Судьба/Конец

Гильгамеш бродил по пустому театру — гулкому, безмолвному, недоумевающему и только точно бы неуловимо дрожащему из-за подкожного, вкрадчивого стрекота насекомых и далёких завываний метели. Здание было почти цело, и ни один труп не встретился ему на пути: очевидно, люди забыли про искусство, когда то новое, страшное, вездесущее и необъяснимое, что теперь властвовало в городе, ещё только начинало своё кровавое дело. Он вышел в зал, где на паркете лежала покорёженная разбитая люстра. Гильгамеш щёлкнул пальцами. Из сокровищницы явился золотой, усыпанный драгоценными камнями светильник с несколькими свечами и мягко лёг ему в руки. Осколки заискрились разными цветами. Он ступил на них, хрусталь впился в подошвы. Гильгамеш слушал сухой треск под ботинками. Проходя мимо зеркала, занимавшего почти всю стену, он механически взъерошил волосы и вдруг развернулся к нему всем телом, словно заметив там, в зазеркалье, что-то необычное. Но ничего особенного в поддельной, призрачной зале за тонкой рамой не было. Гильгамеш с удивлением вспомнил, что в его время таких зеркал не существовало. Тогда он мог смотреть на своё отражение в воде или металле, но то неминуемо искажалось, было явной копией, слепком с оригинала, лишь образом. Теперь всё обстояло иначе: Гильгамеш будто бы глядел в окно, а там точно так же мерцали осколки и пустое помещение зияло на заднем плане ненужной, непонятной ямой. Перед ним стоял человек, одетый дорого и даже не без вкуса, но как-то очень уж самолюбиво, нагло, вычурно. В руках он держал бесценный древний светильник, и отчего-то казалось, что этот изнеженный франт его украл. Человек дерзко и развязно ухмылялся прямо ему в лицо. — Ничтожество, как смеешь ты так смотреть на меня? Отражение с самодовольным презрительным видом сказало ему то же самое. За спиной у человека воздух сделался золотым. Медленно выплыло вперёд острие копья. Зеркало вздрогнуло и раскололось, разлетевшись на множество осколков и едва не поранив Гильгамеша, успевшего вовремя отскочить. Копьё осталось в стене. Он небрежно поставил светильник на пол. — Наслаждаешься? — раздался далеко у него за спиной глухой голос. — Здравствуй, Кирей, — ответил Гильгамеш. Священник медленно, как бы раздумчиво приблизился. Поступь его была едва ли не тише, чем стрекот насекомых. Некоторые из них вылетели на свет и кружили около свечей, дёргая суставчатыми ножками, опаляя перепончатые слюдяные крылья и едва не поджаривая свои сухие хитиновые тела, но, несмотря ни на что, не отступая. — Вот те, кого не победить, — удивительно тихо проговорил Гильгамеш, — Прихлопнешь одного, и явятся тысячи. Они ничтожны, и в этом их сила. Кирей молча встал у него за спиной. Гильгамеш с не вполне уловимым выражением — а может, и вовсе без выражения — посмотрел ему в лицо. Рыжие отблески огня плескались в глазах священника и древнего царя, оживляя их взгляд для постороннего наблюдателя — если бы этот наблюдатель был. — Надоел ты мне, Кирей. Священник покорно склонил голову, но Гильгамеш лишь отвернулся от него и зашагал к дверям. У самого выхода из залы он внезапно обернулся. — Подойди. Кирей повиновался. Гильгамеш сбросил с плеч шубу и подал ему. — Возьми, тут холодно, а на тебе одна ряса, и даже этого твоего амулета нет, чтобы тебя защитить. Удивляюсь, как эти мелкие твари не дохнут. — Не амулет. Крест, — проговорил Кирей, — Крест, и я его потерял. — А, без разницы, — Гильгамеш раздражённо махнул рукой и, покинув залу, пошёл дальше, к выходу из театра. Кирей последовал за ним. Из кармана шубы вывалился круглый синий магнит с большой серебряной звездой в золотых блёстках. Гильгамеш на мгновение остановился и посмотрел на безделушку. Её подарила ему продавщица в каком-то магазинчике в самый первый день пребывания в Фуюки — он обладал способностью с первой же фразы располагать к себе людей, а потому такие случаи были нередки. Кирей наклонился было за магнитом, но Гильгамеш сделал небрежный жест рукой и пошёл дальше. — Почему ты не убил меня? — Не захотел, — бросил он, — Ты, Кирей, по крайней мере знаешь своё место, а сейчас это нечасто встречается. Даже тени не знают, где им надлежит быть, и подменяют собой настоящие вещи. Оттого и весь беспорядок. Прощай. Гильгамеш толкнул застеклённую дверь и вышел наружу, в метель. Кирей стоял, держа в руках ненужную шубу, и смотрел, как снег стирает из вида царя героев, который постепенно удалялся в чёрно-белое, воющее и рябящее ничто. Он шёл, запустив руки в карманы и расправив полечи. Белоснежная шёлковая рубашка покрывалась льдом. В это время уже едва-едва занимался рассвет, и где-то, может, не слишком далеко от Гильгамеша, в Новом городе, в подвале довольно низкого для этих мест каменного дома, прятались Рин и Арчер. Здесь пахло затхлостью и холод как-то особенно въедался в кожу, но зато снег почти не залетал в маленькое полукруглое решётчатое окно. Они сидели в углу, ледяном и скользком, прижавшись друг к другу. По лицу Рин текли слёзы. Периодически она судорожно всхлипывала, и тогда Арчер сдержанно гладил её по спине и спутанным волосам. — Прости, — она уткнулась ему в плечо, — Мне так паршиво... Тебе, наверное, противно, да? Ненавижу плакс... Интересно, как отец бы поступил на моём месте?.. Боже, о какой ерунде я думаю... Это была Сакура. Не знаю, как объяснить, но это была Сакура. Что с ней сделали... — Хорошо по крайней мере, что ты всё-таки не обрезала волосы, — задумчиво проговорил Арчер, — Тогда я бы не смог тебя вытащить. Рин болезненно зажмурилась и прижала к груди закоченевшие руки. Он взял их в свои, задубевшие, мозолистые, и стал греть подмышками. — Наш контракт разорван, и Командного Заклинания у меня больше нет, — она подняла на него глаза с неуверенным, почти испуганным выражением, — тебе надо пополнить запас энергии, а значит... — вопреки старанию выглядеть как можно равнодушней, её щёки вспыхнули, хотя в темноте это и не было заметно. — Не глупи, Рин. Я не буду пополнять энергию таким способом. — Я стала настолько страшной, да? — у неё вырвался тихий, нервный смешок. — Благодаря своей классовой способности я, пожалуй, смогу продержаться ещё пару дней. Может, день или полдня, но в нынешних условиях даже несколько часов значат очень многое. Рин кивнула, высвободила руки и, запустив их под рваную кофту, достала два одинаковых алых кулона — тот, что вернул ей Арчер и тот, что Сейбер передала от Илиясфиль. — Один из них твой. Как думаешь, какой? Надо же, совершенно одинаковые... Ну, выбирай. Он наугад ткнул пальцем в один из камней. Рин надела кулон ему на шею, а другой вновь спрятала под одежду, зябко поведя плечами и закутавшись в плащ. — Почему ты хранишь магическую энергию в камнях? — спросил Арчер, — Они же всё равно рассыпаются при использовании. Это, должно быть, страшно дорого. Разве нельзя делать это хотя бы в металле? — Не знаю. Никогда не задумывалась, на самом-то деле. Просто в нашей семье так принято. Дорого, да... Смотришь — блестит, переливается и кажется вечным, а стоит тронуть — распадётся на искры и исчезнет. Наверное, металл хуже сохраняет энергию, но его тоже можно использовать, — она прикоснулась к своей левой руке, — Да, его можно использовать. Они помолчали немного, прислушиваясь к буре наверху. Рин вертела в пальцах кулон на шее Арчера. — Это ведь память об отце... Когда я была маленькой, то очень жалела, что его убийца погиб в предыдущей Войне, и потому мне некому мстить. Мне так хотелось хоть что-нибудь для него сделать, — она попыталась улыбнуться, но подбородок предательски задрожал, — Теперь я думаю, что, наверное, если бы так случилось, что я тогда умерла, то он бы сейчас не вспоминал обо мне. Кирей говорил, что я родилась очень слабой... Может быть, так правильно... Отношение отца ко всему этому, я имею в виду. Но... что же они с ней сделали... что они с ней сделали... — она закрыла лицо руками. — С твоей сестрой? — Она больше не человек. Не спрашивай, как я поняла, но эта... тень и есть Сакура или по крайней мере что-то с ней связанное. В голове не укладывается... Мне всё время кажется, что я вот-вот сойду с ума, как мать. Как я её ненавидела! С того самого дня, как Сакуру отдали, а она делала вид, что ничего не произошло, а потом, после смерти отца, и вправду поверила, что это так. Помню, когда распродавали мебель и выносили родительскую кровать, она кричала на всю улицу: «Не надо! Токиоми рассердится! Токиоми рассердится!». После этого я попросила Кирея увезти её куда-нибудь. Я больше не могла. В один прекрасный день я бы её убила... Наверное, она не выжила в этом аду. И хорошо... Первые лучи чахлого, с трудом карабкающегося на небосвод солнца проникали сквозь решётку. Арчер и Рин в молчании глядели на окно. Снег как-то незаметно ослаб. Ветер затаился. — Надо идти, — сказал Арчер, — Сможешь? — Смогу, — она кивнула, — Кто-то же должен это остановить. Не знаю, правда, как. Надо уничтожить Грааль. Как ни крути, это всё связано с ним. — Да уж. От него все наши проблемы. Они грустно усмехнулись друг другу и осторожно направились к выходу из подвала. В это время снег в небесах почти иссяк, и, хотя в лесу он шёл несколько сильнее, чем в городе, метели уже не было, и белые колючие хлопья не кидались в лицо как прежде, не давая даже поднять голову. Но Илиясфиль каждая снежинка казалась камнем, а слабый ветер колебал из стороны в сторону, трепал, мучал, тряс вместе с сухим раздирающим кашлем. Она шла по колено в сугробах, в полутьме хватаясь за стволы деревьев и сдирая кожу о кору. Из ушей и носа у неё шла кровь, на плечах лежали вылезшие клоки волос. В глазах вспыхивало и мельтешило. Это появилось откуда ни возьмись, как ад, как кара небесная, как небытие. Оно обрушилось на замок, поглощало его камень за камнем, тёмное, бесформенное, бездумное, но живое. Селла и Лизритт защищали её до последнего, уносили на руках из тонущей твердыни Айнцбернов, которая в одночасье оказалась словно бы воздвигнутой из песка на вязкой глине. В конце концов оно пожрало горничных, и ей пришлось спасаться самой, бежать на подкашивающихся тонких ногах, толкать тщедушное тело вперёд и вперёд. Тень, следовавшая за ней, постепенно как бы замедлилась и отступила, но Илиясфиль этого не заметила. «Снег, снег, снег, повсюду снег, всю мою жизнь! И почему в этой чёртовой Японии так холодно? Третий Слуга... Гады — убили ещё одного! Если бы их так и оставалось двое, мне было бы значительно легче... Перерезать бы их всех... Не потерять сознание, главное не потерять сознание. Ещё немного, ещё шаг, опять шаг, два шага, три шага... Чёрт бы их всех побрал!» Она шла и думала — лихорадочно, зло, отчаянно. Мысли помогали отвлечься от боли и усталости, но долго так продолжаться не могло. Илиясфиль упала в снег и не смогла подняться — только с невообразимым трудом перевернуться на спину. Сверхъестественное усилие мышц, ещё одно — бесполезно. Снег облепил со всех сторон, словно тяжёлый саван, сдавил в тисках, будто каменный гроб. Небо совсем просветлело и было похоже на опрокинутую белую чашу в трещинках — то были веточки голых зимних деревьев. Мороз, кровь и слёзы жгли щёки Илиясфиль. Хотелось выть, но сил не было даже на то, чтобы стонать. «Ненавижу! Ненавижу Кирицугу, ненавижу Ахта, ненавижу маму, ненавижу Берсеркера, ненавижу Юстицию, ненавижу Тосаку, ненавижу Грааль, ненавижу-ненавижу-ненавижу!.. Ненавижу... Десять лет... всё зря... Я не хочу умирать! Не хочу! Не хочу! Не хочу! Почему я должна этого хотеть? Я не гомункул, чёрта с два, не буду я выполнять вашу дурацкую программу! Сами дохните с улыбкой на устах, сами полезайте в ваш Грааль! Я хочу жить! Я буду жить! Я... я...» Чудовищным напряжением воли ей удалось приподняться на локтях. Затвердевший снег скрипнул, треснул — и она вновь повалилась в кристально-чистую мягкую могилу. «Зачем я его убила? Он добрый, у него были добрые глаза... Мне было бы куда пойти, он принял бы меня, непременно принял... Я могла принять предложение Кастер, это тоже был бы выход. А теперь, теперь... Идиотизм! Зачем нужна эта Третья Магия, зачем нужно это Прикосновение Небес? Зачем, если они не способны спасти даже одну жизнь?» Илиясфиль лежала на снегу совсем одна и глядела слепнущими глазами в опрокинутое, треснутое небо. В последние секунды её внимание привлёк странный, щёлкающий и вкрадчивый звук. Она удивилась бы гораздо больше, если бы не прожила всю жизнь в северной, очень холодной стране. Тогда в этом звуке Илиясфиль неизбежно узнала бы стрекот насекомых. Она даже не успела ничего понять, так мало времени прошло между тем, как небо заслонила маска в виде черепа и кинжал вонзился ей в горло. — Хорошо, Ассасин. Чёрная костлявая фигура, склонившаяся над телом, обернулась на звук. Окружённый серым гудящим роем, опираясь на изогнутую клюку, вышел сморщенный старик, немногим превосходящий Илиясфиль по росту. Он доковылял до синевато-белого, словно лёд, тела, распластавшегося на снегу. Большие, расползшиеся по коже и снегу пятна крови были похожи на погребальные цветы. — Жалкая копия! — сокрушённо проскрипел старик, — Впрочем, от Джубстахейта нельзя было ждать иного. Семьдесят лет назад он призвал Ангра-Майнью и осквернил Грааль — тот Грааль, где заключена она. Айнцберны предали её и предали наше дело... Этот ничтожный слепок так цеплялся за жизнь! Нет, та, по чьему подобию его создали, была не такова, совсем не такова. Она пожертвовала всем, пожертвовала собой и сделала это без всякой жалости или даже тени сожаления, потому что знала, что поступает правильно. Для того, чтобы достичь высшей цели, нужно уметь жертвовать... — он прикрыл глаза, и до странности умиротворённое, светлое выражение на миг озарило его безобразное лицо, — Впрочем, уверен, ты знаешь это, Старец Горы. — Цель недостижима, — прошелестел Ассасин; теперь он, сгорбившись, стоял подле своего собеседника, — Порядок. Только порядок может дать видимость счастья — или просто счастье, что, в сущности, одно и то же. Человек от природы стремится ко злу и пороку, а оттого несчастен. Из-за того же стремления люди не могут жить по закону и чтить порядок просто так, они способны на это только если думают, что благочестивая жизнь временна и нужна им для какой-то цели, к которой они неукоснительно движутся. В своё время я дал им эту цель. Не так важно, есть ли на самом деле небесные сады, важно чтобы в них верили. Тысячи шли на смерть, потому что думали, будто после неё неизбежно попадут к Аллаху, и не видели, что я уже дал им рай на земле. Чем моё государство не рай? Я, правитель его, имел не больше погонщика верблюдов. Богачей и нищих не существовало, а закон одинаково карал всех. Я велел казнить собственного сына, потому что он преступил закон. Вообще же у нас не было ни воров, ни убийц, ни ростовщиков, ни блудниц, ни сводников, ибо за любой проступок казнили так сурово, что иной, неразумный, мог бы сказать, что это несправедливо. Ложь! Казнь всегда справедлива, если следует за преступлением, неважно каким. — Нет, — прервал его старик с клюкой, — Напротив, казнь всегда несправедлива. Но это необходимое зло, без которого существование людей невозможно. — Необходимое зло... Зло тоже справедливо, если необходимо. Взгляни, — он вытянул вперёд правую руку, тщательно замотанную в тёмную ткань, — Ты думаешь, это моя рука? Нет, это рука шайтана. Я обменял её на настоящую, зато теперь могу карать, кого захочу. Я могу уничтожить сердце любого человека — потому что в сердце человеческом корень всех зол. — Так помоги мне выполоть этот корень, Хасан ибн Саббах. Я догадываюсь, чего ты хочешь и почему откликнулся на мой зов. Ты был правителем и распоряжался чем-то вроде государства-крепости — с железным порядком, поддерживаемым страхом. Но я ещё раз говорю тебе: несправедливо любое зло и любая казнь. Порядок и гармония, что держатся на крови и железе, а не на свободном желании добра, ложны. Ты вёл своих людей к гибели, потому что поставил им целью то, в чём сам не был уверен. Они шли за призраком, думая, будто это путеводная звезда, и только ты догадывался, что на самом деле впереди лишь бездна. Ты никогда не говорил об этом, потому что не мог предложить людям ничего лучше призрака, ибо сам не ведал истины. Теперь ты бы хотел сделать из всего мира такое государство, встать во главе его и точно так же вести людей неизвестно куда, потому что не знаешь другого способа хотя бы изображать счастье. Но послушай, что я скажу тебе. Грааль захвачен скверной, но его можно использовать как инструмент. Пусть врата нечисты, но через них я смогу достичь того, что называется Спиралью Бытия, Истоком. Достигнув же Истока, я смогу изменить саму природу человека. Все будут добры, и все будут стремится к благу. Любой злой помысел будет умирать, едва зародившись, словно семя, брошенное на каменистую почву. Каждый возлюбит ближнего своего и будет жить в гармонии с высшим законом... — Ты много говоришь, колдун, — прервал его Ассасин, — а теперь надо действовать. Твои речи лукавы, но я согласен следовать за тобой, ибо другого мне не остаётся. Как тебя зовут? — Под старость стал болтлив, — старик скрипуче усмехнулся, — Последнюю сотню лет меня звали Зокен Мато. Что ж, вернёмся с небес на землю, чтобы, оттолкнувшись от неё, затем вознестись ещё выше. Вырежь сердце у этого тела и брось туда, куда я скажу. Порченному Граалю — порченный Сосуд. Всё-таки она слишком хороша для Ангра-Майнью. Ассасин исполнил приказание. Зокен указал ему место в отдалении, и алое, ещё тёплое сердце Илиясфиль полетело в ту сторону. Едва оно коснулось снега, тот потемнел и провалился, а под ним оказалось вязкое чёрное болото с красными прожилками, которое мгновенно поглотило сердце и вновь как будто исчезло. Зокен стукнул клюкой, и растерзанное тело девочки обратилось в светло-серый дым. Он отделился от глубокого следа на снегу и взмыл к облакам, оставив на земле лишь причудливые кровавые пятна. Зокен тяжело и сипло вздохнул. — Моё тело так быстро разрушается теперь... Раньше я мог десятилетиями обходиться без пищи, а сейчас мне каждую неделю необходимо пожирать живого человека, желательно помоложе, иначе я распадаюсь на червей. Что делать, что делать... — Ты настолько боишься смерти? — Смерть? Нет, что ты, смерти я никогда не боялся, — он покачал головой, — Просто я не имею права перестать существовать. Я понял это ещё тогда, когда она с улыбкой на устах пожертвовала себя Граалю. Юстиция была похожа на святую, на мученицу. Но она во много раз превосходила любую святую, потому что её жертва предназначалась не тому, что уже существует, а тому, что только грядёт. И вот это-то — что грядёт — я и должен воплотить в жизнь. А иначе — если после всего, что сотворил, я остановлюсь на полпути, если не добьюсь всеобщего безусловного счастья, которое всех со всеми примирит, — то буду проклят во веки веков и не будет мне прощения... Но это всё разговоры, которые ты так не любишь. Существенно же сейчас то, что у моей любимой внучки совершенно непомерные аппетиты: в городе почти не осталось людей. Мне нечего есть! Вернее некого. — Я думал, ты способен управлять этим. — Тенью? Да, более-менее. В сердце Сакуры остался мой червь, самый большой, именно поэтому я могу вызывать её, где хочу. Но с каждым часом делать это всё труднее. Если бы Кастер не извлекла всех остальных червей, было бы проще, намного проще. — Ясно. Значит, времени у нас мало. — Похоже, на то. — Ну что ж, приказывай, колдун. Придётся мне, повелителю пустыни и исполнителю высшей воли, на время стать твоим джинном. Ассасин склонился перед сморщенным стариком. Тот удовлетворённо сложил ссохшиеся маленькие руки на клюке.