Судьба/Конец

Видения начинаются с шагов — раскачивающихся, торопливых, мелких. За ними приходят чужие ощущения, мысли и память, становятся всё острее, распускаются, словно цветок. Человек, что ведёт её, столь мал и худ, будто они ровесники, но весь сморщен, сгорблен и сер, как пепел. Он стискивает ей руку крепко, почти до боли, но она молчит: нельзя жаловаться, нельзя показывать свою слабость — так любит повторять папа. Вернее, отец — Рин утверждает, что, хотя он и не придаёт этому значения, родителя можно называть только отцом, и неодобрительно зыркает на маму, когда та именует его иначе. Ещё очень рано, совсем темно. Ей хочется спать, она не понимает, зачем её разбудили и заставили идти с этим страшным человеком, но какая разница? Дома отец что-то говорил; она спросонья не вслушивалась, хотя улыбалась и кивала, как обычно. В любом случае вряд ли это будет продолжаться долго. Она невнимательно смотрит по сторонам, вообще не смотрит. Думает о чём-то, а о чём — не сможет объяснить, даже если её спросят спустя минуту. Отец всегда осуждающе качает головой на эту рассеянность, сестра злится, когда замечает, что она «опять ловит ворон». Рин едва ли не всё время проводит вместе с ним: они постоянно что-то обсуждают, сестра задаёт вопросы, отец рассказывает. Мама, напротив, неизменно ровно, мягко улыбается, почти не говорит, и только иногда уголки губ у неё тянутся книзу, а между бровей пробегает тоненькая морщинка. В основном это бывает из-за Рин, значительно реже — из-за отца. В последнее время такое выражение — а ещё какое-то другое, глубоко-печальное, не столько в лице, сколько в голосе и во всех движениях — она, несмотря на свою обычную невнимательность, чувствует в маме всё чаще, хотя та и стала с ней как будто ласковее, чем обычно. Отец же теперь отчего-то держится отстранённо и снисходительно — ей словно позволено делать всё что хочется. Из-за этой перемены сестра очень недовольна: к ней всегда относились более требовательно, но сейчас это стало заметно как никогда. Бледный и, как ей показалось, очень большой сад они проходят быстро. Крашеные ступени крыльца слишком высоки, она спотыкается, и человек сжимает ей руку так сильно, что в глазах темнеет. И всё-таки она падает. — Хорошее начало, нечего сказать. Ну что ж, добро пожаловать, — скрипуче произносит старик, помогая ей встать. Вообще он мало говорит. Даже потом, в сыром, затхлом подвале со склизкими стенами и полом, не издаёт практически ни единого звука. Всё по-деловому, буднично, обыденно — наверное, ад всегда начинается именно так. Она не замечает, как начинает плакать, умолять его, целовать руки этого шевелящегося зловонного полутрупа — только бы он пощадил её, только бы отпустил, только бы перестал! Но просить бессмысленно, сопротивляться — ещё бессмысленнее, а пытаться понять назначение неуловимо-мерзких, болезненных, страшных действий слишком тяжело и жутко. Нет, то был ещё не ад. Тогда её мучитель по крайней мере напоминал человека; она хотя бы могла предполагать, что в нём есть что-то человеческое, могла хотя бы надеяться, хотя бы вообразить себе это. Теперь нет времени, нет мира, нет никого, нет её самой. Она лежит в бесформенной бесконечной могиле, и её тело едят черви. Она мертва, но душа почему-то застряла здесь. Нет, не душа, души тоже уже нет. Просто глаза почему-то всё ещё видят черноту потолка, нос ощущает сладковатый гнилостный смрад, тот же вкус, смешанный со вкусом крови и чем-то жирным, плотным, студенистым лежит на языке; уши слышат жадное приглушённое стрекотание, кожа и все внутренности чувствуют влажный холод слизи, щекочущее, обжигающее прикосновение миллионов мелких тонких насекомьих ножек, а каждая клеточка содрогается, когда сжимаются и разжимаются тысячи крошечных челюстей и откормленные, неповоротливые, упитанные черви ползут всё дальше и дальше, сбиваются в стаи, пристраиваются к венам, вгрызаются в мясо и сами становятся её плотью и кровью. Она выходит на свет. Она двигается, ест, пьёт, спит, говорит, ощущает боль, плачет, иногда даже улыбается. Вокруг неё люди, которых она называет семьёй. Человек, называемый дядей, к ней добр, можно сказать, что он по мере сил балует племянницу. Называемый братом сначала тоже был добр, потом стал будто нарочно избегать её, теперь же с каждым днём ведёт себя всё грубее. Называемый дедушкой только маска, и маска сбрасывается только перед ней. Порой она встречает на улицей тех, кого когда-то знала. Всё это не имеет значения, ведь её больше нет. Она — пустота, что прикидывается живым существом. Она — ад, что всегда рядом с людьми, но по дикому капризу мироздания остаётся ими незамеченным. Она — могила, и в ней копошатся черви.

***

Райдер почувствовала, как на мгновение увлажнились сухие глаза, и сразу же обжигающие колючие льдинки схватили уголки век. Под маской в кромешной, только ей принадлежащей тьме продолжали зыбким маревом плыть образы, но теперь они были свои, послушные, знакомые. Она могла в любой момент остановить их ход, но вспоминала, и вспоминала, и вспоминала — и тяжёлая, холодная злость сочилась в её и без того переполненное ядом сердце. Едва начав выцветать, страницы памяти вновь обретали краски. Она явилась из небытия и ещё до того, как мир вокруг приобрёл очертания, знала, зачем ответила на зов. Ей было безразлично, кому, где и как служить. Имело значение только одно — её желание могло быть исполнено. Нет, не её, ради себя одной она никогда не пошевелила бы и пальцем: воля множества, чего-то громадного и высшего, воля непостижимого и прекрасного вела Слугу Райдер. Если справедливости нет ни на земле, ни в небесах, если Фемида отошла от дел и в праздности коротает вечную жизнь на Олимпе — тогда она сама добудет справедливость и отдаст людям, как Прометей отдал им огонь. И пусть тогда эта новая, взятая из чистейшего источника справедливость покарает также её саму — она примет свою участь со слезами благодарности и улыбкой на устах. Но пока ей нужно обратить душу в камень и идти к цели, отбросив чувства и законы, чтобы в конце концов совершить великую, святую месть во имя всех угнетённых, обиженных, притесняемых без вины, которые когда-либо жили и страдали. Путь начался. Запах свежей крови на секунду опьянил Слугу. Райдер шагнула за линию круга призыва. Её окружали зловоние, разложение, грязь и, по всей вероятности, мрак. Она была лишена возможности видеть, но способность с величайшей точностью улавливать звуки, запахи, а главное, многочисленные потоки энергии живых и неживых существ заменяли ей глаза. Рядом стоял щуплый невысокий юноша, почти мальчишка — тот, кто взывал к Граалю. Чуть поодаль — сморщенный трухлявый старик, ощущавшийся даже не как нечто целое, а как множество мелких кое-как сцепленных между собой частей. И совсем близко, также в кровавом круге, на холодном, нечистом и скользком полу, поджав под себя ноги и низко опустив голову, сидела обнажённая девушка. Ни тогда, ни после Райдер не перекинулась с ней ни единым словом. Она даже не знала, как её зовут. Она знала только — и знала с первой секунды, —что эта девушка мучается, что каждая минута её жизни наполнена ужасом и отчаянием, а радости мимолётны, уродливы, болезненны. Она знала, что перед ней существо, терпящее все мыслимые бедствия и несправедливости, и что те, кто виновен в его горе, отдают приказания ей, Райдер. Знала она и то, что в действительности должна повиноваться совсем не тому, кому повинуется теперь, а как раз этому несчастному, забитому созданию. Но Райдер смиряла праведный гнев, едва тот начинал подниматься в душе: она не имела права отступиться от своего пути, пусть даже для того, чтобы покарать тех, кто угнетает беззащитных. Придёт час — и мальчишка, самодовольно помыкающий ей, и старик, скрывающийся ныне в тени, получат своё вместе с остальными, миллионами негодяев, убийц и предателей. Сейчас же в их руках власть. Отомстив за одно погибшее существо, она оставит неотмщёнными множество других. Покориться проще и надёжнее. Райдер покорилась. Но с первой же секунды она чувствовала неразрывную, глубокую, нестираемую, словно шрам, связь с девушкой, сидевшей на холодном и грязном полу в ту судьбоносную ночь. И чувства девушки, её страх, боль, отчаяние как семена падали в душу Райдер, а затем находя в ней созвучие, пускали корни, переплетаясь с собственными, ещё яркими воспоминаниями. И страдания девушки становились её страданиями. Райдер навострила уши. Против обыкновения, она была не на крыше, а расположилась у самого входа в Храм, откуда приближались тихие осторожные шаги и слышался шелест ткани. Ей не составило труда понять, кто идёт. Впереди на лестнице стоял Ассасин — должно быть, дело касалось его. Однако шаги замерли у неё за спиной... Кастер невольно остановилась, словно бы её ждала схватка с чудовищем. Наружность Райдер, то, как застыла она в тени своих тяжёлых волос, опустив голову и безвольно вытянув длинные руки, неживое выражение наполовину скрытого лица — всё это внушало смутную тревогу. Впрочем, собственное малодушие сразу же показалось ей смешным, и одновременно с этим внутри шевельнулась гордость: пожалуй, кто угодно другой на её месте действительно имел бы основания боятся. — Хайре, — льстивым голосом произнесла Кастер, приветливо улыбаясь и чуть придерживая капюшон, так чтобы видны были глаза, — Здравствуй. — Хайре, — бесстрастно ответила Райдер; она не двинула и пальцем, но словно бы скрытое внутреннее напряжение, какой-то немой вопрос таился теперь во всей её позе. — Сегодня ты спасла меня. Нет ничего хуже неблагодарности, а потому позволь, я предложу тебе разделить со мной мою скромную трапезу, — она щёлкнула пальцами, и в руках у неё появился заранее приготовленный серебряный поднос с вином, водой, белым сыром и лепёшками, — Всё это — плоды нового века, но уверяю, и в них есть много прелести. Пока вино — это вино, а хлеб — это хлеб, боги могут как угодно вертеть мироздание и ставить его с ног на голову, однако оно всё-таки в конце концов опять придёт к равновесию. — Благодарю. Я с радостью приму твоё предложение, — Слуга учтиво, но холодно кивнула. — Идём же, — Кастер стрельнула взглядом в спину Ассасину и, когда Райдер вместе с ней оказалась внутри Храма, многозначительно спросила: — Твой Мастер ещё спит? — Быть может. — Спит. Так же как и мой, — убеждённо произнесла она, — Столь утомительный день... Было бы жестоко тревожить их сейчас. Тут очень тонкие стены, так что, боюсь, даже если мы пройдём в какую-нибудь из келий, нас будет слышно во всех. Бедный мальчик, твой Мастер, мне кажется, весьма чуток и непременно проснётся... Не расположиться ли нам лучше тут? Я думаю, здешние боги не рассердятся на наш маленький праздник. — Я не против. Они находились в самом сердце святилища. Слабый лунный свет сочился меж деревянных колонн. Кастер прошептала что-то, и с её тонких пальцев сорвалось несколько жарких огоньков, которые, словно шмели, разлетевшись в разные стороны, подожгли многочисленные свечи у дверей и перед алтарём. Золочёный Будда зарумянился. Бледная кривая тень пробежала по стене рядом. Кастер заметила это и едва заметно вздрогнула. Она поставила поднос на ковёр, жестом предложила своей спутнице сесть, села сама, подломив под себя ноги и как бы невзначай скинув плащ, затем разлила вино по чашам, разбавив водой. — За нашу победу! Райдер молча подняла сосуд и пригубила питьё. Кастер осушила свой до дна, изящным жестом отправила в рот кусочек сыра и с непринуждённой улыбкой вымолвила: — Противник попался достойный. Не правда ли, судьба распорядилась мудро, столкнув его именно с нами? — Он был грозой чудовищ. — Ты догадлива, — она хитро прищурилась, продолжая улыбаться, — Что ж, пусть так. При жизни сей доблестный муж сделал своё дело, теперь же ему не с кем было бороться, а потому, право слово, он поступил хорошо, проиграв нам. Выпьем же за то, чтобы вечное солнце светило ему на Островах блаженных. Налив ещё вина с водой и взяв небольшой ломоть хлеба, Кастер с напускной грустью в голосе заметила: — Ты мало пьёшь и совсем не ешь. Угощение тебе не по сердцу? — Напротив. Но пища не нужна нам. — Я знаю. Но ведь она и не вредит, а значит, незачем отказывать себе в удовольствии наслаждаться её вкусом. — Я здесь не ради удовольствий. — Вот как? — Кастер повела узкими бровями, — А по-моему, если уж нам вновь дана возможность радоваться яствам, и красоте природы, и всем благам, доступным живым, то ограничивать себя стоит лишь настолько, насколько временное ограничение позволит продлить наслаждение. — Каждому своё, — без выражения проговорила Райдер, чуть пожав плечами. — Не поспоришь. Мне стоило бы поучиться твоему чувству меры — и в делах, и в речах. Веришь ли, — она усмехнулась, опустив взгляд и придав лицу смущённое выражение, — я часто досадую на себя за собственную болтливость — ну, думаю, пропаду когда-нибудь из-за своего же длинного языка. И ничего не могу поделать! Победи самого себя — и победишь весь мир, верно? Кто же это сказал? Кто-то из лириков, кажется. Грааль дал нам такой ворох новых сведений, что я до сих пор не могу в нём разобраться. Всё вверх дном!.. И потом меня вечно выдают глаза — потому-то я и скрываюсь под плащом. Клянусь Зевсом, я завидую твоей невозмутимости... Скажи, ты правда ничуть не удивилась, когда я обратилась к тебе на родном языке? — Я знала, что ты эллинка. — Откуда же? — искренне изумилась Кастер. — «Да поможет нам Геката». — Ах вот оно что! — с тихим мелодичным смехом воскликнула она, — Я не подумала об этом. Но ты ошиблась: я родилась не в Элладе да так и осталась там чужой, хотя, видят боги, всем сердцем желала бы, чтобы вышло иначе. Пожалуй, грустнее моего лишь жребий той, что стала чужестранкой в собственном отечестве. — Видят боги, — повторила Райдер, и жестокая улыбка мелькнула у неё на губах. — Впрочем, последнее я могу сказать и про себя... — Кастер быстро слизнула с гибкого пальца ещё один кусочек сыра, придвинулась к собеседнице почти вплотную и, как бы невзначай положив подбородок ей на плечо, спросила: — А что, не правда ли, ты видишь больше иных богов даже сквозь эту повязку? Или, быть может, благодаря повязке, м? — Благодаря ей не вижу подлостей — тем и счастлива, — чуть глуше обычного ответила та; тело её было напряжено, как перед битвой. — Кажется, ты вытерпела много страданий — и от людей, и от богов, — она осторожно дотронулась до шеи Райдер и слегка сдвинула наверх грубый ремень, обнажив бледный розоватый шрам, — Не больно? Это же из-за него рана затягивается вновь и вновь? — Именно. — Любопытно... — Кастер легко взяла её голову в ладони и мягко придвинула к себе, так что их лица были теперь точь-в-точь друг напротив друга, — Какой причудливый рисунок, — она провела едва заметно трепещущими пальцами по лбу над повязкой; белоснежную кожу здесь разрезала резко изогнутая багровая линия, — Печать? — Лучше тебе не знать. — Правда? Кастер на мгновение опустила ресницы, сделала глубокий вдох... и широко разомкнула веки, рывком сдвинув маску Райдер вверх. Бездушный, неестественно-светлый, ядовито-холодный взгляд впился ей в глаза, приковал к себе, рассыпался по жилам колючими льдинками, смешавшись с кипящим чувством опасности и дурманящим — упоения собственной силой. Она стояла на краю пропасти, делала это со скрытым небрежным достоинством, удерживалась над бездной колоссальным, но вполне доступным лично ей усилием. Чудовищное пламя, готовое в любой момент поглотить Кастер, лишь беспомощно лизало её ладони. Две женщины, положив друг другу руки на плечи, молча сидели, окружённые плотным мраком, который тусклый красноватый свет свечей заставлял казаться ещё более густым. — Ты, должно быть, не видела здешнее озеро? — проговорила наконец Кастер, отводя взор и вновь закутываясь в плащ, — Оно весьма красиво. — То, что за Храмом? — Нет, другое. Под этим холмом есть пещера, а в глубине её — прекрасное подземное озеро. Я думаю, тебе будет приятно взглянуть. — Сейчас? — О, я могу это устроить очень быстро! — Кастер ослепительно улыбнулась, — Но сперва... — она плеснула ещё вина и совсем немного воды в оба сосуда, — За наших Мастеров! Было бы непростительно забыть про них, пусть они и не празднуют вместе с нами. Райдер выпила — на сей раз до дна. Кастер поставила пустой сосуд на поднос, поднялась на ноги, распахнула полы плаща, приблизилась к ней со спины, нагнулась и, обняв за плечи, покрыла тёмной тканью. — Трофа. В то же мгновение обе они оказались в новом, сыром прозрачном и каменистом мраке. Бархатные от мха своды пещеры едва можно было различить, как и тёмную воду, покоившуюся у ног внезапных гостей и уходившую куда-то вглубь, в узкий пролом в камне. Райдер высвободилась из объятий. Она надвинула маску на глаза. — За Мастера ты выпила весьма охотно, — промолвила Кастер, — Почитаешь его, должно быть? — Так же, как и ты своего. — Своего? Откровенно говоря... у меня ведь нет Мастера. Тебе ли не знать, что обычный человек не способен исполнять такие обязанности. Тяжело самостоятельно поддерживать собственное существование, но, согласись, это достойная плата за то, чтобы быть рядом с тем, кто хорошо с тобой ладит, а не считает, что ты его рабыня только потому, что лишь благодаря ему можешь находиться в этом мире. — А тот, кто призвал тебя... так относился к тебе? — О, — Кастер тихо усмехнулась, — ненавидел меня сильнее, чем многие враги. Я бы решила, что он завидует моим способностям к магии, но для этого мой так называемый господин слишком недооценивал их. Он презирал ту, без чьей помощи не мог получить желаемое, за её прошлое и в то же время не извлёк из этого прошлого никакого урока, забыв, как «бессовестная ведьма» умеет платить за обиды. Впрочем... — она говорила как бы про себя и аккуратно ступала по камням; затем, приблизившись к кромке озера, приподняла подол и попробовала ногой холодную воду, — Впрочем, справиться с ним было, пожалуй, сложнее, чем с простым смертным. Но всё равно нынешние маги просто до омерзения самоуверенны и неумелы... Или, может, они нарочно обманывают нас? — Обманывают? — Райдер, стоявшая в отдалении за спиной своей спутницы, насторожилась. — Да... У меня была возможность изучить то, что мы зовём Граалем и за что сражаемся. Тебе ведь известно, каким образом выполняется желание победителя? — Чудом, — в её голосе мелькнула невесёлая ирония. — Чудом. Но времена, когда чудеса совершались просто так, давно миновали, если вообще были. Раньше чудо всего лишь меньше стоило, но чародеи всегда знали его истинную цену. Чудо Грааля же очень простое: он вновь даёт жизнь великим героям прошлого, а затем, когда те погибают уже здесь, забирает их энергию. Энергии семи душ современным магам как раз достаточно для того, чтобы исполнить одно желание, именно поэтому нас и обрекли резать друг друга без всякого сострадания. — Семи душ?.. В воду глухо упала капля. Кастер осторожно, слегка неуверенной из-за тьмы походкой подошла к Райдер и, взяв её за руку, мягко развернула к озеру. — Здесь очень красиво, но это не главное. Ты, я думаю, мало полагаешься на зрение и в гораздо большей степени — на остальные чувства. Не можешь ли ты сказать мне что-нибудь особенное об этом месте? — Здесь сходятся все лей-линии города. — Верно. Поэтому Граалю легче всего воплотиться именно тут. Вообрази себе: прекрасная золотая чаша медленно раздвигает ледяные волны, рассеивает мрак и плывёт в руки победителей, омывая их сладким неземным вином — вином, в котором богатство, и слава, и любовь, и блаженство. И весь этот багряный нектар был плотью и кровью поверженных врагов... Достойное завершение для достойной битвы. С помощью знаний Эпохи Богов, знаний нашей эпохи, можно значительно приблизить его. Если сейчас пожертвовать ещё одну душу, достаточно могущественную, и притом найти что-то или кого-то, чья природа позволит принять в себя Грааль и в конце концов стать им, тогда... — Ты в состоянии сделать это? — прервала её Райдер. — Тише, — мягко проговорила Кастер, — Прошу, выслушай меня до конца. Надо же, а ты не так невозмутима, как мне сперва показалось... Что ж, может, это и к лучшему. Да и вряд ли бы на зов Грааля откликнулся тот, кто бесстрастен, как камень... Вижу-вижу, тебе не терпится узнать все подробности. Итак, ты, конечно же, знаешь Сейбер? — Знаю как противника. — Очень хорошо. Но меня она интересует с несколько другой стороны. Ты не обратила внимания на то, что наша отважная мечница никогда не принимает форму духа и, сверх того, носит современную одежду? Довольно странная прихоть. Мне тоже весьма по нраву нынешние платья, но теперь не время красоваться. Я думаю, Сейбер тоже это понимает, а значит, поступает так с какой-то целью или, что более вероятно, поскольку я не вижу никакой выгоды в подобном поведении, из-за того, что всего-навсего не может иначе. Попросту говоря, она не способна перейти в призрачную форму. Из этого следует, что её строение заметно отличается от нашего, она куда больше принадлежит этому миру, чем мы. Я надеюсь, отдав Граалю душу Сейбер, сделать из тела его сосуд. — Ты уверена, что сможешь? — Насчёт сосуда — нет. Но тогда я найду другой, об этом не беспокойся. Что же касается самой Сейбер, то, получив столь сильную Слугу, Грааль будет полон настолько, что истинно умелому магу не составит труда выполнить два желания — своё и того, кто поможет ему. Честно сказать, — Кастер понизила голос, крепко сомкнув пальцы на плече Райдер, и приблизила губы к её уху, — я не склонна считать, что второе желание будет загадывать ни на что не годный мальчишка. — А как же Ассасин и... тот человек, которого ты называешь своим Мастером? — Ассасин ничего не хочет. Спроси его — и ты убедишься, что это так. Воля же человека совпадает с моей. Мало кто может похвастаться таким единодушием даже со своим настоящим Мастером, не так ли? Райдер ничего не ответила. — Я подумаю над тем, что ты сейчас сказала, — проговорила она и, отстранившись, твёрдым шагом пошла прочь от озера. — Не хочешь вернуться тем же способом? — спросила Кастер, — Тут довольно сложный проход. — Благодарю. Я найду дорогу. — Будь осторожна! Ответом ей был лишь звук удалявшихся шагов. Она подождала, пока он совсем не стих, а затем растворилась во тьме, чтобы вновь появиться перед статуей Будды, где на полу стоял поднос с остатками угощения. Свечи ещё не догорели. Кастер сделала резкий, словно бы раздражённый жест ладонью. Мгновенно налетевший и стихший ветер потушил их. Она задумчиво скрестила руки. «Весьма осмотрительна... Хитра, пожалуй. Стоило ли открывать собственную личность? Скорее всего она поняла, кто я. Да, наверняка поняла. Впрочем, кому-кому, а ей нет пока оснований не верить мне. Мы с ней пострадали почти от одного и того же, мы обе были изгоями, отвергнутыми, а такие люди чувствуют свою общность как никто другой. Я поступила правильно... Так она увидела, что я не таюсь от неё, а значит, будет больше доверять. Всё-таки надо держать с ней ухо востро. А впрочем... куда ей до меня!» Повинуясь внезапному порыву, Кастер схватила с пола сосуд, наполнила его до краёв вином — по-варварски, не разбавляя — и, обворожительно улыбнувшись побледневшей в темноте статуе, залпом осушила его. Она бросила пустой кубок на пол и неожиданно для самой себя звонко расхохоталась.

***

Ветер свистел где-то у шпиля, глухо завывал снаружи, колючими пальцами проникал в щели старой церкви. Внутри царил могильный холод; ни свечи, ни электричество не нарушали мрака. Час был поздний, однако Кирей не спешил идти к себе. Неестественно выпрямившись, он сидел на одной из скамей и неподвижно держал чётки. Черты его ничего не выражали, а лицо напоминало маску ещё более обычного. Посторонний наблюдатель скорее бы принял его за восковую фигуру, а то и за покойника, по чьей-то дикой воле оставленного здесь без погребения, чем за дышащего и чувствующего человека. Но живая беспокойная мысль беспрестанно шевелилась в его мозгу, билась отчаяннее, чем когда-либо билось молчавшее теперь сердце, ворочалась тёмным игольчатым чудовищем, с которым он давно свыкся, хотя и не смог приручить. Дверь протяжно всхлипнула, но Кирей не сразу заметил, что кто-то вошёл. Наконец он обернулся. На пороге, сильно дрожа, ломая пальцы и периодически прижимая к груди нервные руки, стояла девушка. В темноте как следует разглядеть её лицо было невозможно; Кирей отметил лишь нездоровый блеск чрезвычайно подвижных глаз, а также то, что одежда на ней совсем не соответствовала погоде: несмотря на пронизывающий холод, на нежданной гостье было лишь лёгкое и длинное, в пол, платье белого цвета, делавшее её похожей на привидение. — Здравствуй, дочь моя, — сказал он, быстро, но без суетливости приближаясь к девушке, — Что привело тебя в эту бедную обитель в такое время? Она совершила судорожное движение, словно порываясь уйти, но не то поборола себя, не то решила, что сбежать теперь ещё страшнее, чем остаться. Низко опустив голову, гостья едва различимо ответила: — Простите... Я... я, наверное, не вовремя. Я впервые здесь... даже не крещена... никогда никому не молилась. Мне, может, не стоило... Просто... Просто я не знаю, что мне делать... — Не беспокойся, — Кирей кивнул и, чуть тронув её за плечо, жестом предложил пройти дальше, — Мой долг всегда помогать страждущим, даже если они не входят в лоно Святой Церкви, — он усадил трепетавшую девушку на скамью и сам сел рядом, — Исповедовать тебя я не имею права, но просто поговорить — вполне. Впрочем, что же это я? Тут совсем не топлено, а ты, должно быть, ещё на улице продрогла? Подожди немного, я могу принести сверху что-нибудь тёплое. Зажжём свет? Хочешь, налью чаю? Кирей поднялся было со своего места, но гостья удержала его, умоляюще схватив за руку. — Ах, нет, нет!.. Ничего, ничего... Мне теперь ничего не нужно. Со мной произошло... происходит что-то ужасное. Я не человек... Я чудовище, я демон, я сам сатана или как вы его называете! Я оскверняю всё, к чему прикасаюсь... Не хочу даже знать, кто я! Все мои мысли, все чувства, все желания... столько боли, страданий и разрушений, сколько не вместило б и четыре ада! Их нет, потому что их никто не видит... Они скрыты во мне. Я сдерживала их столько времени, я так старалась не замечать, я почти убедила себя, что они не существуют... Если бы я поверила в это, их бы и правда не было. Но я не могу верить... Я люблю этот ад. Ах, как я о нём мечтала!.. Никто не знал... Всегда, всегда... И сейчас, и в эту минуту... Сейчас особенно. Мне надо умереть... или уснуть навечно... Иначе, иначе... — здесь её болезненный шёпот прервался; она ищуще, но в то же время рассеянно взглянула на Кирея. — Так значит, ты хочешь убежать? — раздумчиво проговорил тот. — Мне всё равно... Пусть так. — Убежать от самой себя... Или лгать? Лгать себе и другим, представляя из себя не то, что ты есть на самом деле? — Я делала это всю жизнь. И больше не могу! Но я хотела бы, как я хотела бы... — Найти в себе силы лгать дальше? Но зачем? Истинное положение вещей не зависит от твоего отношения к ним, ровно как и от твоих желаний. Можно назвать чёрное белым, можно даже покрыть чёрный предмет краской, так что его легко будет принять за белый, но на самом деле он всё равно останется тем же самым. Так стоит ли пытаться изменить природу вещей? Кто мы такие, чтобы пытаться совершить это, — мы, слабые и неразумные люди? Не лучше ли следовать своей природе, какой бы она ни была? Быть может, именно расколотый кирпич, расположенный в нужном месте, обеспечивает прочность и гармоничность совершенного мирового здания? — Но я не могу, не могу!.. — Это ведь очень трудно — быть злодеем, — тихо продолжал Кирей, медленно перебирая чётки, — Тебе не кажется? Герой или подвижник бесконечно счастлив, какие бы лишения ни терпел. Даже если в него бросают камни, гонят его и распинают, а подвиг остаётся забытым или непризнанным и при жизни, и после смерти, всё равно он живёт и умирает с тем высшим, трудно объяснимым чувством, что его дело правое, что оно угодно мирозданию, или человечеству вообще, или Господу — кто во что верит... Вернее, как предпочитает называть. Это ощущение искупает всё. Злодей же либо слеп, либо постоянно видит перед собой ту бездну, к которой неумолимо приближается, но отдалить её он не способен — чаще всего из-за слабости, потому что находится в рабстве у собственных несовершенств. Но есть и другой путь — странный, быть может, безумный. Когда человек достаточно силён, чтобы приручить и побороть свои пороки, но сознательно этого не делает, полагая, что смысл его бытия именно в том, чтобы быть порочным, отвергнутым если не людьми, то небесами; что, в конце концов, небесам нужен кто-то, кого они отвергнут. Что сказала бы ты о таком человеке? — Ах боже мой!.. — простонала гостья, вскочив и вцепившись себе в волосы. Звук её шагов гулко прокатился по церкви. Девушка со странной лёгкостью распахнула тяжёлую дверь и выбежала вон. Кирей даже не проводил её взглядом. «Вряд ли она поняла хоть что-то... Впрочем, кто знает?» — сказал он себе и вновь погрузился в извечную задумчивость; смутное предчувствие говорило ему, что времени на размышления осталось мало.