Судьба/Конец

В полутьме Храма Рюдо, ровно над тем местом, где под толщей земли покоилось чистое ледяное озеро, возвышался стол, покрытый сияющей белой тканью, обагрённой кровью пленницы. На столе неподвижно лежала обнажённая Сейбер. На её коже практически не осталось живого места, пшеничные волосы слиплись от крови и пота. Стараниями Кастер тело словно обратилась в свинец, так что она была не в силах пошевелить и мизинцем. Теперь Сейбер могла только крепче сжимать зубы, чтобы ненароком не застонать от боли, стыда и злобы, а заодно испепелять полным ненависти взглядом ведьму, что склонилась над её изголовьем. В ногах у жертвы стояла Райдер, готовая в любую секунду призвать оружие. Кастер держала тонкие пальцы на голове Сейбер. Она невзначай рассматривала мечницу и с удивлением отметила, что, несмотря на гибкость, развитые мышцы и силу, в её теле было что-то нескладное, угловатое — совсем подростковое. «Как странно... Быть может, на самом деле она ещё почти дитя. Впрочем, сейчас это не имеет никакого значения». Значение же имело то, что её расчёт оправдался даже более, чем она могла надеяться. Сейбер была не материализованным духом, а по сути живым человеком, который Грааль переместил в эту эпоху и удерживал в ней. Кроме того, она имела магические цепи, так что оставалось только установить достаточно крепкую связь между ними и Чашей. Добровольно Сейбер никогда не открыла бы себя Граалю, а значит, необходимо было сломить её волю, что Кастер и силилась теперь сделать. Задача оказалась не из лёгких: разум мечницы яростно отражал любые попытки воздействия, а исключительно мощное сопротивление к магии только помогало ей в этом. — Драконья кровь, — с оттенком удивления пробормотала Кастер, — Какие магические цепи... Неразвитые, но это поправимо. Ты могла бы стать выдающейся волшебницей. — Никогда! — сверкнув глазами, прошипела Сейбер; всё тело её напряглось, но она не сумела сдвинуться с места, — Я презираю вас, магов! — За что же?.. Кастер спросила механически: ей и так был известен ответ. Что могла ей сказать эта девчонка? Что маги низкие изворотливые создания, которые коварством добывают себе то, что другие с трудом получают в честной битве? — Хитрить вовсе не проще, чем бесстрашно бросаться в бой, — вполголоса заговорила она, не совсем, впрочем, понимая цель своей речи; быть может, ей хотелось таким образом отвлечь жертву от борьбы и ослабить её оборону, — Просто каждый сражается тем оружием, которое ему дано. Взять хотя бы твой Фантазм, Сейбер. Ты гордо произносишь его истинное имя, рассеивая врагов, словно дым, а вот у моего имени толком и нет — я использую его исподтишка. Нельзя придумать красивое название для предательства. А ведь этот кинжал никогда не принадлежал мне и достался волею насмешницы-судьбы лишь сейчас как знак людской молвы. — И молва эта была тысячу раз справедлива! — Не буду спорить, хотя могла бы. Но толку в этой молве? Сейчас важно только то, что ты лежишь на этом столе, не в силах пошевелиться, а я скоро получу Грааль. Разве не безразлично, какими средствами достигнуть его? Мечница на секунду задумалась, но тут же опомнилась и с жаром воскликнула: — Тебе не понять, презренная ведьма! — Да, мне не понять, — бесконечно устало промолвила Кастер, — Так же, как и тебе не понять меня. Сейбер, хватит. Не мучай ни себя, ни меня. Открой своё сердце Граалю. Я тебя прошу. — Подлое создание, — прошептала пленница в ответ и закрыла глаза. Кастер тяжело вздохнула и впилась ногтями ей в лоб. Сражение продолжалось. А в это время на лестнице шёл другой бой, и здесь бились мечами. Ассасин точными, стремительными и хладнокровными движениями отбивал атаки Арчера. Тот не мог продвинуться вверх, как ни старался. Рин наблюдала за ними с одной из нижних площадок, то неотрывно следя за каждым движением своего Слуги, то вдруг начиная метаться перед ступенями. «Ненавижу бездействие!» — в отчаянии думала она, ломая руки и периодически с досады ударяя ногой по камню, — Чёрт возьми, я так больше не могу!» Ни один из противников не уступал другому и не выглядел уставшим, а потому это могло продолжаться очень долго. Рин в очередной раз показалось, что Арчер вот-вот поразит соперника, и она в нетерпении подбежала к сражавшимся, так что от них её теперь отделяло лишь несколько ступенек. В этот момент оба Слуги одновременно опустили клинки, словно повинуясь какой-то неведомой силе. Рин развернулась в сторону города... — С дороги, чернь! — прогремел звучный голос. Арчер быстро увлёк её в сторону. Ассасин остался стоять посреди площадки. Навстречу ему, медленно и громко ступая по холодным сероватым плитам, облачённый в золотые доспехи, что сияли во много раз ярче тусклого февральского солнца, с волосами, похожими на языки пламени, что слегка колебались на фоне водянистого угасавшего неба, шагал царь героев Гильгамеш. — Ничтожество, ты слышишь, прочь с пути! — раздражённо проговорил он. — Прости, — беззаботно ответил Ассасин, — я не могу дать тебе пройти. Я охраняю этот Храм. — Ты умрёшь. — Заплакал бы, если бы не знал, что и не был жив. — Неплохой ответ, — Гильгамеш надменно улыбнулся краем рта, — Что ж, ты погибнешь вместе с тем, что так защищал. Воздух за его спиной задрожал и словно бы обратился в расплавленное золото. Сокровищница царя была намного шире и выше своего владельца, так что перед ней даже сам он казался лишь небольшой тёмной фигуркой. Из светящейся воздушной стены, что намного превышала размерами Храм Рюдо, хищно выглянули тысячи копий и мечей. В это время Кастер уже плохо понимала, что происходит во внешнем мире. Все её мысли занимала Сейбер: она ненавидела её, любила, молилась ей и проклинала. Тонкие губы бормотали что-то бессвязное, но обращённое исключительно к мечнице и призванное помочь устанавливавшейся связи. В конце концов, значение всегда имели не слова, а чувства, вкладываемые в них. Дело сдвинулось с мёртвой точки. Скоро всё будет кончено. Чудовищный грохот вывел Кастер из оцепенения, разрушил ту хрустальную, еле удерживаемую нить, которую ей с таким трудом удалось провести к душе Сейбер. Она непонимающе, затравлено огляделась. В ковры ежесекундно вонзалось оружие самых разных видов и размеров. Деревянные колонны падали, рассечённые многочисленными клинками. То тут, то там поднимались огромные столбы пыли. Очередное копьё со звоном раскололо статую Будды, и золочёная голова изваяния покатилась к ногам Кастер. Сейбер лежала на столе без сознания. Райдер не было рядом. — О, будь всё проклято! — вскричала Кастер, опомнившись. Не замечая падавших повсеместно обломков и сыпавшихся, словно кара богов, металлических молний, она метнулась к кельям. Вокруг всё падало, ломалось, трещало, скрипело и вздрагивало. На мгновение Кастер скрылась под завалами, но вскоре вновь вынырнула оттуда. На её плечах, уронив голову себе на грудь, повис Кузуки. —Ничего, ничего... — приговаривала Кастер, таща его к выходу из рушащегося Храма, — Мы выберемся, сейчас мы выберемся... Она действительно дотащила его почти до самой лестницы. Однако там дорогу ей преградили... Гильгамеш смерил внезапное препятствие презрительным взглядом. Кастер увидела мечи за его спиной и всё поняла. — Так это ты... — прохрипела она и вытянула вперёд руку. Но прежде, чем световой шар успел сорваться с пальцев, на неё обрушилось сразу несколько копий. Она успела увернуться — пострадал только плащ — и вместе с Кузуки скатилась вниз на несколько ступеней. Кастер подняла голову. Царь в сияющих доспехах стоял над ней, гневно и гадливо искривив губы. На её лице отпечаталось выражение ужаса и мольбы. Она протянула было руки к ногам Гильгамеша, но тут же в страхе заслонилась от него, хотя тот не пошевелил и единым мускулом. — Твоя мерзкая кровь недостойна осквернить даже худший из моих клинков, — процедил он сквозь зубы, — однако твоя никчёмная жизнь также недостойна осквернять этот и без того гнилой мир — по крайней мере в такой день. Кастер в отчаянии попыталась заслонить Кузуки. Однако в этот мгновение откуда-то из развалин появилась Райдер с Сакурой на руках, и Гильгамеш отвлекся на них. Райдер моментально выхватила кинжал и пронзила себе шею. —Да, Райдер, молодец, скорее! — закричала Кастер, отчаянно ползя вверх и стараясь ухватиться хотя бы за её щиколотки. Райдер даже не посмотрела в сторону недавней союзницы. Она отпихнула её мощным ударом ноги и вместе с Сакурой взмыла в небо на сияющем скакуне. Гильгамеш, отброшенный копытами Пегаса, полетел к подножию холма. Кастер, обвив шею Кузуки и задрав растрёпанную, косматую голову, с ужасом следила, как крылатый конь стремительно скрывался в жидких серых облаках. Поперёк седла лежала Сакура. Волосы наездницы развевались, словно хвост невиданной раскалённой кометы. — О Геката! — в исступлении прокричала Кастер в небеса, — О Гелиос! Эринии-мстительницы, впейтесь когтями ей в плоть, раздерите на части их всех!.. В это время она ощутила, как Кузуки двинул рукой, и тотчас обратила всё своё внимание на него. Ноги его были полураздавлены, а руки слегка задеты мечами. Он медленно открыл глаза. — Я исцелю тебя, слышишь, исцелю... — жарко зашептала она, гладя его по лицу, — Ничего не бойся, я вытащу тебя отсюда, я... я... Кузуки смотрел сквозь неё безмятежным, прояснившимся взглядом. Пыльный студёный воздух проникал в его лёгкие и мерно колебал грудь. Больше ему ничего не требовалось. — Наконец-то я всё вспомнил и понял, — тихо сказал он. Арчер бежал вниз, унося на плече раненую Рин. Его тоже несколько раз задело клинками, но то были лишь царапины. Уже почти у подножия холма он обернулся и увидел на залитых кровью обломках лестницы Кастер, что склонилась над едва живым Кузуки, причитая и судорожно пытаясь его растормошить. «Несчастная любовь и несдержанность чувств... — вспомнил он собственные слова, — Вот оно!» В руках Арчера сам собой появился лук. Он выпустил вверх прощальную стрелу, затем, даже не взглянув, достигла ли она цели, перехватил Рин поудобнее и понёсся дальше. Арчер скрылся вовремя: Гильгамеш, невредимый, но выведенный из себя и раздосадованный, вновь поднимался к Храму — вернее к тому, что от него осталось. Ужасающий, звериный вой сопровождал его шествие — это Кастер рыдала над телом Кузуки: из его сердца торчала алая стрела. По пути Гильгамеш придавил её голову ногой, даже не удостоив ведьму взглядом. Она всхлипнула и стихла. Царь героев ступил в разрушенный Храм. Повсюду в стены и пол вонзались смертоносные клинки, Храм дрожал и ломался, словно фанерный, и лишь стол, покрытый белоснежной тканью в кровавых пятнах, спокойно возвышался среди всеобщего хаоса. Сейбер всё так же не могла пошевелить и пальцем, как ни старалась. Силы её были на исходе. Внезапно здание сотряслось в очередной раз и стол рухнул. Грохот потонул в остальном шуме. Чары ослабли, и Сейбер, наконец освободившись от невидимых оков, свалилась на треснувшие плиты. Она сжалась от боли и закусила губу. В это время всё стихло. В бывшее святилище вошёл Гильгамеш. На долю секунды удовольствие обожгло его, оглушило, свело лёгкие. Он вцепился взглядом в хрупкое видение, словно стараясь впитать его глазами. Сейбер лежала перед ним, страдающая, нагая, окровавленная, беззащитная. Сейчас она тоже увидит его, забыв про всё, с ожесточением кинется в бой и будет биться до конца, потому что её можно только растоптать или сломать, но смирить, переделать — никогда. «Вечность — пыль, мгновение — вот истинное сокровище», — с неожиданным, дурманящим восторгом подумал Гильгамеш. Мечница открыла глаза и с усилием приподняла голову. Царь героев стоял довольно далеко, на обломках алтаря, так что она не сразу заметила его. — Здравствуй, Сейбер. Замешательство на её лице почти сразу сменил бешеный гнев. В позе, выражении глаз, голосе Гильгамеша она прочитала одно — бесконечную, глумливую, злорадную насмешку. Ярость придала ей сил: несмотря на боль и слабость, Сейбер вскочила на ноги, призвала доспехи, затем меч, который она не могла скрывать и который подпрыгивал в её руках, казался теперь чуть ли не неподъёмной ношей. Кровь с щёк и шеи стекала на блестящий светлый метал, волосы так и остались раскиданы по плечам. «Какое у неё сейчас детское лицо...» — Не знаю, что за злой колдун вновь вытащил тебя из преисподней, — разорванными, подрагивавшими губами, но твёрдым голосом произнесла мечница, — однако приготовься умереть вторично. Одним своим взглядом ты нанёс мне оскорбление — клянусь, ты поплатишься за это! — Строптивая женщина! Это тебе в пору платить за оказанную честь. Помнишь, чем окончился наш предыдущий разговор? — Гильгамеш сложил руки на груди, — Тебе кажется, будто он был совсем недавно, а ведь прошло десять лет. Весьма нудных лет, Сейбер, а потому втройне долгих. Я рассчитывал, что ты встретишь меня по-другому. Впрочем, невесте вроде тебя подойдёт свадебный наряд из шрамов. — Негодяй, ты смеёшься надо мной! — она попыталась атаковать его. — Разумеется, — один клинок из сокровищницы заставил её отшатнуться, второй ловко срезал один особенно непослушный светлый волос у самой макушки. Сейбер совершила ещё несколько попыток поразить противника, но не смогла даже приблизиться к нему. Она тяжело дышала, но продолжала упорствовать, молча, безуспешно и яростно нападая вновь и вновь. Мечи и копья вылетали из золотого воздушного озера, будто молнии, отражаясь в золотых доспехах царя героев. — Всё-таки ты довольно скучная, — с оттенком недовольства проговорил Гильгамеш, — Не похожа на правителя. Я удивляюсь, как за тобой вообще кто-то пошёл. — Скучная? — прохрипела Сейбер, — Я не шут, чтобы веселить мерзавцев вроде тебя. Прежде всего я служила своему народу, как продолжаю служить и доныне. Гильгамеш усмехнулся. — Вот и разгадка! Если кто и служит, то именно шут, — отрезал он, — Царь повелевает, иначе народ будет обращаться с ним как с рабом. А толпа — самый глупый и бездарный господин. — Уж лучше так, чем быть королём, который заботится лишь о себе. Это бессмысленно! Ты готов всех своих людей принести в жертву единственной собственной прихоти! — Так же, как ты без раздумий принесла бы в жертву все остальные народы ради процветания твоего собственного. Только дураки думают, будто правы и достойны благ те, кого больше. Один избранный народ лучше многих, а один исключительный человек лучше целого народа, вот и всё. — Но те, кого много, рано или поздно свергнут того единственного, кто заставляет их страдать. Подданные, даже самые кроткие, не могут вечно терпеть притеснителей. — Неправда, — Гильгамеш насмешливо и удивлённо приподнял брови, — Притеснителям не только служат, но и горячо любят их. Тех же, кто слаб и потакает своим рабам, ненавидят, гонят от себя, словно вшивую собаку, и убивают эти же рабы, ибо чернь ненасытна, угодить ей невозможно, а главное, она более всего на свете любит подчиняться. Большинство людей ничего не умеет, кроме этого, а потому они впадают в бешенство, когда у них отнимают способность делать то, для чего они рождены и к чему втайне более всего стремятся. По невежеству и врождённому скудоумию люди не осознают этого, отсюда и путаница. — Ты так говоришь, как будто у тебя есть основания столь сильно презирать людей. — Мне не нужны основания для того, чтобы презирать тех, кого я хочу, — холодно сказал Гильгамеш, — Когда-то я отверг любовь богини. Представь себе, она оказалась таким же ограниченным, похотливым и капризно-мстительным созданием, как самая последняя смертная распутница. Проще говоря, такой, каковы все женщины и... — в его глазах мелькнули азартные огни, — какой наверняка окажешься ты! — Подлец! — вскричала Сейбер и кинулась на него с новой силой, на это раз ощутимо сократив расстояние между ними и едва не задев мечом. Гильгамеш отскочил в сторону с заливистым, пьяным смехом. На Сейбер обрушился сразу десяток клинков. Она отбила их все. — Да что ты о себе возомнил? — Сейбер пошатнулась, но устояла, — В конце концов, и ты не бессмертен! — И рад этому, моя любовь, — со странной смесью ядовитой иронии и практически искреннего упоения сказал Гильгамеш, — Я видел всё, я испытал всё, и даже смерть не ускользнула от меня, подобно той змее, что утащила моё бессмертие. Бессмертие же есть не что иное, как жизнь, доведённая до крайности. Ничего нового. А смерть — это новое. Это развлечение, своего рода. Смерть — это ты. — Что ты несёшь?! Но постой. Змея, бессмертие, отвергнутая богиня... Я знаю кто ты! — Могла бы догадаться раньше. — Не думала, что столь славное имя на самом деле принадлежало такому негодяю. Ты недостоин людской молвы о самом себе. — Тем хуже для людей, которые болтают вздор. Ничтожные существа, — несколько тише обычного проговорил Гильгамеш и на мгновение прикрыл глаза, — Не будем о них. Сейчас меня занимаешь только ты. А потому... — он резко возвысил голос, — Защищайся! На мечницу вновь обрушился дождь из клинков. Царь героев стоял в отдалении, жадно наблюдая за ней — не то как за жертвой, не то как за идолом. В это время солнце медленно садилось, раскаляя разорванные облака, покрывая болезненным красноватым светом развалины Храма и залитой кровью лестницы. — Мёртв... Горе мне, о горе мне... — стонала Кастер, уронив голову на пронзённую стрелой грудь Кузуки. Груда камней и дерева рядом зашевелилась. Из-под обломков, в разодранной одежде и с израненным телом выбрался Ассасин. Он подошёл к Кастер, приволакивая ногу и опираясь на погнутую катану. — Я не смог исполнить твоё приказание, — самурай закашлялся; изо рта у него вырвался сгусток крови, — Желаешь, чтобы я убил себя или сначала того, золотого? Кастер подняла на него заплаканное непонимающее лицо. Он повторил вопрос. — Ты не в своём уме! — Почему? Я твой Слуга, и ты вправе мне приказать что-нибудь в этом роде. — Слуга? Да ты издеваешься надо мной! — закричала она, — Иди, убирайся на все четыре стороны — знаешь ведь, что и без меня проживёшь! — Всего неделю. С тобой или без тебя — одинаково. — И что, неужели предпочтёшь со мной? — она криво усмехнулась. — Я ничего не предпочту. Ты мне не нравишься, но я должен служить тебе. А потому спрошу ещё раз: что прикажешь? От удивления у Кастер даже высохли слёзы. — Великие боги... — прошептала она, проведя рукой по лбу, — Я думала, ты попытаешься убить меня, если каким-то образом освободишься, но ты... — Не суди по себе, — сухо ответил Ассасин. — Да... Да, но... Когда я призвала тебя, ты отказался поклясться, что будешь защищать меня. — Я сказал, что буду это делать... —жестокий кашель заставил его прерваться, — Клятв не надо. Моего слова достаточно. — Теперь я вижу... Хотя сейчас-то уже всё равно, — горько проговорила Кастер, вновь опустив взгляд. — Ты можешь попросить у Грааля воскресить его, — Ассасин кивнул на тело Кузуки и утёр ладонью кровь со щеки. — Точно! Но разве мы можем сделать что-то против... того? — Я пойду и убью его — вот и всё, — самурай пожал плечами и, сильно хромая стал подниматься вверх по обломкам. — Подожди! Он замер вполоборота. Кастер быстро поцеловала Кузуки в ещё тёплые губы. — Я обещаю тебе, что ты проснёшься, — едва слышно произнесла она и встала на ноги, — Я пойду с тобой Ассасин. Самозванный Мастер и ненастоящий Слуга обменялись взглядами. Кастер подошла к Ассасину и подставила ему своё плечо. Тот оперся на него и они медленно, спотыкаясь, пошли к руинам Храма, чтобы в смертельной схватке встретиться с величайшим из царей. Небо неумолимо темнело. Ветер трепал длинные волосы Кастер и её Слуги, спутывал их между собой, подбрасывал полы широких изодранных одежд. Ассасина всё сильнее тряс кашель. Наконец самурай остановился, держась за грудь и прерывисто дыша. Кастер с тревогой посмотрела на него. — Что с тобой? — Какая... подлость... — с невероятным усилием выговорил Ассасин, — Прости... Кастер... Самурай упал на спину и замер без движения. Она наклонилась было к нему, но тут же в ужасе отпрянула. Что-то чёрное, угловатое выползало из тела самурая, впиваясь костлявыми пальцами в плоть, ломая и коверкая рёбра. Откуда ни возьмись, со всех сторон появились целые стаи мелких жирных червей с серыми липкими головками, они окружили Кастер, цеплялись за грязный подол её платья, некоторые ползли вверх по ногам. — Аэро! — срывая голос, прокричала она. В ту же секунду поднялся чудовищный ураган. Стены пыли, грязи и насекомых взмыли ввысь, завертелись, заслонив и небо, и лес, и развалины. Ветряной столб двигался вниз, к городу, расширялся и сужался, вертелся, словно стремился ввинтиться в землю, но никак не мог сделать этого. Наконец всё стихло. На чисто выметенных руинах сгорбился чёрный костлявый человек — или кто-то похожий на человека — в белой маске в виде черепа. Перед ним, раскинув руки и широко распахнув незрячие, выцветшие глаза, с ножом, вогнанным в грудь по самую рукоять, лежала Кастер. Последнее проклятие небесам замерло на её побелевших губах вместе с каплями крови. — Глупая женщина, — тихо сказал чёрный человек, — Любой ветер нипочём тому, кто привык к песчаным бурям. Он вытащил клинок и вытер его о тёмную ткань, в которую почти целиком была замотана его правая рука. Невдалеке, прижавшись золочёной щекой к камню, валялась неизвестно как оказавшаяся здесь голова Будды. Чёрный человек метнул нож, и она раскололась, словно дождевая капля о землю. — Презренный идол, —пробормотал он и, передвигаясь короткими зигзагообразными прыжками, скрылся в темноте. Звёзд не было. Луны тоже. Снег, медлительный и мохнатый, спускался, будто облачное крошево, укрывал трупы, тонул в кровавых лужах и сглаживал искорёженные, разломанные доски, камни и палки, бывшие ещё несколько дней назад обителью спокойствия, гордостью города Фуюки Храмом Рюдо. Стаи червей вновь собирались и поднимались по склонам холма.