Судьба/Конец

Илиясфиль сидела на кровати и неотрывно глядела на фарфоровые часы, изображавшие русалку на камне, в который и был встроен циферблат. Стрелки показывали десять утра. Сквозь плотные бархатные шторы не проникал ни один луч света. На алой подушке белели вылезшие за ночь волосы. Всё тело болело, а тонкая шея, опоясанная уродливой, почти чёрной раной, посинела и опухла. Но физические страдания мало заботили Илиясфиль — за долгие годы она притерпелась к ним. Более всего её изводило ожидание. Вначале, сразу после пробуждения, ей было настолько невыносимо в замке, что она хотела ехать в город и скоротать время там, но быстро отвергла эту идею: ни риск, ни трата сил не были оправданны. «Ничего... Сейчас мне по крайней мере есть, чего ждать... Скоро всё решится: я или погибну или буду торжествовать так, как никто никогда не торжествовал. Терпи, Илия, терпи, вытерпела же ты как-то эти десять проклятых лет!» Осталось совсем немного, дальше всё зависело только от неё — эта мысль кружила Илиясфиль голову. Ожидание мучило, но оно было хорошо, намного лучше того, что уже довелось пережить, а довелось ей очень, слишком многое. Ей довелось самой уничтожить собственные розовые очки, медленно, безжалостно и методично отковыривая от них по кусочку, пока они совсем не искрошились в острую, жалящую стеклянную пыль. Слепая, жалкая, как побитая и скулящая собачонка, надежда на Кирицугу умерла в сильных мучениях, зато быстро: Илиясфиль была не по годам сообразительным ребёнком и сверх того имела непозволительно много времени на размышления. Отчаяние, безысходное, глубокое и ледяное, как могила, стало её вечным спутником, оно текло в её больных жилах, засыпало и просыпалось с ней. Новый, ужасный смысл сам собой отыскивался в словах Кирицугу и даже самых незначительных его действиях, а оттого всё, что раньше казалось Илиясфиль самым светлым и прекрасным, постепенно обращалось в свою уродливую противоположность. Её ненависть к отцу была безгранична, и многогранна, и неиссякаема — намного мощнее и сложнее того чувства, которое много позже пытался вызвать в ней Ахт — после всего, что она пережила, этот идиот ещё воображал, будто ей можно управлять, да ещё и столь топорно. Старик непозволительно недооценивал её: даже не утилизировал, бросил в замке, хотя не в его правилах было оставлять «безнадёжный материал», вроде тех горничных, что следили за Илиясфиль и умирали почти каждый месяц — более совершенные образцы составляли богатство семьи Айнцберн: их продавали на органы, для экспериментов или в качестве живых игрушек для богатых извращенцев. О том, чтобы стать Сосудом Грааля не могло быть и речи: Ахт очень удивился даже когда она дожила до двенадцати. Чуть позже он спохватился и понял, что Пятая Война начнётся гораздо раньше срока, тогда же стал стимулировать жизнь в увядавшем теле и тренировать её. Именно в это время у Илиясфиль, уже привыкшей смотреть на себя не иначе, чем как на будущий труп, вновь вспыхнула надежда — деятельная, кипучая и жестокая. Илиясфиль развернулась к зеркалу, висевшему у изголовья кровати, встала и упершись руками в стену, вгрызлась воспалённым, полным злобы взглядом в отражение. Перед ней было её слабое тело, клетка, которую она скоро покинет — тем или иным способом. В каком-то смысле её желание совпадало с тем, чего добивался Ахт: она действительно хотела достичь Третьей Магии, материализации души, только совсем не ради благоденствия семьи Айнцберн. Илиясфиль не вполне понимала, как должно работать Прикосновение Небес, но была уверена, что ненависть поможет ей переродиться в такую форму, которая как нельзя лучше позволит отомстить. И тогда, тогда... О да, она умела ждать! Илиясфиль удивлялась, как, призвав Берсеркера, удержалась от того, чтобы тут же не заставить его разнести к чертям весь замок и разодрать в клочья старика Ахта, подобно тому как несколько минут назад гигант убил волков, напавших на неё в лесу — идея главы семьи активировать все её силы за счёт стресса на его же беду полностью оправдала себя. Но нет, Илиясфиль слишком ненавидела Ахта, чтобы всего лишь убить его, слишком ненавидела, чтобы потом просто так умереть — она отлично знала, что, несмотря на все усилия, вряд ли сможет дожить даже до двадцати. Её могло спасти только чудо, и Илиясфиль с мясом вырвет себе это чудо у мироздания. «И тогда, тогда я буду вознаграждена за всё! Я достану Юстицию — неважно, из Грааля или из самой преисподней, — я преподнесу сама себе в дар голову Ахта на золотом блюде, я заставлю их страдать так, что даже бездушные заготовки гомункулов в подвалах замка будут рыдать от жалости! И даже камни в его стенах содрогнуться от ужаса — и тогда тюрьма моя падёт. А эти два чудовища — благообразный старец и прекрасная дева — о, они будут страдать, но никогда не смогут искупить свою вину, потому что нет ни на земле, ни в глубинах ада таких пыток, которые были бы достаточны для тех, кто много лет обрекал на муки бесчисленных гомункулов, отношение к которым было хуже, чем к столу или подставке для ног, и из-за кого сотни магов истребляли друг друга в Войнах Грааля, не щадя ни себя, ни других, и из-за кого множество героев попадали в чужое время и чужую страну, обманутые и с самого начала обречённые на неудачу. Они будут страдать за мою жизнь, искалеченную ещё до рождения, за всю свою ложь, а я, я буду жить, долго и безудержно, я буду наслаждаться, и хохотать, и никогда не стану плакать, я буду самой сильной назло им всем-всем-всем — назло всему миру, где нет справедливости, а попытки её установить приводят только к крови и мучениям, где за чудо нужно заплатить чудовищную цену и оборачивается оно только во вред!» У кровати стояла чаша с каким-то красноватым питьём. Илиясфиль схватила её и выплеснула содержимое на зеркало. В полутьме алая жидкость медленно, как занавес, наползала на всклокоченное, болезненное и чахлое отражение, теперь весьма мало походившее на благообразный портрет Юстиции. Но даже это отдалённое сходство вызывало у Илиясфиль бессильную злобу. «Успокойся, Илия... Не дай ненависти вырваться раньше срока и расплескаться понапрасну, её нужно беречь, ведь больше у тебя ничего нет. Осталось чуть-чуть... Долго тянуть нельзя — поглотить больше четырёх Слуг без ощутимых потерь не получится». План был прост и одновременно до невероятия сложен. Временно переместить сознание в Селлу, извлечь из собственного бездыханного тела сердце (о, как она благодарила судьбу за то, что Ахт отчего-то решил на этот раз сделать Сосуд только из сердца!), затем установить его в тело Лизритт, а себе вставить сердце гомункула. Если она не умрёт в процессе этих манипуляций, то дальше всё пойдёт легко: останется только дождаться смерти остальных Слуг, а после, держа под контролем Лизритт, провести ритуал Прикосновения Небес на себе. «Надо всё-таки быть очень осторожной, особенно сейчас. Старик Ахт, конечно, глуп, но с него бы сталось заставить гомункулов следить за мной. Даже по отдельности каждая из них намного сильнее меня. Если они что-то заподозрят... А, брось, не будь лицемеркой! Неужели ты таким наивным способом хочешь оправдаться?» Илиясфиль видела, что служанки уже не пустые оболочки, что они любят её и никогда не предадут. А ещё она точно знала, что полное перемещение сознания не оставит Селле никаких шансов, полностью уничтожив её только-только образовавшуюся личность. О Лизритт и говорить было нечего: она станет очередной, последней жертвой Граалю, безвинной и беззащитной. «Распустила нюни! Они бы и так не прожили долго, так же как и ты. Тебя что, кто-нибудь жалел? Ах, никто?! А они, эти гомункулы, забыла? Или по-твоему они никто, так, предмет мебели?.. Нет, это идиотизм, бессмыслица, дешёвая игра словами! Если этого не сделаю я, то не сделает никто, и погибнет гораздо больше. Я... Да, я должна их убить. Если я не убью, то не спасу никого, в том числе их и себя, а если убью, то по крайней мере отомщу и остановлю этот двухсотлетний кровавый фарс. Да-да-да, убьёшь и обманешь два чистых, доверчивых существа, которые не ждут от тебя никакого зла, верят тебе и трогательно привязаны — пусть скорее инстинктивно, как животные, но привязаны. И ты убьёшь их, втопчешь в грязь из смешное, простодушное доверие, чтобы потом перешагнуть через их трупы и спокойно пойти к своей цели. Никого не напоминает, а?» Грязное зеркало разлетелось на куски под маленьким кулаком. Горячая кровь потекла по руке Илиясфиль, но она не почувствовала боли. «Оставь это... Этот беспомощный, убогий обрубок, именуемый совестью. Меня нельзя равнять с ним, потому что его предательство было худшим, что он мог сделать, а моё — лучшее на что способна я. Что ж, истинная дочь своего отца, нечего сказать! Будь проклята та кровь, что течёт во мне, и да будет благословен тот день, когда я избавлюсь от неё! Повезёт — сочтусь со всеми, пока же — обратиться в камень и ждать, и пусть сострадание меня не смущает». Илиясфиль позвонила. Служанки немедленно явились на её зов. — Селла, убери осколки, — холодно проговорила она, — Лизритт, перевяжи мне руку. И без вопросов! Молчать — обеим!

***

— Это ещё что за штучки?! — почти с отчаянием прошептала Рин. — Боже... — выдохнула Сейбер. — По-моему, это Война Грааля, — флегматично ответил Арчер, но было видно, что и он в некотором замешательстве. Город гудел, стонал и содрогался. На обычно тихих улицах сталкивались многочисленные автомобили, завязывались драки, нервные полицейские сновали то тут то там, тщетно стараясь призвать людей к порядку. Мародёры выносили товар из брошенных магазинов, толпы народа с чемоданами и без толкались на тротуарах и проезжей части, попадали под машины, кричали. Где-то в отдаление надрывно, по-звериному рыдали женщины. Рин едва не споткнулась о рыжую таксу, растерянно тявкавшую, очевидно потеряв в суматохе хозяина, но кто-то тут же отшвырнул сапогом несчастное животное. — Что происходит? — спросила Рин, поймав за рукав незнакомого пожилого человека с большим рюкзаком. — Э, девушка, не до вас!.. Ну и чертовщина! Полгорода перерезали — куда смотрят власти! Он вырвался и побежал дальше. С трудом протискиваясь сквозь толпу, Рин вместе со Слугами наконец оказалась в пустом саду какого-то дома с выбитыми стёклами. Из отрывочных сведений, полученных от случайных прохожих, стало ясно только то, что в городе за ночь произошло невообразимое количество зверских убийств, народ в панике бежит, а полиция не контролирует ситуацию. — Нет, ну это уже совсем никуда не годится! — воскликнула Рин. — Тут явно виновен кто-то из участников Войны, — мрачно проговорила Сейбер, — Почему бездействует наблюдатель? — Наблюдатель, да? — её губы дрогнули в ядовитой усмешке, — Могу поспорить, что Кирей действительно наблюдает и происходящее его весьма веселит. — Кого веселит? — переспросила Слуга. — Кирея. Наблюдателя. — Кирей? Его зовут Кирей? Неужели... Котомине? — Ну да, Кирей Котомине, священник местной церкви и мой опекун. Что тебя так удивляет? — Не может быть... Сколько ему лет? — Около сорока, я думаю. Да скажи ты, наконец, в чём дело? — В том, что десять лет назад одним из Мастеров был церковник и маг по имени Кирей Котомине, сын тогдашнего наблюдателя, чуть менее тридцати лет от роду. Он был изворотлив, как лисица, и опасен, как змея, дошёл до самого конца и непременно получил бы Грааль, если бы не проиграл моему Мастеру. — Церковник и маг, говоришь? — Рин скрестила руки на груди, — Интересно, очень интересно. Только вот почему я узнаю об этом только сейчас, а, Сейбер? — Я не могла даже предположить, что он ещё жив. И потом, ты ни разу не спросила меня о предыдущей Войне. Рин прикусила язык. «Чёрт возьми, а ведь правда! Чтобы получить нужную информацию надо только правильно задать вопрос, да, Кирей? Ничего, время вопросов настало, и в этот раз задавать их будешь явно не ты!» — Что планируешь предпринять? — поинтересовался Арчер, испытующе поглядев на Мастера. — Планирую выслушать наконец рассказ о Четвёртой Войне Грааля. Вот только сделаем мы это не здесь. Спустя полтора часа Рин, Арчер и Сейбер ворвались в забытую и покинутую всеми церковь Фуюки, чуть ли не единственное место в городе, которое не затронули всеобщая паника и беспорядок. Священник стоял у алтаря спиной к дверям. Он обернулся на шум. — Что это значит? — сдержанно спросил Кирей, пристально посмотрев на Слуг. — О дьявол, ты! — вскричала мечница, угрожающе приблизившись к нему, не в силах отвести взор от воскового лица. — Здравствуй, Сейбер. Сердечно рад вновь видеть тебя. Вот только достойно ль рыцаря произносить имя врага рода человеческого в доме Божьем? И достойно ли нарушать столь важные для всех нас правила Войны? Разве тебе неизвестно, что вам с Арчером нельзя здесь находиться? — Не тебе говорить о правилах! Ты, двуличный недостойный лицемер, первый осквернил этот храм, совмещая чародейство со служением Господу, ты, подлый убийца, низкий лжец! Я не знаю всего, но сердцем чувствую, что, не будь тебя, всё могло закончиться иначе... Что сделал ты с Айрисвиль, гнусный негодяй? — Если мне не изменяет память, я её задушил, — невозмутимо проговорил Кирей. — И у тебя ещё хватает наглости открыто в этом признаваться! — гнев засверкал в глазах Сейбер; она сделала жест, как будто собиралась призвать меч, но удержала себя, — Я не знала этого, клянусь честью... Но теперь, благодари Милосердную Деву, что я не могу убить тебя сейчас же, если только она прислушается к словам такого мерзавца как ты! — Однако... — ухмыльнулся Арчер, — Какая романтическая встреча! — Избавь меня от своего остроумия, ради всего святого, — прошипела Рин, — А вы двое, немедленно прекратите! Сейбер, отойди от него, сядь на скамью. Ты, Кирей сядь тоже, подальше от неё, вот так. Всем отвечать только на мои вопросы, друг друга не перебивать! — Можно я всё-таки кое-то спрошу? В конце концов, кто из нас был инквизитором, я или ты? — Идиотский вопрос, если ты это хотел узнать. — Зачем же так нервничать, дочь моя? — серьёзно сказал Кирей, — Меня интересует, с какой целью ты пришла. — Изволь,— отчеканила Рин, — Я пришла сюда как глава семьи Тосака, владеющей этими духовными землями, и намерена требовать приостановки Войны Святого Грааля в связи с многочисленными нарушениями и ещё более многочисленными жертвами среди непричастного к магии населения. Я требую у наблюдателя объявить об этом всем без исключения Мастерам, а также дать мне возможность связаться с участвующими в Войне представителями Ассоциации. — Твоё требование вполне справедливо, но где же я возьму этих представителей? — Ты правда хочешь убедить меня, что среди четырёх Мастеров нет ни одного мага оттуда? Кирей, не держи меня за идиотку. — Разве я говорил, что их нет? Они действительно были: из-за событий предыдущей Войны Ассоциация весьма заинтересовалась происходящим, а потому навязала нам троих, по числу изначальных семей. — Были? Что ты хочешь сказать? — Видишь ли, у меня как у наблюдателя свои взгляды на обеспечение секретности. Я имею право на такую слабость, не так ли? И потом, не Ассоциация начала Войны Грааля, так неужели вышло бы справедливо, если бы их шансы были равны с шансами семей-основателей? — Пока оставим за скобками тот факт, что Церковь к этому делу имеет отношения еще меньше... Что с ними стало? — Убиты. — Как, все трое? — Тобой, подлец! — Сейбер сжала кулаки и вскочила на ноги, готовая в ту же секунду броситься на священника. — Сядь! — Рин остановила её судорожным жестом, — Сядь, или я велю тебе ждать снаружи. Пусть он скажет. Стиснув зубы, мечница вновь опустилась на скамью, продолжая жечь священника полным ярости взглядом. — Абсолютно поручиться я могу только за смерть двоих, — проговорил тот. — Чёрт с тобой, я не хочу знать, как они умерли, и не буду об этом спрашивать, — устало ответила Рин. Кирей с лёгким, почти автоматическим удовольствием отметил, как изменилась воспитанница за каких-то пару дней. Лицо у неё посерело, под глазами залегли глубокие тени. Волосы, обыкновенно любовно расчёсанные и уложенные, теперь были собраны в какой-то не то хвост, не то пучок; грязная чёлка сосульками свисала на лоб. В голосе и всех движениях сквозило что-то нервное, почти истеричное. — Что-то тут не сходится, — Арчер забарабанил пальцами по стене, — Трое магов Ассоциации мертвы. Четвёртый участник со стороны — Широ Эмия — тоже. Почему в Храме Рюдо трое Слуг? А у представителя Айнцбернов ещё Берсеркер. — Как знать? — Кирей развёл руками, — Правило «один Мастер — один Слуга» теперь не в чести, не так ли? И потом Кастер, будучи магом, сражается и как Мастер. — Бред какой-то, — Рин провела рукой по лбу, — Почему ты мне не говорил, что так можно? — Разве ты когда-нибудь спрашивала? — А что я, дьявол тебя возьми, должна была до этого додуматься, да?! Ладно. Ты мне лучше вот что скажи, Кирей. Чем таким особенным ознаменовалась предыдущая Война, что Ассоциация столь заинтересовалась происходящим? — Вряд ли можно ответить однозначно. Отчасти причина была схожа с той, по которой ты сегодня явилась ко мне. Помнишь Кастера, Сейбер? — Вовек не забуду, — тихо, но с силой проговорила мечница, — Это чудовище убивало детей, раздавливало им черепа просто так, для потехи, убивало и радовалось кровавому делу рук своих. — А ещё он призвал существо, скрыть которое от светский властей было совершенно невозможно. Но это несколько меркнет по сравнению с тем, что случилось в самом конце, когда сгорел едва ли не весь Новый город. Помнишь неделю в Германии с няней, дочь моя? Незадолго до смерти Токиоми решил отослать тебя из страны. Быть может, он предвидел, что явление Грааля спровоцирует катастрофу? — С каждой минутой всё интереснее, — едко сказала Рин, — Это что же, чьё-то желание такое было? Между прочим, у меня есть сведения, будто ты почти победил в прошлой Войне. Уж не по твоей ли милости сгорело пол-Фуюки? — Но всё-таки я проиграл одному человеку — полагаю, Мастеру источника этих сведений, не так ли? Правда, он отверг Грааль, когда, коснувшись чаши, узнал его истинную природу. Или нет? — Это так, — подтвердила Сейбер, — Он приказал мне уничтожить Грааль. Но... Про какую истинную природу ты говоришь? — Возможно, я выразился не совсем точно. Разве можно назвать так то состояние, которое не присуще предмету от момента сотворения или рождения, но в котором он оказался из-за воздействия извне? — Кирей, я от твоей казуистики скоро умру, — Рин возвела глаза к шпилю, — Ты можешь хоть раз обойтись без этих иезуитских приёмчиков? — В таком случае не могла бы ты чётко сформулировать вопрос? — Что произошло с Граалем? Кажется, чётче некуда. — Очень просто. В нём заключён Ангра-Майнью. — Кто? — Ангра-Майнью — или Ариман. Никогда не слышали? Вы, маги, считаете его древним богом разрушения, мы — одним из воплощений дьявола. — Не может быть... Ты лжёшь! — Сейбер вскочила с места, стиснув кулаки. — Я лгу? — Кирей усмехнулся уголком рта, — Или тебе хочется, чтобы я лгал? — То есть, Грааль... не исполняет желаний? — с плохо скрываемым ужасом прошептала мечница. — Почему же не исполняет? Исполняет и делает это превосходно. Он даёт тебе именно то, чего ты действительно желаешь. Ведь зачастую разница между тем, чего человек хочет и о чём просит весьма велика, разве нет? Грааль — это зеркало, в котором отражаются самые потаённые уголки души, весь человек, так что никакая ложь тут уже невозможна. Мастер Сейбер посмотрел в это зеркало и отверг его. Кто знает, что увидел он там? Какое чудовище ему явилось? Кирей замолчал и медленно прошёлся перед алтарём, заложив руки за спину. Арчер не сводил со священника острого взгляда, очевидно ожидая подвоха. Сейбер села, низко опустив голову. — Как Ариман попал внутрь Грааля? — глухо, но спокойно спросила Рин. — Это случилось во время Третьей Войны. Признаться, я не очень много об этом знаю. Всю правду тебе мог бы рассказать Зокен Мато — тот, кто стоял у истоков ритуала. — Неужели он до сих пор жив? — Жив? За это не поручусь. По крайней мере он существует. — Всё, как всегда, абсолютно ясно, — Рин вздохнула и встала, — Арчер, Сейбер, идём. До скорой встречи, Кирей. Надеюсь мы ещё поговорим с тобой. — Что же ты будешь делать теперь, дочь моя? — Посмотрим. Когда дверь за Рин и Слугами закрылась, старая лестница, ведшая наверх, в келью, скрипнула под щегольскими блестящими туфлями. Гильгамеш остановился и поглядел вниз, небрежно опершись о перила. — Не ожидал, что ты так просто откроешь им все карты. — Все ли? — Кирей пожал плечами, — Кто знает, сколько ещё ей предстоит узнать? Будет весьма занимательно посмотреть на столкновение старого Зокена и юной наследницы семьи Тосака... Нет? — Пока что я вижу здесь более притягательный объект для наблюдения. Да и не только наблюдения, — Гильгамеш небрежно провёл рукой по волосам, — Я не люблю задавать бессмысленные вопросы, тем более самому себе. Но если бы я был более похож на человека по имени Кирей Котомине, я бы сейчас кое-что у себя спросил. — И что же? — Я бы принял задумчивый вид и глубокомысленно проговорил: «Быть может, и мне пора войти в игру?» Царь героев улыбнулся, легко преодолел расстояние до входа и, не попрощавшись, оставил своего собеседника в одиночестве.