Судьба/Конец

Синдзи ввалился домой затемно. В Храме Рюдо, в одной из тесных келий, он проспал тяжёлым беспокойным сном до глубокой ночи, ушёл оттуда, никого по дороге не встретив и даже забыв про свою Слугу, затем потащился через весь неосвещённый пустынный город к себе. На улице было ещё терпимо. Временами он совсем не помнил о случившемся, шёл да и шёл, а ветер трепал его, как оторвавшийся чахлый листок, и швырял в лицо дорожную пыль. Но теперь, запертый в собственном доме, откуда ему некуда и незачем было деться, Синдзи ощутил липкий, ни с чем не сравнимый и безысходный ужас. Хотелось бежать, но бежать не имело смыла. Он закрыл за собой дверь, и та показалось ему крышкой гроба. Синдзи опустился на пол прихожей и крепко сжал пульсировавшие виски. Чудовищные картины утреннего разрушения, причиной которого был он и только он, плыли у него перед глазами, возвращались вновь и вновь, обличали, мучали. Тогда Синдзи шёл и сжимал в закостеневших пальцах магический камень с колючими краями, и был неуязвим, и разум его заострился, и глаза видели всё, всё, всё — до мельчайших деталей. Он смотрел, он пялился на то, как, словно червяки, корчились на полу, в кабинетах, на лестницах живые люди, его приятели и знакомые. Он помнил, как очки одноклассника проваливались в кровавую трясину, что с каждой секундой всё меньше походила на лицо. Он помнил также двух девушек (одна из них, высокая и рыжая, любила его — Синдзи знал, знал!..), те хватались друг за друга и за стены, а тонкие пальцы их липли к штукатурке, становились клейкими и податливыми, будто тесто, и другая — не та, не рыжая — поначалу пыталась разваливавшимися руками оттереть с юбки собственную кровь и горячее мясо. Потом они сцепились, перемешались, стали одним грязно-бурым комком, а затем и вовсе огромной зловонной лужей. Эта кровавая грязь расползалась, была на стенах, развязно и медленно стекала по окнам, под конец капала даже с потолка. Распадавшиеся, плавившиеся, словно гигантские восковые свечки, люди стремились к выходу, всем телом бились в стену, потеряв зрение и надеясь хотя бы ощупью найти выход. Улизнуть не мог ни один: не позволял магический барьер. Никто не знал этого, кроме него. Не знала и Фуджимура. Она металась, как загнанный зверь, от одного ученика к другому, волокла ещё живых к дверям, пыталась выбросить тела из окна, чтобы хоть так спасти. И когда Синдзи стоял над ней, уже оплывшей, со слипшимся в одно неразличимое месиво лицом, слепой и едва способной ползти, она протянула свою почти жидкую руку, на которой чудом ещё сохранились пальцы, схватила его за ногу и попыталась тащить («в сторону двери! О дьявол, в сторону двери!..»). И всесильная владычица этого храма крови ходила вслед за Синдзи — безмолвная, бесстрастная, бессердечная. «О, чёрт бы её побрал! Ей всё равно, ей раздери их всех дьявол, было всё равно! Она сказала, что этот камень — её слеза. Какое враньё, какое, мать его, враньё!.. Нет, эта тварь не может плакать... Я знал, что будет так, но... не так! Знать — одно, а видеть совсем другое. Этого нельзя было избежать, об этом нужно забыть, нужно заставить себя... О чёрт! Нет, я не жалею, это слабость, долбанная инстинктивная человеческая, чтоб её, слабость. Раскаяние! Раскаиваются только ничтожества... В задницу себе засунь своё раскаяние, идиот! Чёртова прорва расплавленных изувеченных тел, чёртову прорву лет там будет лишь гиблое место... Какого дьявола меня это волнует?! Это ступенька, маленькая и ничтожная ступенька — самое начало пути. Быть магом значит сеять смерть и самому всё время ходить с ней за спиной — это аксиома. К этому надо привыкнуть, если хочешь хоть чего-то добиться, если не желаешь прожить всю жизнь жалким червём... Червём! — он уронил голову на грудь и болезненно захохотал, — Она даже ничего не видела... У неё маска, а под маской — смерть, концентрированная, жуткая, уродливая... Что за чёрт! Грёбанное зеркало Персея призвало не его, а эту дрянь — Медузу Горгону. Ну как же... “Душа героя подобна душе призывающего”, — не так ли, дорогой дед? Так вот какая у тебя душа, милая сестрица! Конечно, ты-то осталась чистенькой, ты не была там, не ходила по трупам... Чёртова кукла!» Неизвестно, сколько времени варился бы он в таких мыслях и до чего бы в итоге додумался, если бы дверь отворилась позже и Сакура вернулась домой в какую-нибудь иную минуту. Но теперь, едва увидев её на пороге в длинном целомудренно-белом платье, дрожащую и, как показалось ему, с притворным выражением невинного испуга на лице, Синдзи озверел. — А, пришла, потаскуха! Пришла, воротилась!.. У-у, сука! Он не понимал, что делал и что говорил, по-настоящему ли всё было или нет. Дикая, ослепляющая ярость владела им безраздельно. Синдзи колотил Сакуру бессмысленно, с остервенением, без всякого удержу. Он не понимал даже, куда именно наносил удары: хотелось только убить её, уничтожить и вместе с тем — причинить как можно больше боли. Собственные усилия казались ему нелепым, беспомощным барахтаньем: ей было мало, мало!.. Пальцы сами собой расстегнули ремень. — Ну давай же, кричи, пусть соседи сбегутся! Пусть, пусть все видят! Кричи, чего ж ты молчишь — покажи им, какой я урод, а ты святая! Синдзи толкался грубо, судорожно. Сакура не сопротивлялась, лишь тихо стонала, зажмурившись и прикусив губу — не от стыда, от боли. Лицо её было почти спокойно; только щёки слегка покраснели да брови изломились над переносицей. «Ничего, плевать! Зато это она, живая, настоящая и ничего не может мне сделать, и нет на ней этой жуткой маски...» Всё кончилось очень быстро. Выбившись из сил, Синдзи нетвёрдо встал на ноги. Сакура приподнялась на локтях. Их взгляды встретились. Он с размаху ударил её по щеке, отшатнулся, как от призрака, и выбежал в кухню. Некоторое время Сакура бесцельно и тупо глядела в захлопнувшуюся дверь. Затем поднялась и, спотыкаясь, хватаясь за стены и перила, побрела наверх, в свою комнату. Изодранное, замаранное кровью и семенем платье висело на ней клочьями. Она сжала в саднивших руках рваный подол и зарыдала, съёжилась на полу, утирая грязной тканью распухшее от побоев лицо. Это платье она купила совсем недавно, в конце декабря, и ещё ни разу не надевала. Вообще-то Сакура редко покупала себе вещи, но в то время думала, что будет отмечать Новый год вместе с семпаем, а потому решила нарядиться во что-то особенное. К нему её тогда не пустили не только в новогоднюю ночь, но и в канун праздника, и на следующий день, поэтому платье так и осталось пылиться в шкафу. Высокая тёмная фигура отделилась от неосвещённого угла комнаты. Сакура узнала Райдер, вздрогнула и, подавшись назад, лопатками наткнулась на стену. Слуга приблизилась, наклонилась, провела рукой по её растрёпанным лиловым волосам, быстро приложилась холодными губами к пылавшему лбу и вышла. Синдзи налил себе воды, расплескав её едва ли не больше, чем в итоге вошло в стакан. Тот ходил в руках ходуном, стучал о зубы; питьё не шло в горло. «Пропадом... Пропади всё пропадом», — только это и звучало теперь в его голове. На него навалилось тягучее, неотвязное отвращение к самому себе, ко всем людям, когда-либо жившим на земле, к целому миру. Синдзи не заметил, что был теперь не один. Стакан треснул в ладони, раздавленный изнутри жгучей глыбой льда. Осколки вонзились в кожу. Кровь потекла по пальцам и тут же застыла. Остановились и дрожавшие руки. Синдзи медленно, обречённо поднимал взгляд. Он уже ничего не понимал, но чувствовал, что неминуемо погибнет, однако не мог противиться внезапному губительному стремлению, в котором не было ни любопытства, ни самоотверженности, ни бесстрашия. Мраморные плечи, шея, подбородок, губы, нос... Вот они! Ядовитые, обжигающие, ледяные — адская раскалённая лава и смертельный холод. Синдзи захлебнулся. Он не мог ни вдохнуть, ни даже двинуть глазами. Два живых камня приковали его к себе навсегда, и навечно стал он теперь пленником той скалистой и тёмной страны, откуда никому нет возврата. Райдер ударила по закостенелому столбу, ещё минуту назад дышавшему, и тот рассыпался в прах. Сакура стояла, прислонившись боком к дверному косяку. Ноги у неё подкашивались, в глазах мельтешило, и от этого вся сцена представлялась ещё удивительнее, волшебнее, прекраснее. Пьянящая, свирепая, невиданная радость клокотала в душе. На мгновение она опомнилась, и ужас от осознания чудовищности своего чувства, потряс всё её существо. Сакура не могла больше этого выносить. Райдер обернулась к ней и тут же вынуждена была подхватить своего истинного Мастера, иначе бы та разбила голову о плитку кухни. Спустя четверть часа Райдер вновь стояла перед статуей Будды, и Кастер довольно улыбнулась, увидев у неё на руках незнакомую девушку, закутанную в белую простыню. — Расскажешь обо всём позже, — проговорила она, внимательно разглядывая обеих из-под плаща, — Пока что келья мальчика — в вашем распоряжении. Полагаю, ему она больше не понадобится. В тот же час в покинутом доме Мато в полном мраке и не совсем понятно откуда появилось новое существо. Сморщенный сухой старик в ветхой одежде, опираясь на кривую подгнившую палку, проскользнул в кухню. Спрятанные в морщинах острые глаза обследовали там каждый угол. Маленькие и тощие старческие ноги ступили на рассеянную по полу сероватую пыль. — Детишки заигрались, — скрипуче пробормотал он, — Кажется, пора вмешаться. А Сакура спала и видела сны. Она видела людей, которые в страхе бежали от неё по ночным улицам, падали, кричали голосами, в которых не оставалось уже ничего человеческого. Видела совсем молодых женщин, детей и стариков, какой-то неведомой силой выволоченных на улицу, жалких, заплаканных. Она видела их, и все они, в какой-то другой момент, быть может, весёлые, умные и красивые, были теперь перед ней не более чем ничтожными зверьками, животными, насекомыми. И Сакура радовалась их мелкому ужасу, их забавным предсмертным гримасам, их судорогам, крови и выпущенным кишкам. Она шла и сеяла смерть, и смерть была её соратницей, сестрой и единственной, самой близкой подругой. В ту ночь Сакура улыбалась во сне, и даже сердце Райдер смягчалось рядом со спящей. В ту ночь Райдер видела только то, что было у неё перед глазами.