Кастер. Её распахнутые, потемневшие от ужаса глаза встретились с налитыми кровью глазами Берсеркера. — Ну же... Ну... Ты знаешь меня... Узнай... Узнай меня... Ты не можешь... — она с трудом заставляла синеватые губы двигаться. — По-моему, пора что-то предпринять, — сказал Ассасин, стоя на средней площадке. Он обернулся и с удивлением обнаружил Райдер прямо у себя за спиной, а не наверху. Она слегка кивнула и шагнула вперёд. В руке блеснул кинжал-игла. Цепь глухо звякнула о каменные плиты. Предчувствие заставило великана повернуть голову. Кастер механически сделала то же самое. Она увидела стоявшую на лестнице Слугу. Та подняла клинок и совершила отрывистое движение рукой. Кинжал рассёк ей горло. Кровь брызнула во все стороны, хлынула мощным потоком из глубокого надреза под стягивавшим шею ремнём и... завертелась, образуя круг призыва. Вспышка света, как будто на земле только что родилась и взмыла к своим сёстрам новая звезда, ослепила Берсеркера и Кастер. «Ах вот оно что!..» — осенило ту, но она не успела закончить мысль; завидев нового могущественного врага, гигант отшвырнул предыдущую жертву в сторону. Кастер ударилась головой о землю и глухо застонала. В нескольких метрах от неё медленно приходила в себя Илиясфиль. Берсеркер взвыл, глядя ввысь, где сиял, озаряя жемчужным светом густые тёмные тучи, крылатый конь Пегас. Райдер сидела верхом, прижавшись гибким, затянутым в чёрное телом к прекрасному белоснежному зверю. Длинные волосы разметались по его крутым бокам, красивые сильные руки сжимали густую гриву. Берсеркер с рёвом швырнул вверх каменный меч. Пегас взмахнул серебристыми крыльями и, легко перебирая сверкающими копытами, увернулся. Белый конь смотрел вниз, на такую же белую девочку. Между ними ничего и никого не было. В руках наездницы блеснул золотой хлыст. — Беллеро... — в безмолвных небесах зазвучал её бархатный голос; пожалуй, явление кометы произвело бы теперь на всех меньшее действие, — ...фонт! Словно гигантская световая игла прошла сквозь небо и землю, пробив их насквозь. Глаза Илиясфиль наполнились слезами: безжалостный ледяной свет бил, резал, она задыхалась и тонула в нём. Ей казалось, ещё одна, две мучительные секунды — и он разорвёт её на клочки. Но свет отступил и стал медленно рассеиваться. Тучи растаяли. На небе проступили острые звёзды и прозрачная луна с неровным краем. Деревья не шелестели, будто во всей природе только что произошло долгожданное, полное очищение и они боялись нарушить его. Вокруг сделалось удивительно тихо и пусто. Огромное растерзанное тело лежало на голой земле. И сильные ноги, и мускулистые руки, и могучая грудь — всё превратилось в вязкую, ни на что не похожую кровавую кашу. Из бурого плеча Берсеркера торчал белый, измазанный красным обломок кости, скрошившийся на конце, словно мел. Странно, но голова Слуги почти не пострадала, только тёмное лицо приобрело бледноватый, терпкий оттенок. Черты смягчились, безумные глаза сначала потухли, а потом стали наполняться каким-то другим, покойным и нежным светом. Кастер опустилась на колени у изголовья Берсеркера, двинув плечами, сбросила изодранный плащ и запустила тонкие пальцы в жесткие, влажные от пота и крови волосы поверженного. Изящные руки в перстнях гладили их, легко касались грубой кожи лба, задумчиво очерчивали дуги бровей. Сейчас ей были безразличны Илиясфиль, Райдер, Ассасин, Война Грааля и даже Кузуки. Существовали только она и он — Геракл, величайший герой, которого Медея могла бы назвать другом, если бы только давным-давно не решила, что друзей у неё быть не может. Она не имела права — нет, прежде всего не желала — причинять ему зло, и всё-таки ей была нужна его смерть. Смерть после смерти, гибель призрака, бессмысленная, бесславная, на чужой и холодной земле. Зачем это всё? Зачем позорное безумие, зачем он чуть не убил её теперь, зачем даже не мог узнать? Зачем глядит тлеющими глазами на мёртвые созвездия, в которых нет ни теплоты, ни правды? Зачем судьба опять смеётся над ней, зачем эти ехидные звёзды? Зачем они всегда будут смотреть на неё, а она — на них, вспоминая ночь, когда Медея Колхидская вновь уничтожила то немногое, что было ей дорого, пускай и не своими руками? Маленькая горячая слезинка скользнула по её щеке и упала на бурую шершавую кожу. Сухие, словно бы выточенные из камня губы великана разомкнулись. Безмолвие ночи наполнил неожиданно тихий, глубокий голос, который полчаса назад невозможно было и подозревать в этом существе, напоминавшем скорее дикого зверя, чем разумное создание. — Не печалься и не гневи богов. Мне жаль, что всё обернулось так, но на то воля судьбы, а это единственный противник, который из всех схваток выходит победителем. Позаботься о девочке. Я буду тебе благодарен. Его тело таяло, рассыпаясь на горячие разноцветные вспышки. Они летели к холодным неподвижным голубым точкам, и чёрное небо жадно глотало юркие огоньки. Пустота проникала под пальцы Кастер. Она сидела на коленях, и лунный свет едва касался её склонённого тонкого лица, белой шеи, путался в раскиданных по плечам прядях, застревал в складках и дырах сброшенного плаща. Рядом с ней никого не было. Кастер поднялась, торопливо проведя ладонью по уже и без того сухим глазам. Её внимание привлёк звон металла. Шагах в двадцати Райдер, нагнувшись, душила цепью хватавшую её за ноги и длинные волосы Илиясфиль. Очевидно, Слуга только пришла в себя после использования Небесного Фантазма, а жертва была способна оказать какое-никакое сопротивление при помощи магии, иначе поединок закончился бы для последней крайне быстро и плачевно. — Оставь её! — властно, громко сказала Кастер. Райдер выпрямилась и ослабила хватку. Илиясфиль закашлялась, схватившись за пересечённое алой полосой горло. — Она может стать Мастером другого Слуги. Как та. — Я знаю, — спокойно ответила Кастер, — Возвращайся наверх, Райдер. Молча кивнув, Слуга в маске повиновалась. Илиясфиль села и, всё ещё держась за шею, посмотрела на свою спасительницу со смесью недоверчивой злобы, испуга и надежды. — Лично хочешь убить? — спросила она надтреснутым голосом. — Он попросил меня заботиться о тебе, — глухо и грустно проговорила Кастер. — А ты так и послушаешься. — Ты несправедлива ко мне, дитя. В твои годы я не была столь подозрительна. И в несколько более зрелые тоже. Может, зря. — Зря, — со странной, будто бы обиженной интонацией подтвердила Илиясфиль. Кастер протянула ей руку. — А ведь Райдер права. Будешь моим Мастером? — У тебя уже есть Мастер, — она покачала головой, — Иначе ты бы выглядела и сражалась по-другому. — Я беру энергию из иных источников, если тебя это интересует. А Мастер... — по её губам скользнула улыбка, — теперь у меня есть нечто большее. — Тогда зачем тебе я? — Слуга без Мастера и Мастер без Слуги заключают контракт — что здесь удивительного? Я понимаю, ты не веришь мне, с самого начала не верила. Но подумай о том, кто сражался за тебя и кто только что отдал свою жизнь ради твоей. Я знаю Геракла, знаю его ум, сияние которого даже помешательство не смогло заставить окончательно померкнуть. Разве решился бы он вверить моим заботам того, кто ему дорог, если бы не доверял? — Не трудись убеждать меня. Я не соглашусь. Кастер села рядом с Илиясфиль, мягко взяла за плечи, отчего та вздрогнула, и пронзительно посмотрела в её воспалённые, больные глаза. — Послушай меня. Я делала много зла. Имя моё в веках покрыто позором — заслуженным или нет, сейчас неважно, хотя во многом и ко мне были несправедливы. Но я не чудовище, не бездушный камень. Я не причиняю вреда просто так. Ни жалость, ни сочувствие, ни любовь мне не чужды. И... мне тоже бывает больно. Я не знаю, что ты успела пережить. Но, кажется, могу понять твоё стремление расчитывать только на себя, а в каждом встречном искать скрытого врага. Совсем недавно я бы назвала такое поведение совершенно разумным. Но теперь... Я встретила одного человека. Это трудно объяснить... Он ведёт себя со мной не как человек, не как бог... Я ни в ком ещё не видела столько доброты, столько жертвенности, столько... — Очень за вас рада, — с саркастической усмешкой прервала её Илиясфиль. — Я так и думала, что ты меня не поймёшь, — Кастер отвела взгляд и убрала руки, — Знаешь, мне всегда было интересно, каково это — иметь дочь? У меня были только сыновья и... — она осеклась, опустив голову совсем низко. Илиясфиль встала, сильно покачнувшись, но усилием воли преодолела дурноту и осталась на ногах. — Я пойду. С позволения, — проговорила она, стараясь, чтобы голос звучал небрежно. — Хочешь, я провожу тебя до церкви? Отсюда долго идти. — Не стоит. — Может, всё-таки передумаешь? — Нет, — Илиясфиль решительно помотала головой, отчего у неё вновь потемнело в глазах, — Во-первых, это было бы предательством по отношению к Берсеркеру. Во-вторых, я не ребёнок и не нуждаюсь ни в чьей заботе. Сказав так, она повернулась спиной к Кастер и зашагала прочь. Та проводила её длинным взглядом, затем встала и, волоча за собой грязный рваный плащ, двинулась к Храму. Ассасин стоял на ступенях. Она посмотрела на него, пожала плечами, отчего-то печально улыбнулась и молча прошла мимо. — Ну и ну, — пробормотал самурай, ненадолго обернулся и сел на каменные потрескавшиеся плиты, привычно устремив взор к небу. А Илиясфиль, сделав для верности небольшой круг, вступила в серый, безжизненный лес, в котором свет всегда был пыльный и болезненный, а ветер ворочался где-то высоко и в то же время совсем близко, тревожно, шепеляво. Заблудиться было бы легко, но она предвидела это. Илиясфиль отделила от множества серебристых прядей один волос и потянула его. Тот вышел легко и совершенно неощутимо. «Странно... Неужели я наконец окончательно привыкла к этому? Но по дороге сюда выдирать их было гораздо труднее». —Tûba, — вполголоса сказала она, и волос тотчас обратился в шуструю белую птичку размером с воробья, — Samalunga, — птичка полетела между стволами, кружась, и навстречу ей с земли одна за другой стали подниматься такие же; Илиясфиль торопливо шла следом. Теперь, когда опасность миновала, всё внимание её заняла свинцовая головная боль, зарождение и развитие которой протекли незаметно. По телу разлился игольчатый, лихорадочный холод, дрожь судорожно прокатывалась по ногам, но она не сбавляла шаг. Стайка птиц вскоре вывела Илиясфиль на крошечную поляну, что тесной тропинкой соединялась с другой — большой, где ждали горничные с машиной. Она щёлкнула пальцами, и птички, отслужив своё, беззвучно попадали наземь, став сухими белёсыми волосами, незаметными в жухлой клочковатой траве. Илиясфиль приближалась к кромке тропы, когда боковым зрением уловила чьё-то суетливое движение совсем близко. Она дёрнулась в сторону. С запекшихся губ сорвался нервный смешок. Рядом никого не было; только две длинные, тощие, бледные тени расходились от её собственных ног. Головы их терялись в древесной темноте. «Фух! Ну и истеричка же ты, Илия! Докатилась — собственной тени боюсь. Трусиха! Ну же, возьми себя в руки, хватит трястись, осталось совсем чуть-чуть». До второй поляны она добрела с трудом и тут же рухнула на руки служанок. Через четверть минуты Илиясфиль открыла глаза. Два одинаковых лица склонились над ней. На одном из них застыло выражение тревожной сосредоточенности: брови были сдвинуты, губы сжаты. Второе мелко дрожало, в глазах стояли слёзы. «Эта, наверное, Лизритт», — вяло подумала Илиясфиль. — Госпожа! Вы слышите меня, госпожа? — напряжённо спросила первая. — Берсеркер убит, — хрипло прошептала она, нетвёрдо вставая на ноги. Лизритт ахнула, закрыла рот рукой, а затем с плачем бросилась обнимать хозяйку. Селла ворчливо отпихнула подругу. — Уйди, ещё, чего доброго, хуже сделаешь! И не хнычь! — раздражённо сказала строгая служанка; она опустилась перед Илиясфиль на корточки и быстро заговорила, внимательно в неё вглядываясь, — Как вы себя чувствуете? Вы ранены? Что с шеей? — Ничего серьёзного, — уже несколько оправившись, ответила та и значительно прибавила: — Всё так, как должно быть. Услышав это, Лизритт, которой только-только удалось подавить рыдания, вновь затряслась, спрятав лицо в ладонях. Селла некоторое время недоверчиво оглядывала хозяйку, но в конце концов, очевидно, пришла к выводу, что ничего особенно страшного с ней действительно не случилось, поэтому быстро переключилась на другую горничную. — Да перестань же ты, наконец! — Сердца у тебя нет, — жалобно всхлипнула та. — Что-о-о? — То! — Сама же знаешь, что не права, — вспыхнула Селла, — Надо так — и будет так, и всё, и нечего тут больше... — Ну хватит, — прервала её Илиясфиль, — Едем домой. Я устала. — Самое разумное в подобной ситуации, — веско подтвердила серьёзная горничная и направилась к машине. Вторая, заплаканная, приобняла хозяйку за плечи и повела следом. Она поглаживала Илиясфиль по голове и спине, отчего какое-то забытое, сладко-болезненное чувство пробегало по нервам: не только голос и внешность, но и прикосновения, жесты гомункула слишком сильно напоминали ей о матери. Селла устроилась на водительском сиденье, другая же служанка хотела сесть сзади, рядом со своей подопечной. Но та отрывисто сказала: — Сядь вперёд, Лизритт. Горничная с мольбой посмотрела на хозяйку, но, натолкнувшись на непроницаемое выражение, потупилась, не стала возражать и повиновалась. Все расположились на своих местах. Машина тронулась. Ехали молча. Селла вела осторожно, но лес был полон рытвин, ухабов и прочих неровностей, отчего автомобиль постоянно встряхивало. Илиясфиль лихорадило, хотелось спать. Склеивались веки, густели и слипались мысли. «Ничего, ничего... — думала она сквозь прерывистую дремоту, — Надо отдохнуть, хорошенько отдохнуть. Я правильно поступила с ней. Даже если она в самом деле... В замке можно защититься и без Слуги. Но это всё равно. Моя битва только начинается...»