Судьба/Конец

Кирей не спеша, заложив руки за спину, прохаживался у подножия холма перед каменистым входом в пещеру. Ему больше некуда было спешить. Он стоял пред дверьми ада и знал, что та, через которую в мир должно явиться великое зло, уже внутри, внизу, под горой. Здесь так же, как и везде в городе, пахло кровью и гарью. Ни звёзд, ни луны не было на небе, да он и вряд ли бы разглядел их отсюда. Глаза Кирея привыкли к темноте, а уши всё отчётливее различали стрекот насекомых. Усмехнувшись, как бы вспомнив что-то, он сел на большой обледенелый камень и сцепил руки перед собой. Несколько минут спустя с земли поднялся рой мелкой саранчи и постепенно собрался в сгорбленную, словно бы призрачную фигуру. Старик нагнулся, поднял с земли кривую хилую палку и с трудом сделал шаг по направлению к Кирею. Тот приподнял голову. — А, пёс Церкви... — проскрежетал Зокен, — Тебе-то что надо от Грааля? — Встречный вопрос, повелитель мух. — Ты сравниваешь меня с вельзевулом. Как это... Впрочем, чего ещё ждать от жалкого священника! — Ты считаешь, что не заслужил подобного сравнения? — спокойно, почти кротко спросил Кирей, — Быть может, тебе кажется, что оно тебе льстит? — Не ёрничай, ты теперь для этого слишком стар. И слишком погряз в так называемом грехе, чтобы читать мне проповеди. Неужели ты думаешь, будто от меня укрылось твоё стремление к пороку? Или, может, что я не знаю, кто тогда десять лет назад прикоснулся к Граалю и так хорошо спелся с Ангра-Майнью, заключённым внутри него? Пусть я цепляюсь за жизнь и использую для этого самые мерзкие способы, пусть я пожираю людей, пусть я убийца и изувер — но я вынужден был это делать, чтобы потом... чтобы теперь совершить то, что обратит мои злодеяния в пыль. Я никогда не стремился ко злу... Намерение, цель — вот что меня возвышает над самим собой, над моей же низостью и жестокостью. — Какая же у тебя цель? — О, самая благая. — Разве это ответ? Скажи прямо, что именно ты хочешь попросить у Грааля? — Попросить! — воскликнул Зокен, — Не притворяйся глупцом! Грааль испорчен и не исполнит ни одну добрую, прекрасную просьбу. Но в нём есть энергия, а значит, он всё ещё способен проложить дорогу к Истоку, дать возможность провести ритуал Прикосновения Небес. Ты, разумеется, слышал о том, что это. Говорят, твой Бог был большим докой в Третьей Магии. — Святая Церковь считает такое толкование ересью. — Пусть себе считает. Мне плевать на это сборище лицемеров и дураков. — Ты так и не ответил на вопрос. — Ну подожди! Чего там? — старик раздражённо махнул ссохшейся маленькой рукой, — Что я хочу? Я хочу того же, что и все на земле со времён твоего Адама. Я желаю искоренить в людях всё низменное и тёмное, желаю сделать их мирными, мудрыми и сильными созданиями. Я желаю, чтобы они были не способны к несчастью и ко злу. Скажешь, невозможно? Я знаю, я ведь не оторванный от жизни мечтатель. Потому-то я и хочу спасти сначала одного себя. С помощью Прикосновения Небес, материализации души, я сделаю себя чем-то большим, чем человек — невиданным, высшим существом. И тогда я пойму, что мне надо делать, или по крайней мере у меня будет впереди вся моя вечная жизнь для того, чтобы найти способ спасти человечество от самого себя. Истины нет, но я сам стану истиной, и светом, и добром, и смыслом. Кирей медленно приподнял брови — удивлённо и как бы добродушно-насмешливо. Затем он встал и посмотрел на Зокена сверху вниз всё с тем же выражением на лице. В уголках рта у него появились маленькие, какие-то непривычно весёлые складки. — И только-то? — вымолвил он, — И ради этого ты жил... сколько, пятьсот лет? Ради того, чтобы отнять у людей их главное сокровище — право свободно выбирать между добром и злом? Ради того, чтобы сделать всех счастливыми насильно? Ради того, чтобы переделать человека во что-то другое — а значит, в конечном итоге уничтожить человечество? Неужели всё это время ты был заурядным еретиком, возомнившим себя мессией, а, Зокен Мато? Кирей нагнулся и взглянул в презрительно сморщенное, полное ненависти лицо старика. Тот ничего не отвечал — только злобно смотрел на него гноящимися маленькими глазками. Ноздри провалившегося носа тяжело раздувались. Вдруг Кирей выпрямился, с почти осязаемым удовольствием распрямил плечи и засмеялся лёгким, молодым, хрустальным смехом — таким смехом, которого никак нельзя было предположить в этом сухом строгом и суровом человеке. Он остановился так же внезапно, как начал. — Отойди же от меня, — очень тихо сказал Кирей. Зокен не успел издать ни единого звука. Инстинктивно он понял, что должно сейчас произойти и сделал знак рукой. Вновь поднялся рой насекомых, но те ничего не смогли сделать. С неба словно бы хлынул огненный дождь — разумный, могучий, живой и страшный. Сделалось светло, как днём — и даже ярче, чем днём, ибо казалось, что солнце во всём своём величии вдруг спустилось на землю. Зокен, его черви, саранча — всё горело, как сухая трава. Кирей стоял посреди пламени невредимый. Он читал молитву негромко, но торжественно. Это был обряд экзорцизма. — ...В третий же день говорил им так: в руках моих жизнь и смерть, и никто не избегнет длани моей, ни ускользнёт от ока моего; низвергнитесь же в бездну, нечестивые и лукавые; придите ко мне, немощные и заблудшие, и лягте в подножие трона моего, радуйтесь и славословьте, ибо я есть свет и избавление. Да рассеется всякая ложь; неправедное мщение, и отступничество, и отчаяние, тьма и погибель да исчезнут, ибо пришёл тот, кто искупит; в руках моих елей праведных и печать грешных. Жизнь вечная да явится через смерть; молите же о прощении и дастся вам. Сказав так, он призвал имя Господа. Струящиеся огненные столбы на мгновение сделались сплошной световой стеной, покрыли собой всё вокруг, а затем так же быстро рассеялись, оставив после себя лишь таявшее с каждым мгновением ощущение тепла и чистоты. Насекомые расточились, словно дым. С Зокеном было покончено. Молитву приняли и исполнили. Возможно, это означало прощение. Кирей знал, что принцип действия священных слов, пусть и походил на магию, но всё-таки не был ни ей, ни Волшебством, хотя ко второму стоял несколько ближе. Он обращался не к бессмысленной первичной силе с могучей, но тупой и бездушной волей, а к разуму и духу — высшим, настоящим. Кирей никогда не забывал, что по этой причине результат молитвы, в отличие от заклинания, трудно предугадать. И всё-таки, и всё-таки... «Ты протягиваешь мне руку и зовешь вернуться к тебе? — мысленно произнёс он, слегка понурив голову, — Я чувствую, что зло там, в пещере, нетронуто и всё так же готово родиться. Ты не уничтожил его потому, что это надлежит сделать человеку? Потому что только так можно подтвердить свою человечность? Это не моё дело. Я не могу ни понять, ни принять твоё милосердие и сознание моё отказывается его вместить. Я не прошу у тебя прощения, ибо знаю, что ты дашь мне его. Сияй же другим во веки веков. Я вернусь туда, куда мне следует вернуться». До него донёсся гулкий звук приближавшихся шагов. Он встал перед самым спуском в пещеру и загородил его. Из тьмы выступили две женские фигуры. В первой Кирей узнал Рин, вторая же, очевидно, была последней Слугой. Идущие тоже заметили его и, насторожившись, замедлили ход. Рин взялась за кинжал. — Ты, Кирей? — враждебно воскликнула она, — Прочь с пути или присоединяйся к нам! — Что ты хочешь сделать? — спросил он, предчувствуя ответ. — Убить ту, что внутри. — Убить Сакуру, ты хочешь сказать? Твою сестру? — Да, — чуть менее твёрдо сказала Рин. — Я не пущу тебя. — Тогда умри. Нет времени пререкаться. Рин решительно подняла кинжал и направила в сторону Кирея. Тот покачал головой, затем спокойно и быстро подошёл к ней, раскрыв руки в дружелюбном жесте. Рин дрогнула. Кирей смотрел на неё сверху вниз, как на расшалившегося ребёнка. — Не подходи, слышишь! Я ведь не шучу! — Не шути, — равнодушно сказал он и приблизился ещё больше, уперевшись животом в острие клинка. — Постой, только одно... Это правда, что ты убил отца? — Твоего отца? Токиоми? Да, я убил его. Этим самым кинжалом. — И ты смеешь мне это говорить? — поражённо пробормотала Рин, опуская руку, — В таких обстоятельствах? — Разве ты бы не убила человека, лишившего тебя сестры и обрекшего её на мучения, от которых она сошла с ума и предалась злу? Разве не хочешь ты сейчас умертвить человека, который взял дочь того, первого, и вырастил, как родную — вместо родной, которая живёт в монастыре и ни разу не видела собственного отца? — У тебя есть дочь? — рассеянно спросила Рин скорее из желания выиграть немного времени на раздумья, — Откуда? — Я был женат. — Должно быть, эта женщина была очень несчастна, — она невесело усмехнулась. — Именно поэтому я её и полюбил. — Признаешь, что получаешь удовольствие от страданий людей? — Признаю, — просто ответил Кирей. — Какая обезоруживающая честность. — Разве ты не знаешь, что я никогда не лгу? — Ах вот как! А когда ты утверждал, будто человек, зарезавший отца, сам был убит в предыдущей Войне, ты тоже не лгал? — Ничуть. Когда нас осталось двое, я и Мастер Сейбер, этот последний застрелил меня. С тех пор моё сердце не бьётся. Сердце моё пусто, но я продолжаю жить, поскольку, умирая, прикоснулся к Граалю и тот не дал мне погибнуть. С тех пор мы связаны: разрушится Грааль — и я погибну вместе с ним. — Ты по этой причине не хочешь нас пустить? — Не совсем. — Но тогда... почему же? — Потому что я хочу выпустить то зло, которое заключено в Граале, в мир. Я хочу, чтобы оно обрело плоть и кровь, чтобы оно жило, разрушало, несло смерть и страдания. — Ты... серьёзно? — Время для смеха прошло. — Но это же сумасшествие! Нет, больше, чем сумасшествие! — Рин замотала головой, — Как может хоть кто-то, пусть даже совершенно безумный, хотеть этого? Как?! И... почему? — Кто знает? — задумчиво проговорил Кирей, — Есть вещи, логику которых нам не дано проследить. В прошлую Войну Грааль дважды избрал меня, даровав Командные Заклинания ещё раз, хотя у меня не было никаких поводов желать этого. Быть может, мы были связаны с ним гораздо раньше, задолго до того, как Мастер Сейбер убил меня. Есть люди, через которых зло приходит в этот мир. Наверное, это моя судьба: быть злодеем, которого в конце концов победят силы света. — Но это же попросту глупо! Человек сам создаёт свою судьбу, этим он и отличается от животного. — Не думаю, — с лёгким вздохом, совершенно погрузившись в себя, проговорил Кирей, — Человека отличает прежде всего способность осознать предопределённость своего пути, своё место. Впрочем, немногим это удаётся, а магам так и вовсе практически никогда. Вы всё хотите переделать мироздание и ломитесь к Спирали Бытия, как в ворота Рая. Вы ставите свой разум превыше законов мира и бьётесь над тем, чтобы мир подчинялся вам. Мне, человеку Церкви, никогда не понять этого, потому что я знаю, кому на самом деле подчиняется всё сущее, и... Он не договорил. Райдер, всё это время неподвижно стоявшая за спиной Рин, метнула кинжал-иглу. Тонкий клинок вонзился в шею Кирея. Он упал на спину, картинно раскинув руки, словно готовился к этому. Чёрная кровь поползла из раны. Тусклые глаза священника закрылись. — Нам сейчас не до прекраснословных бесед, — быстро и жёстко сказала Слуга, — Грааль вот-вот появится. Нужно уничтожить его именно в это мгновение. Если хочешь отомстить за отца и добить его, — она кивнула на ещё живого Кирея, — то делай это сейчас. — Бог ему судья, — скорбно прошептала Рин, махнув рукой, — Этот кинжал предназначен для другой. Идём. — Подожди. Чтобы победить чудовище, нужно самому стать чудовищем. У тебя есть что-нибудь, чем можно защититься от вредных чар? — У меня остался один драгоценный камень, заряженный магической энергией. — Отлично. Теперь слушай меня внимательно. Сейчас я сотру у себя со лба эту печать — печать Горгоны. В этот же миг ты проглотишь свой камень. Моё тело изменится и станет источать яд, а тебе нужно будет находиться близко. Имей в виду, что разум скорее всего тоже покинет меня и я захочу тебя убить. Не доверяй мне, но пользуйся моей свирепостью. Это всё. — Поняла. — Хорошо, — Райдер положила руку ей на плечо, — Готова? — Да, — Рин сжала в пальцах самоцвет; грани непослушно врезались в кожу. — Тогда прощай. Надеюсь, у тебя всё получится. Главное, не смотри мне в глаза. С этими словами Райдер приложила ладонь к причудливому, словно бы вырезанному рисунку на лбу и одними губами произнесла какое-то слово. Печать вспыхнула ледяным светом. Повязка спала с глаз, и Рин поспешно отвернулась, закинув в рот драгоценным камень. Тело Райдер стремительно росло, покрывалось чешуёй, обрастало гибкими сильными щупальцами. Длинные мягкие волосы извивались, собирались в толстые пряди и превращались в змей. Они рвались вперёд, хищные и кровожадные, и с их острых раздвоенных языков капала отравленная слюна. Чудовище издало отчаянный рёв, в котором с трудом можно было узнать голос недавно ещё прекрасной женщины, и ринулось в пролом под холмом. Рин ухватилась за щупальце, отчего ладонь мгновенно покрылась язвами. Чудовище увлекало её за собой в пещеру. Они летели сквозь лёд и камни, а тени, обретшие плоть, танцевали вокруг, изображая уродливые кривляющиеся фигуры, кусаясь, нападая. Рин прижалась к ядовитому телу и змеи защищали её, первыми бросаясь на призрачные стрелы и клинки, которые яростно отсекали куски склизкой плоти. Злобные головы и щупальца отрастали вновь всё быстрей и быстрей, с каждым разом становясь ещё свирепей. Чудовище выло, бесновалось, залезало своими огромными бесформенными пальцами во все ниши, которые только были в пещере, стремясь не то уничтожать, не то быть уничтоженным. Конца пути не было видно. Чудовище на мгновение замолкло и точно бы замедлилось. Рин насторожилось. Рёв раздался с новой силой, и толстые щупальца обвили её, сжали тело до боли, петлёй затянулись на горле. Она напрягла все мышцы, но не добилось ничего. Чудовище подняло её, ударило о каменный низкий свод и развернуло к себе. Рин увидела гибкое змеиное тело, наполовину ещё женское, человеческое, выше — шею, потом хищно открытый, уродливый рот с жёлтыми оскаленными клыками... Она быстро зажмурилась и постаралась отвернуться, но щупальца крепко схватили её голову. Рин почувствовала, как что-то холодное и скользкое настойчиво прикоснулось к векам. Она попыталась что-то сказать, но змеи крепче стянули горло, так что воздух стал стремительно ускользать. Внезапно хватка ослабла. Тонкие резкие тени отсекли окончательно потерявшему разум чудовищу голову и одновременно с этим, пронзив грудь, искрошили сердце в мелкие куски. Огромное раздробленное тело с последним истошным воплем свалилось на камни, зашипело и испарилось, оставив после себя тяжёлые ядовитые облака. Рин затравленно огляделась и побежала вперёд. Больше её некому было защищать, тени гнались за ней, бесновались вокруг, лизали пятки. Она забыла про всё. Ей хотелось выжить. Та, что находилась в сердце пещеры, чувствовала это, и приближение ненавистного существа слегка волновало её, рассеивало то отчаяние и безысходный мрак, в которые погрузилась её погибающая душа после эйфории, вызванной кровавой оргией. Она не желала более ничего, не шевелила и мизинцем, не открывала даже глаз, до того всё ей казалось отвратительным, а любое соприкосновение с миром — тягостным и мучительным. Она слилась с тем, к чему так влеклась, но не удовлетворила свою жажду, а только увеличила её в миллиарды раз. Стремясь к пускай и тёмному, но блаженству, она заключила себя в темницу, из которой никогда не сумеет выбраться. Но кое-что, одну последнюю, маленькую радость, ещё можно было себе доставить... Рин металась в темноте, кожей чувствуя неживое, хищное дыхание теней. Внезапно они исчезли, словно проскользнув через слой земли вниз, в преисподнюю. Опомнившись, она обнаружила, что дошла до конца, оказавшись в круглой замкнутой пещере. Перед ней в большом озере, наполовину вмёрзнув в чёрный лёд, неподвижно, будто в гробу, лежала девушка. Рин подошла и наклонилась над ней. Она не сразу узнала Сакуру. Лицо её было обезображено извивающимися алыми дорожками, испещрившими всю кожу, побелевшие волосы спутались и разметались. Рин без колебаний занесла кинжал. Слово, необходимое для активации клинка, было готово сорваться с её губ. Неожиданно Сакура открыла глаза, и тихий, нежный голос — голос прежней Сакуры — наполнил пещеру. Руки Рин дрогнули. — Здравствуй, сестрица. Мы не очень-то ладили раньше, но теперь я стала Граалем, а потому могу кое-что для тебя сделать... Рин увидела, как рот Сакуры раздвинулся в злобной, издевательской улыбке, и решимость ее окрепла: эти чары больше не действовали на неё. — Läßt, — быстро произнесла она и, опустив кинжал, почувствовала, как легко тот вошёл в плоть. «Живи и страдай», — дошло до её сознания, когда небо треснуло и мир вокруг загрохотал, рассыпался, заметался в огне. Острые неровные камни сыпались сверху градом, но почему-то не заполняли собой пещеру. Рин одновременно обрадовалась и пришла в ужас, внезапно увидев изломанный кусочек пылающего неба. Затем она провалилась в пустоту. В это время к Кирею на мгновение вернулась память. «И правда потрясающее зрелище», — подумал он и удивился, почувствовав на обожжённых щеках едкую влагу. Он не знал, когда плакал последний раз. Где-то совсем близко тлели последние черви Зокена. Великий маг из семьи Мато бился в бессмысленной и жестокой агонии. Город горел и дрожал, как больной в бреду. Ночь близилась к завершению.