Судьба/Конец

Полуразрушенный дом вонзал в небо обгорелые остовы стен и балки. Внутри, в голой исковерканной комнате с угловатым проломом в крыше, на искрошившихся кусках кирпичей лежали люди, мужчины и женщины, старики и дети. Переломанные, окровавленные, изувеченные, но ещё живые, они извивались, как черви, выли и стонали, как звери. И правда, в их лицах, обезображенных страданием, искажённых безумием и болью, не было уже ничего человеческого — только остервенелая животная жажда избавления. Они были искалечены хитро и жестоко — так, что не могли сами избавить себя от мук или хотя бы членораздельно взмолиться о пощаде. Однако рёв и плач, издаваемые ими, не прерывались ни на секунду. Посреди комнаты, в ванне, наполненной дымящейся тёмной кровью, положив изящную ногу на край, нежилась Сакура. Хлопья снега, проникавшие внутрь, мгновенно таяли, едва приблизившись к страшной купальне. Сейбер с отрешённым видом стояла рядом. В последние пару часов она потеряла счёт тем людям, которых отправила на тот свет. Сакура была ненасытна, и Слуга подчинялась всем её приказам. Она убивала не сразу, не так, как привыкла. Сейбер не была больше ни судьёй, ни даже палачом; она стала гнусным убийцей, человеком, у которого не осталось ничего святого. Сейбер умерщвляла стариков и детей, делала это долго и изощрённо, вспарывала животы беременным, служа чужому наслаждению. Она убивала сама и смотрела на то, как убивала Сакура. Сейбер не понимала, как гром с небес до сих пор не поразил её. Ей казалось, что она либо сию же секунду провалится в ад, либо, что уже находится там. Мечница изо всех сил старалась задушить в себе эту мысль: она отказывала самой себе в праве на страдание. Сейбер старалась не думать ни о чём — только действовать. — Мой милый рыцарь, ты грустишь? Ну же, наклонись ко мне, — с наигранной слащавостью проговорила Сакура; Сейбер повиновалась, — Ты так красива, когда убиваешь... Ах, если бы только ты была мужчиной! Сакура обвила рукой её шею и запечатлела на губах мечницы тяжёлый, металлический поцелуй. — Давай же, снимай доспех и полезай ко мне! Не бойся холода, моя ванна так горяча, так полна жизненных сил, что ты сразу расцветёшь и сделаешься веселее, — она обмакнула пальцы в кровь и игриво провела ими по губам Сейбер. Внезапно стоны почти полностью стихли. Сакура оттолкнула Слугу, и та воспользовалась этим, чтобы украдкой вытереть рот. Она скользнула взглядом по доспехам, и те показались ей чужими. Они были черны от старой спекшейся крови и покрыты кривыми, узкими подтёками свежей. Затем она обратила внимание на то, что послужило причиной раздражения Сакуры. Большинство людей, находившихся в комнате, обратились в серые бугристые камни. Между ними быстро перемещалась Райдер, держа маску сдвинутой на лоб. Своими кинжалами она добивала тех, на кого её чары не действовали — тех, у кого были выколоты глаза. — Это ещё что? — лениво и недовольно протянула Сакура. Райдер повернулась к ней, вновь спрятав глаза за повязкой. — Довольно! — тихо и гневно произнесла она, — Одумайся, Сакура, ты слишком далеко зашла. Я знаю тебя недолго, но очень хорошо понимаю — быть может, лучше всех на свете. Я знаю, как несправедливо с тобой поступали и как тебя мучали. Но то, что совершаешь ты, несправедливей в тысячу раз. Ты мстишь не тем, кому следовало бы. Я могла убить тебя, пока ты была беззащитна и не ведала, что творишь. Я не сделала этого. Теперь, когда вместе с силой ты обрела разум, чтобы обуздать её, я молю тебя прекратить всё это. Ты поступаешь хуже дикого зверя, хуже злого божества, хуже бездумной стихии. Одумайся и ты, Сейбер! Я могу понять Сакуру, которую истязали на протяжении многих лет и сердце которой оттого помутилось и почернело. Но ты! Мы никогда не были друзьями, но я видела, как ты сияла и какой добродетельной, безупречной ты была. И я не понимаю, как могла ты поддаться этому безумию. Взгляни на себя! Ты похожа лишь на тень прежней Себйер. Меч твой изъеден безвинной кровью, как ржавчиной. Как могла ты поддаться этому? Как могла ты так пасть? Кому ты служишь? Мечница молча, не мигая, смотрела в то место, где под маской должны были быть глаза, и жадно слушала безжалостные вопросы Райдер — вопросы-приговоры. Казалось, ей хотелось, чтобы та продолжала свою словесную казнь до бесконечности. Но тут торжественную негодующую речь прервала Сакура. — Довольно, — передразнила она Слугу, — ты меня утомила. И почему ты не ответишь ей, Сейбер? Впрочем, я могу сделать это и за тебя. Ты спросила, Райдер, кому она служит. Что ж, отвечу, кому служу я — в конечном счёте, если Сейбер подчиняется мне, то служит тому же, что и я. Так вот, слушай, — она вальяжно запрокинула голову и слизнула с пальцев немного крови, — Я служу тому, кто мне, слабой, дал силу; кто мне, безумной, дал разум; кто мне, угнетаемой, дал мощь, чтобы угнетать. О, он справедлив и заслуживает того, чтобы продать ему душу! Хотя здесь-то он просчитался: товар давным давно сгрызли черви! Сакура захохотала, и одновременно с этим из черноты ванны, словно молния, вылетела тень. Райдер увернулась от неё. — Неблагодарная! — вырвалось у неё из груди. — Что-что? — усмехнулась Сакура, — Зачем мне теперь быть благодарной, глупенькая? Ты мне больше не нужна. Откровенно говоря, я стала такой сильной, что мне никто не нужен, но в одиночку развлекаться не так интересно. — Развлекаться? — медленно переспросила Райдер, — И что же, тебе всё это доставляет удовольствие? Эти... злодеяния? Но ведь ты не была такой, клянусь, я помню, что ты не была такой! — На самом деле истинное наслаждение достигается лишь путём так называемых злодеяний. Люди просто слишком слабы, чтобы признать это. Я тоже была слаба, а потому страшилась даже помыслить о том, чтобы кому-нибудь навредить. На самом деле меня пугала лишь возможность наказания — так же, как и всех. Виновен-невиновен — это только пустые слова, сотрясание воздуха. Наказывает тот, кто сильнее, и так, как пожелает. Теперь сильнее всех я, а потому я могу делать, что захочу. Я даже могу быть искренной — а уж эту роскошь способны себе позволить лишь самые могущественные существа. Ой, смотрите-ка! Из-за обломка стены несмело шагнул мальчик лет семи. Потерянный, перепуганный до смерти, он, казалось, не осознавал, где находится. — Беги отсюда! — громко сказала Райдер. — Не смей, — спокойно ухмыльнулась Сакура. Быстрая острая тень появилась из ниоткуда, вонзилась в мальчика и отсекла ему руку. Из обрубка хлынула кровь. Мальчик глухо вскрикнул и упал на колени. — Очень хорошо, — улыбнулась Сакура, — А теперь, ползи ко мне. Ползи, говорю! Ползи, иначе умрёшь. Хочешь, чтобы я отрезала тебе и вторую руку? Последняя фраза, очевидно, дошла до его сознания. Он поднял как-то разом высохшее, сделавшееся старческим лицо и торопливо, хотя и с видимым трудом приблизился к ванне, не поднимаясь с колен. — Молодец, — Сакура свесила ноги за край, и с них на пол и на волосы мальчика полилась кровь, — Теперь лижи мне пятки! Обе! Если оближешь, оставлю тебя в живых. Измученный мальчик послушно приступил к исполнению приказа. Сакура торжествующе смотрела на Райдер. — Теперь выше, голени! Ну же, давай! Несмотря на потерю крови и слабость, мальчик повиновался. Он ещё не выбился из сил окончательно, когда Сакура наконец отпихнула его от себя. — Ну хватит, хватит! Получай свою награду. Едва эти слова сорвались с её губ, тёмная бесформенная стрела вонзилась мальчику в живот — а затем ещё и ещё. Он умирал медленно и мучительно. От неожиданности потеряв на мгновение власть над собой, Сейбер отвернулась, но тут же усилием воли заставил себя смотреть. «Не смей отводить взгляд, дрянь, — с остервенением подумала она, — Гляди, какой ценой покупается благополучие твоих подданных». Мальчик испустил дух. Райдер стояла сжав кулаки так, что те дрожали. По её лицу, бледному и наполовину скрытому, пробежала судорога. — Я уничтожу тебя, — сказала она почти беззвучно и бросилась на Сакуру. Выскочившие из-под земли тени не дали ей приблизиться и заставили отступить далеко назад. — Сейбер, убей её, — со скучающим видом произнесла Сакура, — Мне не с руки сейчас отвлекаться. Мечница кивнула. Райдер бросилась бежать, и она погналась за ней. Пролетев несколько разрушенных дымящихся кварталов, Сейбер потеряла противницу из виду — очевидно, та скрылась в каких-то развалинах. Она оглянулась. Незаметно они оказались в самом центре Синто — нового района Фуюки, где ещё недавно ни на час не смолкал гул автомобилей, толпы и музыки. Теперь же стеклянные небоскрёбы, почти не пострадавшие, возвышались над засыпанным снегом асфальтом безмолвно, как скалы или ледники, и влажно, слезливо блестели, когда из-за облаков выплывало низкое съёжившееся солнце. Вдруг Сейбер почувствовала на себе чей-то взгляд. Она обернулась. В отдалении, скрестив руки на груди, в грязной и мятной, когда-то белой рубашке, с некрасиво растрёпанными волосами небрежно, даже равнодушно стоял Гильгамеш. Он улыбался — неровно, устало, как-то поражённо и в то же время разочарованно и брезгливо. — Какая... гадость, — наконец произнёс он. Гильгамеш очевидно приложил к тому, чтобы сказать это, очень мало усилий, так что у другого вышло бы, наверное, совсем беззвучно, но его голос, пускай и довольно глухой теперь, наполнил всю округу. Сейбер впилась в него взглядом в ответ, и он мысленно отметил, как болезненно и дико светятся на сером, словно бы посыпанном пеплом лице хищные, жёлтые, не её глаза. «Гнусность, — с бессильной, обречённой досадой подумал Гильгамеш, — И почему всё прекрасное портится так быстро, уродливо и необратимо? Почему то, что кажется совершенным, на самом деле всегда таит в себе огромный скрытый изъян, который выходит на поверхность так внезапно и гадко? Вспомнить бы, какие у неё были глаза...» Он повернулся спиной к Сейбер и лицом к своей сокровищнице. Её размах и роскошь показались ему вдруг нелепыми, лишними в этом жалком обгоревшем мире. Он выпустил наугад несколько копий и мечей. Те просвистели у него над головой, едва не задев. Гильгамеш не шелохнулся. Он не увидел, как тени, выскользнувшие из-под земли, поглотили его клинки. — Ты так же труслив, как и всегда, — мрачно усмехнулась Сейбер, — Встреть же по крайней мере смерть так, как это подобает царю, пускай ты и царь и без царства! Гильгамеш встал к ней вполоборота и взглянул насмешливо, презрительно и вместе с тем вопрошающе. — Величайший из героев, всё видавший, царь из царей! — Сейбер оскалила ровные, до странного белые зубы, — Где же твои люди? Где твоя страна? Кто готов славить тебя и целовать твои колени? Ты отвергал и разрушал весь мир, потому что считал, что тот недостаточно хорош для тебя, а сейчас, когда мир почему-то продолжил существовать и процветать без тебя, ты возненавидел его ещё больше. Никому ты не сделал добра, кроме себя, но оттого, что ты так ничтожен, и эти твои усилия обратились в пыль. Взгляни на себя, ты властитель пустоты! У тебя ничего нет, только твоё золото — мёртвое проклятое золото, которое я отберу у тебя, потому что сокровищница, от которой никому нет пользы, не сокровищница. Давай же, защищай своё призрачное царство, надень доспехи, чтобы прикрыть свою малодушную грудь, возьми в руки меч, чтобы показать, что ты хоть чего-то стоишь... — Оставь меня, гиена! — вскричал Гильгамеш, — Поди прочь! Он метнул в неё ещё с десяток клинков, но большинство из них впитали в себя и рассеяли тонкие лентообразные тени. Остальные Сейбер легко отбила, одновременно значительно приблизившись к противнику. Гильгамеш спешно призвал доспехи, и тут же почувствовал гневливое раздражение оттого, что надел их в столь нелепых обстоятельствах. Он вдруг страстно возненавидел весь этот маленький жалкий мир, и это бездушное небо, и уродливые слезящиеся высотные здания, проникнутые таким же ложным самодовольством, как и давно обратившиеся в прах зиккураты. Ему захотелось разнести всё это, разрушить до основания, а потом уничтожить и само основание, вернув мир к первозданному хаосу. Гильгамеш отступил и протянул вверх руку, выдернув из пустоты алый вращающийся спиралевидный клинок с золотой рукоятью. — Энума... — громко, в полную мощь своих лёгких начал он. Сейбер сощурилась — устало, понимающе и зло. Она покачала головой, и в уголках её рта словно бы что-то мелькнуло — не то так и не родившаяся улыбка, не то какие-то слова, замершие на обветренных посеревших губах. Она тоже подняла над собой меч. — Экс... — прошипела мечница. Гильгамеш закрыл глаза, но продолжил чувствовать на себе её тускло-светящийся взгляд, подобный чахлой злой звезде, принадлежащей какому-то враждебному божеству. За доли мгновения это сделалось почти невыносимо. — Элиш! — ...калибур! Разрывающий первозданный свет сошёлся с жадной, вязкой, всепоглощающей тьмой в смертельном танце. Земля выскочила из-под ног, словно стремясь поменяться местами с небом. Тьма набросилась на свет, жаждая его поглотить. Свет вгрызся в тьму, силясь разодрать её в клочья. Борьба продолжалась. Постепенно мир начал снова приходить в порядок, становиться с головы на ноги. Гордые и одинокие высотные здания рухнули, как будто их и не было, так что темнеющее небо вдруг сделалось бездонным и безразмерным, как синяя гладкая пустыня. Земля была усеяна осколками стекла, в которых многократно отражалось заходящее солнце, так что казалось, будто небо и правда свалилось на неё или по крайней мере щедро осыпало несчастную почву своими звёздами. Гильгамеш не сразу отыскал себя, не сразу осознал кто он и где. Его золотые доспехи раскололись, и из трещины на груди, словно драгоценное вино из мехов, лилась кровь. Он сидел на земле. На коленях его лежала бездыханная Сейбер. Её шея, неожиданно тонкая и нежная по сравнению с грубой чёрной бронёй, была неестественно вывернута. Неподвижные жёлтые глаза остались широко раскрытыми. В уголках рта застыли большие капли крови. Гильгамеш вглядывался в это будто бы заколдованное, не живое и не мёртвое, лицо. Он пытался прочитать там что-то, найти какой-то ответ на непонятный, ещё не родившийся вопрос. Теперь Сейбер принадлежала ему, и никто не мог её у него отнять. Гильгамеш вспомнил, как давным-давно — так давно, что временами казалось, будто этого и вовсе не было — он так же держал на коленях мертвеца, чьё тело ещё пару часов назад таило в себе столько силы и жизни. Это существо, слишком кроткое и мудрое, чтобы называться зверем, и слишком чистое, природно-буйное, чтобы именоваться человеком, — первый и единственный друг Энкиду. Никто ни до, ни после него не мог хотя бы сравниться с Гильгамешем, никто не был ему достойным противником — а потому не мог стать и настоящим другом. Первый из земных царей как никто другой знал, что ценится только то, что не принадлежит в полной мере и способно взбунтоваться — то, что можно потерять. Он смотрел на серое, закостеневшее лицо, неосознанно гладил разметавшиеся светлые волосы, похожие на высохшие колосья, и тщетно старался воскресить в памяти образ той Сейбер, какой она была до того, как осквернила себя грязью Грааля. Почему-то это давалось ему с чудовищным трудом, хотя очень мало времени прошло с тех пор, как она, сияющая и беспорочная, билась с ним, Гильгамешем, словно свирепый Небесный Бык, готовый в любое мгновение поднять его на изящные рога, стоит только зазеваться. Незаметно вновь начался снег и подул жестокий ледяной ветер. Глаза Гильгамеша залепило, щёки окоченели, кожу кусали мелкие мёрзлые хлопья. С трудом подняв руку, он вытер лицо. Ему вспомнилась экспедиция на Северный полюс — стоившая огромных денег и устроенная со всевозможными удобствами. Разумеется, эта несколько сумасбродная прогулка кучки богачей не имела ничего общего с первыми путешествиями в Арктику, о тяготах которых он не слишком внимательно читал в книгах. «Дурацкая была затея. Хотя сияние, пожалуй, ничего. Эти сине-зелёные огоньки в небе напоминали ожерелье какой-то богини или... Точно! У неё были зелёные глаза...» Он почувствовал присутствие другого Слуги слишком поздно: Ассасин материализовался у него за спиной почти вплотную и перерезал горло. Царь героев повалился вперёд, лбом в колючий прозрачный снег. Ассасин обратил голову к бездыханному телу Сейбер, поперёк которого лежал теперь Гильгамеш, на всякий случай несколько раз вонзил в грудь мечницы кинжал и костлявыми пальцами сомкнул ей веки. — Вот и всё, — скорбно проскрипел он, сгорбившись над убитыми и глядя из-под своей высохшей белой маски, как, тихо кружась, перемешиваясь между собой, плывут ввысь золотые, жемчужные и красно-чёрные искры, — Даже от тел этих земных владык, что были когда-то столь великими, через пару мгновений ничего не останется. Золото! Безумцы, что проку вам в вашем богатстве? Что тебе, о царь, в твоей сверкающей драгоценной броне, когда простой нож бедного пророка может при случае перерезать твою шею, которая всё же ничем не отличается от шеи последнего бродяги? Горе вам, неразумные и неверные! Ассасин возвёл руки к небу и тут же вновь опустил их и сокрушённо уронил голову на грудь. Он сидел на возвышении среди битого стекла. Вокруг, сгущаясь, крепла тьма. В это время к нему, хромая и опираясь на клюку, приблизился Зокен, до того скрывавшийся. — Надо же, и ты тоже сделался болтлив, — он издал звук, отдалённо напоминающий смешок. — Прости, колдун, — глухо ответил Ассасин, — Приказывай дальше. — Да нет, ничего. Ты говоришь любопытные вещи. — Любопытные вещи, значит? В таком случае мне бы очень хотелось послушать. Особенно тебя, старик... Зокен Мато, ведь да? Ассасин и его Мастер обернулись на голос. Перед ними, сложив руки на груди, стояла Рин Тосака.