Судьба/Конец

Сакура идёт по улице — босиком по снегу, кутаясь в тоненькую ночную рубашку, раздираемую ветром. Холодно, чудовищно холодно, так что думать ни о чём другом просто невозможно. Даже кровь в снеговых лужах ледяная, она лижет пятки, захватывает ступни, кусает. Кровь? Откуда тут кровь? Вокруг никого нет, ни одной живой души. Дома пусты, нависают над ней и как будто ждут ответа; окна таращатся со всех сторон обвиняющими, выколотыми глазами. Почему? Что она им сделала? Какое право они имеют? Ветер хлопает дверьми — мёртвыми, вывалившимися, как у повешенных, языками зданий. Труп у дороги — высокий старик с носом крючком и уродливо приоткрытым чёрным ртом. Кто-то выдрал у него все зубы. Как будто это обезображенное лицо ей знакомо... Откуда? Она ненавидела, до сих пор ненавидит его — о, она вспомнила! Но что он ей сделал? За что она... убила его? Нет, она его не знала, она не могла его убить. Или... да, точно, это было во сне. Во сне? Но почему он лежит здесь, почему она касается его ногами, чувствует, как окоченело тело? Она спит? Почему она убила его? Почему, почему, почему? За что она до сих пор ненавидит его и ещё многих, очень многих? «Разве для ненависти нужны причины? Разве во сне нельзя делать всё что угодно? Разве этот город, уродливый отвратительный город-висельник, и эти люди, жалкие черви, гадкие насекомые-переростки, не просто продолжение твоих мыслей? Разве ты не вольна делать с ними что пожелаешь? Разве хоть кто-то из них стоит того, чтобы остаться в живых? Разве тебе этого бы хотелось? Разве не всем предназначено умереть? Разве смерти не слишком мало?» Сакура не думала, думал кто-то другой, хотя и в её голове. Смутное, болезненное беспокойство разрывало её. Как будто она должна была воспротивиться этому, но не могла, как будто бы наступало нечто ужасное, непоправимое. Но голос так пленил её, свои-чужие мысли опьяняли, воспоминания об упоении, необъяснимом и полузабытом, прорывались в сознание. Ничто не имело значения. Это был прекрасный сон. — Сакура! Она обернулась на окрик, и словно пелена спала у неё с глаз. В проёме между двумя домами, держась за стену и дрожа, стояла Мицузури. На её потерянном, бледном от растерянности и смутного ужаса лице проявилась несмелая улыбка, а в глазах заблестели слезы. — Сакура...Что же это?.. — пролепетала она, — Ну хоть ты, хоть ты... Как я рада, что ты жива... Сакура молча смотрела на неё. Всё было так просто: произошло нечто чудовищное и её — нет даже не подруга, всего лишь хорошая знакомая — радовалась тому, что они обе уцелели. Мицузури любила её просто так, ни за что, просто потому что она была жива. Больше ничто не имело значения. Сакура сделала несмелый шажок навстречу ей. — Аяко... Гримаса боли и отчаяния исказила лицо Мицузури. Сакура отпрянула. Мимолётное наваждение рассеялось, как действие слабого лекарства, напоследок данного смертельно больному. Пронзительный, долгий, сотрясающий стены крик вырвался у неё из груди. Она упала на колени и замерла, впившись глазами в страшное зрелище, которое ей открылось. Сотни и тысячи червей, серо-коричневых, липких, извивавшихся, наползали на Мицузури, стремительно пожирали её, вылезали из глазниц, носа и рта. Сакура хотела отвести взгляд, хотя бы закрыть лицо руками, но не могла. Спустя бесконечную, мучительную минуту на том месте, где только что стояла несчастная девушка, из тучи насекомых явился Зокен. Он не успел ничего сказать. Тьма, ненависть и ужас, переполнявшие Сакуру, вырвались из неё бесформенной колючей тенью и искрошили старика в клочья, заставив вновь распасться на червей. Тени преследовали и их, рубили крошечные тельца в вязкую зловонную кашу, но всё равно многим удалось ускользнуть. Сакуру это не волновало. Она смеялась. Её смех катился по улицам, залетал в дома, кружил по пустым комнатам и рвался ввысь, к разодранным облакам. Её смех сбивал с ног перепуганных прохожих, скручивал их, терзал и крошил, словно насекомых. Она смеялась. Она уже убила многих, убивала теперь и убьёт ещё. Она всё вспомнила. Сна не было и не было реальности. Наконец-то ей не надо было притворяться. Сакура скинула с себя сорочку, забросив её на косой уличный фонарь, вырвала из волос розовую ленточку, которую тени тотчас превратили в порошок. Сакура танцевала, запрокинув голову, обнажённая, смело ступая по снегу, камням и битому стеклу. Тело больше не чувствовало ни холода, ни боли — только разрывающий, жадный, кровавый восторг. Тени танцевали вместе с ней — причудливыми узорами, отделившимися от стен. Они укрывали Сакуру, были её плотью, духом и чудесным царским нарядом. Она не видела себя, но чувствовала, как из волос уходит ненавистный фиолетовый цвет, как покидает он и её глаза, а взгляд наливается кровью — питается соком того города, который молчал, пока её душа тщетно вопила о милосердии и наслаждался, пока она страдала. Теперь Сакура могла всё. Она впилась пальцами себе в грудь, раздвинула рёбра, расковыряла сердце и вытащила оттуда жирного свившегося червя, который так долго терзал её. Рана затянулась мгновенно, и только на тонкой руке словно осталась тёмно-красная блестящая перчатка. — Прощай, дорогой дедушка, — собственный голос звучал приятно и непривычно, — Сколько бы ни было у тебя червей, я сумею истребить их всех. Ты будешь умирать многократно. Сакура бросила своего мучителя наземь, раздавила и втоптала в грязь. Теперь она точно была свободна. — Доченька... До ее уха донёсся знакомый, полузабытый шёпот. Сакура обернулась. Из дверей покинутого, довольно высокого дома с разбитыми окнами, подпрыгивая и скрепя, выкатилась инвалидная коляска. В ней сидела Аой Тосака. По щекам у неё катились слёзы, но она улыбалась. — Сакура, доченька, тебе не холодно? Аой с трудом встала и спотыкающейся, медленной, неуверенной походкой пошла к ней, протягивая руки как для объятий. Шаг, шаг, ещё шаг, другой, третий. Сакура смотрела. Аой приближалась. Слёзы текли по впалым щекам. Она сильно состарилась. Сакура не двинула и пальцем. Тени рассекли тело матери точно и быстро, так что та даже не успела переменить выражение лица. Сакура равнодушно посмотрела на то, что от неё осталось. — Что ж, — вымолвила она, и ей показалось, что весь город внемлет ей и трепещет,— теперь надо уделить внимание любимой старшей сестре. Наконец-то я могу признаться в этом... Я ненавижу тебя, Рин Тосака. Улыбка, в которой не было уже ничего человеческого, искривила её губы.

***

Тихо. Ухо не может уловить ни малейшего колебания, ни шороха, ни бледнейшего призрака звука. Темно. Глаз не в состоянии различить даже очертаний рук и ног. Кожа не ощущает ни тени тепла или холода. Сейбер не чувствует под собой никакой опоры, но и не падает. Наверное, она более не существует в привычном смысле. Может, наконец попала в ад. Сейбер смертельно устала, несмотря на то, что совершенно ничего не делала целую пропасть времени — бесформенный и бесконечный кусок вечности, её главного орудия пытки. «Разве могла я предположить такой исход тогда, много-много лет назад? Разве такое вообще мыслимо было вообразить даже злейшему моему врагу? Почему же всё так обернулось?» Мрак питает образы далёкого прошлого, даёт им плоть, жизнь и голос. Больше от мыслей некуда скрыться. Первой из небытия выступает Гвиневра — шелест платья, как плеск непокорных волн о неприступную тюрьму скал, сверкающие тёмные глаза, бледное лицо, измождённое бесплодной страстью и бессильной ненавистью. Гордыня, непокорность, строптивость — то, что Артурия до последнего принимала за достоинство. Прекрасная дама, которую она как рыцарь избрала себе для служения, которой восхищалась так искренне и чистосердечно, этот светлый образ, этот идол... — Не смей приближаться ко мне! Я ненавижу тебя, ненавижу, слышишь? Отойди от меня, женщина, мы одни тут и притворяться ни к чему. Можешь сколько угодно носить доспехи и лгать остальным, они спасутся через своё неведение, но я знаю правду, и не будет мне за это прощения во веки веков! Я ненавижу тебя и твоё королевство, построенное на лжи, и твоих подданных, этих слепцов, я тоже ненавижу! Знали бы они, кого называют святым королём, избранником небес! Ты идёшь против судьбы, против Бога, всегда шла, и Господь обязательно накажет тебя... И меня, за то что я покрываю твой грех, — она отвернулась и заплакала горячими, едкими слезами; в это время Британия переживала относительный расцвет. Артурия не злилась в ответ, ей только было немного горько, хотя последнее и не имело значения. Она не считала себя вправе как-либо ограничивать королеву после того, как уговорила её на обман и богохульство — венчание с женщиной. Так, конечно, было нельзя, но... «Разве преследовала я при этом какие-нибудь греховные цели? Разве не действовала ради блага народа? Разве забота о собственной стране не достойна хотя бы... понимания?» Никто не слышит её внутренний вопрос. Гвиневры здесь нет. Новый призрак — злой, насмешливый, порочный, похожий на неё саму или, лучше сказать, на ту, какой она никогда не позволяла себе быть. Сестра. Моргана. — Не строй из себя святую. Уж я-то знаю тебе истинную цену, лгунья. Со всеми моими хитростями и колдовством я честнее тебя в тысячу раз, потому что не предаю себя так, как предаёшь ты, скрываясь за чужим именем и занимая чужой трон. Разве не помнишь ты, кто из нас старше? — крах был близок, и она почти не скрывалась; вскоре после того, как были сказаны эти слова, пропали волшебные ножны Экскалибура. Артурия не считала себя вправе ограничивать Гвиневру, а потому не препятствовала, когда сестра тайно свела ту с Ланселотом. Она и правда полагала, что Моргана искренне привязана к королеве. Слуги расползлись по замку, как крысы. Артурия бездействовала: наказывать такую измену было бы верхом несправедливости. За её спиной рыцари сначала недоумевали, потом злорадствовали, а за ними злорадствовал и народ. Но больше всех зубоскалил Мордред. — Вот так король! Всем королям король — с собственной женой управиться не может! А между тем пора бы вывести озёрного озорника на чистую воду... Ланселоту тоже приходилось несладко. Он страдал от мук совести, насмешек, осознания собственного падения и ничего не понимал, а когда понял... — Мой король, я не решаюсь сказать. Королева открыла мне, что вы... Неужели... Неужели это так? Его король — женщина, переодетая мужчиной. Разум Ланселота не смог этого вынести. Озёрный рыцарь покинул Камелот, бросив ей на прощание, что на лжи нельзя построить ничего хорошего, хотя именно правда подтолкнула его к бездне. Вассалы ничего не знали. Подначиваемые Мордредом, они требовали казни неверной жены. Артурия отложила решение этого вопроса и отправилась преследовать Ланселота, сказав, что суд состоится после её возвращения. Пока она отсутствовала, племянник поднял мятеж и занял престол. Гвиневру обрили и провели по улицам обнажённой, а толпа забросала её камнями. Поговаривали, что перед этим Мордред лично обесчестил её. «Почему?.. Разве способны мои люди на такое? Это я во всём виновата. Оттого, что я стала королём, ничья жизнь не сделалась лучше. Разве не старалась я поступать справедливо? Разве я не могла искупить этим всего одну ложь? Но... всё разрушилось. Это бессмысленно...» — Клянусь, я обращу в пыль всех врагов Британии. — Клянусь тебе хранить верность в счастии и несчастии, болезни и здравии... — Клянусь, мне нечего скрывать от моих вассалов. — Клянусь, я накажу Ланселота. — Клянусь, я разобью Мордреда с его войском и восстановлю порядок в королевстве. — Клянусь, я защищу тебя, Айрисвиль. — Я, Артурия Пендрагон, клянусь честью рыцаря и короля... Собственный голос звучит неумолимо, словно слова судьи или палача. Ложь, всё до единого. Она не король и не рыцарь, и нет у неё никакой чести. — Ваше величество, простите меня за дерзость, но разве не лучше было сразу казнить королеву и Ланселота? — недоуменно вопрошает сэр Бедивер. — Не разумнее ли тебе было удушить Мордреда ещё в колыбели, сестрица? — на его месте тут же возникает Моргана. — Мой король, разве способны все эти подлые люди оценить ваше великодушие? — пожимает плечами сэр Агравейн. — Может, не следует оставлять твою сестру в живых, как ты думаешь, Артурия? — лукаво щурится Мерлин. — Сейбер, неужели ты бы не убила Кирицугу, если бы знала, что это спасёт меня? — жалобно спрашивает Айрисвиль. «К чёрту. Если бы я тайно убила Моргану ещё в юности, если бы казнила Гвиневру, если бы держала подданных в таком благоговейном страхе, что никто не посмел бы выступить против меня!.. Будь у меня ещё один шанс, я бы сделала что угодно, предала кого угодно, запятнала бы себя любым злодеянием, посадила на трон хоть самого Дьявола, если бы это привело Британию к могуществу. Но теперь всё кончено. Будь проклята мать, исторгнувшая меня из чрева, и отец мой, и день, когда я появилась на свет, и всё, что я почитала святым и прекрасным». Мрак сгустился вокруг неё, связал по рукам и ногам, вполз в грудь, отобрав дыхание... и расступился. Тёмное, залитое кровью небо разверзлось над ней. Тёплые красновато-чёрные волны вынесли Сейбер на зыбкий берег. Удушливо пахло потом, ладаном и кровью. Она приподнялась на локтях, повернула голову и увидела вдалеке бегущую женщину. Вокруг неё причудливо кружились огромные алые ленты. Белые волосы развевались, хотя Сейбер не ощущала и малейшего дуновения ветра. Она вскочила на ноги и побежала вслед за видением, но, почти догнав его, провалилась куда-то вниз, обратно в небытие. «Айрисвиль?» Красные глаза возникают прямо перед ней, совсем близко. Они подёрнуты пеленой и смотрят с жадным, торжествующим и сладострастно-жестоким выражением. Нет, это не Айрисвиль, совсем другое лицо, даже вполовину не такое красивое. «Всё кончено». — Ничего не кончено, — возражает видение её мыслям, — Твой Грааль перед тобой. Тебе осталось только защитить его. — Кто ты? — голос не слушается, хриплый, чужой и мёртвый. — Твой Мастер. Сейбер зажмуривается чувствует прикосновение влажных губ к своим, и вместе с поцелуем ей передаётся сахарная вязкая гниль, она разливается по телу и въедается в кости. Внезапно она ощущает, что стоит на твёрдой земле. Сейбер открывает глаза и видит, как из багровых волн, озаряя их и кровавое низкое небо, медленно выплывает сияющий святой клинок Экскалибур. Она потягивает руку и меч покладисто ложится ей в ладонь. Доспехи Сейбер сияют. Она оборачивается. Далеко впереди, в чёрном тумане, стоит золотая чаша, до краёв наполненная густым вином. Между ней и Сейбер появляется Кирицугу. Взмах — и его голова отделяется от шеи. Тело падает. За ним появляется Моргана. Сейбер пронзает сестру клинком — ещё один труп. За матерью из тьмы выступает сын — и тут же сваливается замертво, поражённый точно в сердце. Гвиневра, Мерлин, сэр Тристан, Агравейн, Галахад, наконец самый верный из рыцарь Бедивер — всех их Сейбер убивает по очереди, быстрыми и точными хладнокровными движениями. Её доспехи черны. Сияние святого меча померкло навсегда, потому что на клинке больше нет ни единого места, которое не было бы обагрено кровью жертв — мужчин и женщин, старых и молодых, виновных и безвинных. Грааль перед ней. Золото отсвечивает багровым. Чаша переполнена тёмной жижей, а на дне её словно бы переливается большая чёрная жемчужина. Сейбер протягивает руку — и ласковая тьма принимает её в свои объятия. Она ещё не получила Грааль, но это не значит ровным счётом ничего. Сейбер знает: он уже принадлежит ей. Потому что только теперь она его познала. Потому что только теперь она его достойна.