Записки об Инквизиции: острые уши, острые рога

      Лавеллан — рыжий и дикий, странное дитя осени и лесного пожара, — кружит у большого костра голый по пояс. Языки пламени тянутся следом, почти целуют нетронутую загаром кожу, а он только раскидывает руки, целя ладони в небо, черное, бархатное, с россыпью крошечных белых звезд, — и Бык видит, как за миг распускается огненный цветок у всех на глазах. Края прозрачно-алых лепестков едва не касаются лиц сидящих вкруг эльфов; долийцы ахают, восклицают по-своему, глядят на раскрасневшегося родича, будто на чудо. Довольный устроенным представлением, Анаитар улыбается, замирает на одно краткое изменчивое мгновение — и садится не с остальными, но идет к Быку. По-ребячьи шлепается на зад между его ног, откидывает голову, жмурится, как сытый фенек. Грива жестких сухих волос в тон огня щекочет кунари живот. Часто-часто вздымается эльфийская грудь, худая и узкая: хватит одной серой ладони, чтобы накрыть ее всю, оглаживая, — и одного удара, чтобы проломить. Даже за треском поленьев слышно, как бьется заполошно горячее сердце — на колдовской танец с костром сил он отдает немало.       Когда они едут на Священные Равнины, он всегда сбегает из лагерей сюда, к говорливой неглубокой реке, возле которой встал клан Хранителя Хавена. Берет с собою Быка каждый раз. Без стеснения сплетает пальцы, жмется к горячему бедру поясницей — на ладонь и еще половину ее грозный Инквизитор не достает до могучего серого плеча. На кунарийскую ладонь, конечно.       «Вот мой народ, — гордым взглядом говорит Лавеллан, — теперь ты его часть тоже».       Тут он другой: будто лучится весь изнутри. Смешливый и озорной, нисколько не похожий на того занятого угрюмца, что дичится людей и спит на конюшне. Тени бессонных ночей за работой сползают с его лица, и тогда проступает облик эльфийского мальчишки, глубоко запрятанный под шкурой героя нынешних трудных времен. Такому бы нестись босиком по траве, обгоняя вспугнутых галл. Вплетать в волосы нитки мутного речного жемчуга, шептаться с древними деревьями, помнящими башни Арлатана, или вот творить эту странную магию с огнем, — а он в каменной клетке, на троне, что слишком велик и неудобен ему, и носит тяжеловесные громкие титулы, которые точно кандалы сковывают вольную долийскую душу.       Первый клана Лавеллан остается лежать на дне ледяных ущелий Морозных гор, уступая свое тело Инквизитору, но старые привычки не умирают так легко. Бык подмечает несколько, осторожно описывая в отчетах, — за морем хотят знать, каков Инквизитор бас.       Когда Анаитар думает, что его никто не видит, он сутулится при ходьбе. Шаг широкий, быстрый, чуть суетливый — словно не хочет, чтобы его замечали. Порою он жалуется за кружкой, что хотел бы уметь исчезать, как Коул, — людскому потоку конца нет и края. Эльф закрывает узкой грудью товарищей от любого врага, бьется в первых рядах, хоть и маг, но бесславно сбегает от знатных дам, приезжающих частенько еще и с дочерьми. Каллен, правда, от их внимания страдает не в пример сильнее. Лавеллану куда как больше по нраву возиться с садом или стряпать на кухне подобие того, что ел прежде; ухаживать за лошадьми, готовить мази и зелья. Когда руки заняты, в благостном расположении духа он поет, нисколько не щадя чужие уши: выходит совершенно ужасно.       Утром и вечером Анаитар молится перед алтарями своих богов, запрятанными в темном углу комнаты, а закончив, оставляет простые подношения: еду, травы, мелкие осколки ценных камней или связки перьев. Видеть эти ритуалы с некоторого времени дозволено и Быку.       — Я для них дикарь и чужак, — откровенничает после второй убитой драконицы Лавеллан. — Ничто этого не изменит.       Он бесцеремонно забирается капитану «Быков» на колени и подтаскивает к себе его полупустую кружку. В «Приюте Вестника» немноголюдно, в их сторону даже не смотрят. Инквизитор к тому же нарочно одет в легкую и неброскую наемничью куртку — мало кто признает надежду Тедаса в таком наряде.       Рыжие в Скайхолде — кто любопытный или смелый там — нередко крутятся возле Быка и нет-нет да уходят с ним наверх. Девицы, правда, чаще.       — Ты для них такой же. Мы похожи, — Анаитар храбро делает большой глоток ядреного пойла, кашляет, задыхается, краснеет, как перезрелое, готовое вот-вот сорваться, яблоко. Смахивает проступившие слезы рукавом, утыкается лбом в столешницу, а затем поднимает голову. Смотрит на Быка как-то по-особому — и одного глаза хватит, чтобы заметить инквизиторский интерес и насмешливый вызов: «Ну, давай. Не бойся. Не сломаюсь».       Додразнится остроухий.       Глаза у Инквизитора — в цвет спокойного летнего моря на отмелях близ Сегерона, а когда мечется по постели в путах — отливают штормовой глубиною.       «Море неизменно» — это не про него.       Лавеллан — рыжий и дикий, и гибкий, как лоза. Своевольный, даже если лицо его вжато в подушку, а зад бесстыдно задран и краснеет от шлепков. Всякий раз он дозволяет Быку заходить дальше, быть грубее, — будто таким способом стремится узнать, где кончается предел собственного тела. Хрупок он лишь с виду.       — Хочешь, чтобы я сказал стоп-слово — старайся получше! — пятка прилетает сидящему с краю Быку в плечо. Он хватает тонкую, совсем по-птичьи, лодыжку, сжимает крепко — если перестараться, она наверняка хрустнет белой костью, сразу же окрасится алым. Анаитар перемежает задорный хохот с ругательствами на языке Долов, размахивает руками, возмущенно дергается, другой ногою несильно бьет Быку по груди. Когда тот нависает над ним, эльф вдруг привстает на локтях и легко, будто пером, касается его губ своими. Мгновением позже широко разводит сильные стройные ноги.       «Хочешь — бери, вот я».       Лавеллан — мозаика из древних эльфийских руин. Пока не счистишь весь мох, не уберешь плющ — не увидишь картину целиком.       — Что ты обо мне пишешь в Пар Воллен? — спрашивает он однажды. В Изумрудных Могилах легко заблудиться средь всей этой зелени, но Инквизитор — долиец, и он всегда знает, куда ступать; находит обратную дорогу по примятой траве или едва задетой ветке, отличает одинаковые с виду деревья по рисунку коры. Правда, моргнешь, отвернешься на миг, засмотревшись на старые статуи, — а его уже нет, лишь успевай следить, как мелькает огненно-рыжая макушка впереди и с боков.       — Что ты заноза в заднице, — Бык, не ждущий вопроса, чуть не оступается на мокрой, глянцевито блестящей траве над самым обрывом. — А еще кусаешься. Если засадить целиком.       Кассандра позади тяжело вздыхает: она совсем не хочет об этом знать; Сэра не смеется — гогочет дурашливо, но мгновенно затихает, только стоит ей заприметить далеко впереди отряд Вольных граждан. Ловко выхватывает стрелу, зажимает полосатое, желтое с черным, как пчела, оперенье меж пальцев. Воздух тяжелеет, вбирая жар долийской магии.       После того раза Инквизитор больше не спрашивает про отчеты для Бен-Хазрат.       Лавеллан — как странные искристо-голубые осколки, которые они находят всюду. Если тронуть без должной осторожности — останется глубокий порез, достающий до самого нутра.

***

      Вскорости случается так, что Анаитар начинает посвящать себя не только делам Инквизиции и Быку. В его комнатах появляется Таахель.       — Он похож на меня, — Лавеллан осторожно показывает тонкую лапку, обмазанную зеленой кашицей из листьев эльфийского корня. Переднюю. Левую. Будто инквизиторский фенек носит свою метку. Полумертвого зверька Анаитар вытаскивает в Западном Пределе из капкана венатори, ставленого на злобных гиен, забирает с собою, нарекая Печальным Лисом. С ним он проводит то время, когда не погребен под бумажной работой и встречами с гостями Скайхолда; носится, как с малым ребенком, таскает на кухню и в сад, делает мази для искалеченной лапы. Из-за фенека он забывает дорогу к Быку, и тот приходит сам.       У Таахеля большие острые уши, торчащие в разные стороны, мягкая песчано-желтая шерсть, чуть отливающая рыжинкой, хитрые и блестящие черные глазки. Он умильно зевает, высовывая розовый язык, и бесстрашно тычется носом в самую середину метки, выпрашивая лакомства одно за другим. Припадает на увечную лапу, чтобы разжалобить еще сильнее, спит в изголовье инквизиторской кровати, а вскоре начинает ходить за своим спасителем по пятам. Даже на судах вскакивает ему на колени, и Лавеллан слушает всех в пол-уха, поглаживая гибкую лисью спину.       Бык фенеку не нравится. Однажды утром изодранные маленькими клычками штаны (на самом что ни на есть «подходящем» месте) обнаруживаются далеко под кроватью в пыли, а вскочивший будто нарочно пораньше ревнивый зверь долго тявкает на кунари с подушки Лавеллана.       — Смотри, еще моду на них в Орлее введут, — ворчит Бык, доставая одежду. По полу нещадно дует, холодит кости.       Крэм, и глазом не моргнув, наверняка сострит, остальные подхватят веселье: мол, вот она какая — долийская страсть, поберегитесь, шеф. Да и в таверну нужно пробраться мимо Варрика — гном, чего доброго, еще напишет что-нибудь эдакое; продаваться книжонки будут ой как хорошо. Ему-то все нипочем, а у Инквизитора — ре-пу-та-ци-я, о которой в стенах Скайхолда припоминают Быку чуть чаще, чем следовало бы. Он потому и приходит в его покои поздно ночью, когда в главном зале уже нет никого.       Кровать поскрипывает — эльф тянется, коротко стонет — поясница, как всегда. Ночью, впрочем, это его не заботило; уснул довольный, закинув на Быка и руки, и ноги, как на большую горячую подушку.       — Да где же…       — Если я найду быстрее, сделаю из твоих штанов парус на свой аравель, — обещают насмешливо сверху. Когда Бык вылезает с подранным пыльным трофеем, но еще с колен не встает, против лица оказываются две пары хитрых глаз — черные и голубые.       — Помиритесь уже! — Лавеллан, несмотря на минувшую ночь, одевается споро, быстро молится у своих алтарей и оставляет Быка одного, всунув ему в руки воющее и царапающееся чудовище.       Таахель кусает обрубки пальцев и мириться ни в какую не хочет.       Своевольного фенека — в хозяина, не иначе! — Бык решительно ссаживает в скомканные одеяла и выходит, плотно закрывая дверь перед самым носом большеухой вредной морды. Пускай посидит да подумает, как вести себя с тем, кто может раздавить его голову, случайно на нее наступив. Одного дикаря Бык уже приручил — и с этим справится.       Мысленно велит себе расспросить Долийку, что же не так с Инквизитором. По сведениям Бен-Хазрат будущий Вестник был отправлен шпионить за ходом Конклава, но в это не верится ни капли. Анаитар на осторожные расспросы молчит или начинает громко ругаться по-своему, тут же уводя разговор в иное русло, а потом все равно упрямо замолкает, тараща на Быка большие глазищи цвета морской волны.       Собрать мозаику, именуемую Инквизитором Лавелланом, непросто.       Таахеля невольно вызволяют из плена служанки, прибирающие комнаты около полудня. После ухода Быка и до этого часа фенек занят тем, что в гневе и тоске потрошит подушки. Как только лис видит открытую дверь, несется со всех лап туда, ловко прыгает по лестнице и спешит отыскать своего эльфа. Путается в дамских подолах, скачет по сапогам, ныряет под сумрак столов — пока не оказывается пойман Варриком.       — Найдем-ка мы с тобой Его Инквизиторство, а то ненароком еще затопчут тебя, малыш.       В его широких и теплых ладонях Таахель не бьется, но пробует на зуб большой палец — из интереса, не для того, чтобы серьезно укусить.       Хозяин пустынного лиса находится сразу: Варрик не замечал, чтобы тот уходил от Соласа. Маги негромко, но оживленно беседуют, склонившись над столом, заваленным чем-то древним… и эльфийским, поворачиваются только на вежливый кашель.       — Хитрюга выбежал из комнат в зал, пришлось… спасать.       — Ma serannas, Варрик, — искренне благодарит Лавеллан, прикладывая руку к груди. Порывается забрать фенека, но тот ускользает, взмахивая хвостом, и забивается под лестницу, приставленную к не расписанной пока стене. Оттуда из пыльного мрака обиженно фыркает.       — Ну, не буду мешать вашим изысканиям.       Варрик уходит, а сверху, выждав точно момент, спускается плоскоухий — агент Лелианы. Если спросить Анаитара через пару мгновений, он поклянется, что не помнит его лица: приметных людей на службе у себя сестра Соловей не держит. На свободном крае стола для Инквизитора оставляют записку, и содержание ее таково, что с Соласом приходится спешно и с жалостью прощаться. Его зала уютна; письмена, что занимают их умы уже неделю, до конца не разобраны, да и Лавеллана мучают вопросы о мире и Тени, ответы на которые Хранительница не дозволяла своему Первому знать — но тайный канцлер ждет. Таахель остается дремать на скрученных холстах у стены. Солас никогда не гонит его.       — Я хотела поговорить о Железном Быке, — Лелиана не имеет привычки тратить слова попусту, начинает беседу, едва Лавеллан переступает порог часовни.       — Это не развлечение.       «Ты же знаешь».       Лелиана кивает. Долго и пристально смотрит на него… с какой-то затаенной грустью на дне глаз, а потом произносит:       — Кунари не умеют любить, милорд Инквизитор. Он наречет вас своим сердцем, но разорвет не колеблясь, если такова будет воля Кун.       — Бык не…       — В Бен-Хазрат не берут глупцов, — голос ее суров. В это мгновение Лелиана напоминает Хранительницу — та часто отчитывала Анаитара, если он… не достигал совершенства в порученном деле. — Бык лишь играет отведенную роль, а вы верите слепо, будто он и вправду таков — но это лишь оттого, что ему приказали быть таким с вами. Не обманывайте себя. Эта связь не принесет вам ничего, кроме горя.       Лавеллану хочется сказать — нет, даже крикнуть! — что Бык один только не смотрит на него, как на шемленского «героя», и не требует ни подвигов, ни горящего праведной верой взгляда; что он один слышит, как кричит и стонет его мечущаяся душа, запертая в каменном мешке.       С ним можно не стыдиться ни силы, ни слабости; Железный Бык единственный знает, как облегчить ношу на худых эльфийских плечах. Не снять ее, нет — лишь сделать так, чтобы давила меньше. Анаитар благодарен ему и благодарен за него Творцам. Каждое утро в молитвах своих Лавеллан просит Митал защитить Быка от вражеских стрел и мечей, от губительного драконьего пламени, от лириумной заразы цвета только-только пролитой крови.       Что знать о подобных чувствах Лелиане, прозорливой и жестокой хозяйке шпионов и теней?..       — Большим подспорьем нам стали бы знания Героя Ферелдена, — вдруг произносит она, и в словах этих к удивлению Лавеллана сквозит нечто схожее с трепетной грустью, — мой друг унес их с собой в могилу. Он был эльфом и магом, как вы, и его сгубила безнадежная глупая привязанность к кунари*. Будьте осторожны и помните о моих словах, Инквизитор. Не повторите его судьбу, — напутствует Лелиана и оставляет озадаченного Анаитара одного перед статуей Андрасте. Пророчица с золоченой высоты глядит на своего Вестника с печалью, а если проследить за игрою света — кажется, что плачет.

***

      Тайну появления Лавеллана на Конклаве Бык неожиданно узнает после взятого Суледина.       В ветреную ночь перед самым штурмом из-за Инквизитора вскакивает весь лагерь близ Костяной башни. Всполошенные люди бестолково мечутся в снегу; в отсветах красного лириума и редких чадящих костров они похожи на искореженные безобразные тени.       Его палатка горит.       Среди проснувшихся его нет.       Бык, уже ринувшись без страха в пламя, замечает бледное свечение наброшенного барьера — Солас. Вокруг Инквизитора танцует и вьется дикий огонь; эльф же крепко спит, словно что-то не дает ему очнуться. Нет времени будить; Бык подхватывает на руки легкое тело и выскакивает наружу, чувствуя, как жалят кожу на плечах рыжие языки. Ледяной воздух Эмприз-дю-Лиона тоже жжется — но совсем иначе.       Анаитар Лавеллан, его милость Инквизитор, благословенный Вестник Андрасте, цел и невредим, даже волосы не сгорели.       Солдаты все как один выдыхают с облегчением, и Бык тоже.       Рано.       — Слишком глубоко ушел, — цокает языком Солас, накрывая жилистыми ладонями руку с меткой, и велит Быку:       — Ко мне его. Никому не входить.       Бык осторожно опускает Анаитара на теплые шкуры; остаться подле ему не дозволяют. Сидит он перед палаткой Соласа долго — может, не до восхода, но точно до той поры, когда ночь понемногу начинает терять густоту, обращаясь в предрассветный стылый сумрак. Точит топор, глядит, как затухающее пламя забрасывают снегом и расходятся по своим постам и ночлегам; прислушивается к обрывкам разговоров: люди напуганы, надумывают себе… всякое. Бык признается в мыслях, что сам неспокоен: магии доверия нет, но если Солас говорит, что может помочь… пусть мудрует. Эльфячит, как выплюнула бы, скривившись, Сэра.       Любопытствующим Бык не дает приблизиться и на полдюжины шагов. Сам ни разу не оборачивается: ему достаточно видеть зеленоватые блики, скользящие по утоптанному снегу у ног, чтобы знать — Солас творит все возможное и невозможное колдовство, чтобы спасти его.       За плотной бурой тканью мерцает диковинный свет, пахнет чем-то горьким, и слышится негромкий напевный шепот.       С рассветом он откладывает дело — оружие давно готово к новой битве, а глаза уже слипаются. Можно ненароком оттяпать себе пару пальцев, если зазеваться. Проку от него Соласу уже никакого — люди из сменившегося караула мимо стараются ходить тихо. От них несет тревогой и страхом.       Сейчас всем остается лишь одно — ждать.       — Бык… Бык, проснись… — плеча осторожно касаются горячие сильные пальцы, слегка тормошат. Он с ворчаньем размыкает веки, жмурится. Белые холмы и далекий Жюдикаелев мост заливает солнце, лагерь оживленно гудит, а к нему склоняется Анаитар. У иных мертвецов кожа розовее, чем у него; под глазами — обычно живыми и искристыми, а ныне воспаленно-тусклыми — лежат глубокие сизо-синие тени, будто и не он завяз во снах на всю ночь. Спутанная копна волос, золотая в полуденных лучах, назойливо щекочет Быку ухо.       В основание рога виновато и быстро — украдкой — целуют.       — Уж напугал, так напугал, — Бык встает, тянется, во весь рот зевает и поводит плечами. От долгого бдения на одном месте все затекло. Лавеллану хочется обнять, прижаться к его губам, поднявшись по привычке на носки, — нельзя. Здесь оценивают, как он держит спину, как отдает приказы; любое слово и жест — в Скайхолд доложат обо всем.       — Прости. Прости-прости-прости, я не нарочно! Ты ведь из-за меня всю ночь не спал? Мы не пойдем на Суледин сегодня. Отдыхай. Хочешь, я лягу рядом и буду тебя греть? Или сделаю сонный отвар? — нужно успеть высказаться до того, как его sa’lath уйдет к себе.       — Давай-ка сперва помедленнее, башка гудит, — большая ладонь накрывает его плечо целиком, Анаитар мрачнеет. Вина, эта голодная злая гиена, преследующая Лавеллана едва ли не от рождения, вновь со всей безжалостностью грызет его.       — Эй, — Бык, мгновенно замечая перемену в настроении, слегка приподнимает его подбородок. Глаза цвета моря печальны, выгоревшие ресницы подрагивают, — я в порядке. Готов хоть сейчас разнести тут что угодно по камешку. А когда закончу, — он делает паузу, шумно выдыхает через нос; голос в этот миг у Быка такой, что Анаитар невольно заливается краской по самые уши, воображая себе вещи, которые Бык обычно обещает делать с ним, — ты все мне расскажешь. Идет?       Через два дня над Суледином взмывают в морозное небо черные флаги с мечом и глазом.       Разговор их случается уже на закате. Измотанный осадой и боем с духом выбора — еще одним вертким демоном, льющим мед в уши, — Инквизитор уезжает к Жюдикаелеву мосту на первой же попавшейся на глаза лошади. Он не сменяет платье, не стирает кровь — но вовсе не оттого, что некогда или нечем. У ворот разломанных, все еще дымящихся, натягивает на краткий миг повод, смотрит через плечо.       Бык следует за ним.       В Суледин неспешно вливается поток гарнизонных солдат; люди с радостью и воодушевлением приветствуют победоносного Вестника, а Бык, скоро нагоняя его верхом, видит, что эльфа это ничуть не трогает.       Он устал. Едут в молчании.       Коней принимают дозорные с малой заставы. Лавеллан ловко спускается вниз почти к самому льду и вдруг исчезает. Под небольшой скалой в сухой и укрытой от ледяных ветров расщелине у него тайник: сложен круг для костра, есть покрывала и шкуры, а в мешке у дальней стены припасена нехитрая снедь: сухари и вяленое мясо. Мешок предусмотрительно завален камнями — так зверю, что забредет ненароком, не достанется легкая добыча.       Бык следует по тому же пути осторожно, крепко держась за корни деревьев, цепляющихся за жизнь на промерзлых камнях. Нужно очень постараться, чтобы не полететь кубарем.       — Или я обломаю тут рога… — он коротко бранится на кунлате, когда нога предательски скользит, — или к демонам сломаю хребет.       — Не бойся, — доносится гулкое из пещеры, – я ходил здесь много раз.       Ему хорошо говорить — он-то уже внизу. В морозном воздухе слегка пахнет дымом — значит, костер успел развести.       — А подниматься мне как — не подумал? — спрашивает Бык, когда протискивается внутрь, согнувшись чуть ли не вдвое. Маленькая пещерка с его появлением становится еще уже и теснее.       — Так же, — выдыхает Лавеллан и жадно целует его, словно столкновение губ — единственное, что сейчас важно и может удержать его в этом мире.       Бык аккуратно стирает с его щеки кровь.       Сперва они делят простую холодную трапезу, запивая подогретым вином со специями. Тонкие полоски нарезанного мяса — хрусткие из-за корочки льда и кажутся самыми вкусными из тех, что доводилось пробовать.       «Я у Кабо выпросил эту бутылку, — хвастается по-детски Лавеллан после пары долгих глотков и дает Быку, — он сказал — редкое. Для особых случаев».       Так посмотреть — имекари и те порой серьезней него.       С откровениями эльф нарочно тянет — тогда Бык, как и в спальне, забирает главенство себе, задавая прямой, как стрела, вопрос:       — Ну? Что в ту ночь учудил?       Анаитар долго молчит, глядя в огонь. Складывает пальцы в замысловатые фигуры — рыжее пламя послушно танцует, лижет горячими языками кончики, но не обжигает. В этой магии есть что-то завораживающее и теплое. Ее Бык не боится.       — Хранительница не отправляла меня на Конклав. Я сказал так, потому что хотел жить.       Он проглатывает окончания слов, не знает, куда девать руки. Говорит о кошмарах Сарнии, людях, отравленных красным лириумом, что гнались за ним во сне, и тут же — о клане, об охоте, на которой лишился друга; об огромной медведице, разорвавшей несчастного так, что нечего было предавать утенере.       Анаитар признается: в ту ночь — за несколько месяцев до Конклава — он впервые вошел в Тень глубже обычного; искал знания, что заглушат боль, бежал от собственной скорби, — а зачерпнул лишь пламя из изменчивых демоновых земель.       — Эллана, lethallan… Из-за меня никто не подарит ей волчью шкуру, не доверит хранить очаг, данный Силейз. Огонь... навсегда обезобразил лицо моей сестры. Она была мала, даже не думала, какой хочет себе валласлин. Хранительница… не смогла исправить то, что я натворил.       Он отбирает у Быка бутылку, запрокидывает голову и пьет неаккуратно, обливаясь. Кашляет, когда вино попадает в не то горло, едва не вгрызается в стекло. Алые струи расчерчивают неровными полосами бледную шею, марают мантию.       — А наш аравель — угли, — хрипло смеется он. Опустевшая бутылка глухо падает на шкуры.       Снаружи быстро темнеет. Синие тени лезут в пещеру; ветер гудит и скидывает с обрыва снег. Далеко, на той стороне моста, слышится драконий рев.       — Хранительница сказала: я опасен. Сказала: поверив духам, однажды я не смогу проснуться, и наш клан сгорит заживо; каждый охотник, ремесленник, каждая галла. Сказала: я больше не Первый. Сказала: иди – и не возвращайся.       Голос его к последним словам совсем превращается в шепот. Анаитар скрещивает ноги, гнётся вперед, лбом почти касаясь каменного пола. Лицо закрыто волосами, плечи чуть дрожат. Плачет?..       Бык думает, что мозаика наконец собрана.       Обнимает с легкой опаской — Лавеллан шипит, точно его же фенек, яростно отпихивает руки.       — Не нужна мне твоя жалость!       Снаружи воет метель, прячет в снежных вихрях кристаллы красной смерти. Пещера уже насквозь пропахла дымом — как его любимые Священные Равнины.       — Долиец без клана — мертвый долиец. Даже плоскоухие в городах живут кучей, как фенеки. Если я разлучен со своим народом, это не значит, что я его предал, — в словах этих — холод и злость.       Бык молчит. Беседовать сейчас с Инквизитором — что ходить по синему весеннему льду: не знаешь, где провалишься.       — На Конклаве шемленская Церковь решала судьбы всех. С нее бы сталось объявить новый поход, опять свалив беды мира на эльфов. Кто бы принес элвен эту весть на грядущий арлатвен?.. Кто бы предупредил?..       Уже тише Лавеллан добавляет:       — Я не хотел быть героем шемов — просто вернуться в клан.       Когда снежная буря затихает, тем же путем они молча возвращаются в Суледин.

***

      На Штормовом Берегу — мокрая трава и скользкие камни, дикое, яростное море и соленый пронизывающий ветер. Бык — не Бык; Гатт - эльф, напоминающий чем-то глубинного охотника, отбившегося от стаи, — зовет его sa’lath «Хиссрад». «Harel'lan», — переводит про себя Лавеллан, рассеянно глядя на то, как о широкую серую грудь бьются мелкие капли. Кунари — странный народ.       Бык дает последние указания Крэму — тот слушает внимательно, кивает, изредка ерошит влажные волосы. Напоследок Бык хлопает своего лейтенанта по спине и улыбается. Можно выступать.       «Все получится», — убеждает себя Анаитар. Посох с каждым шагом оставляет за собой полосу примятой травы. Он идет первым.       «Союз с кунари невероятен! — восклицает Жозефина на совете. — За всю историю Тедаса они никому не предлагали подобного!»       «Будем надеяться, пройдет гладко», — Каллен много раз виденным жестом трет шею — волнуется.       «Помните о моих словах, Инквизитор», — мрачно провожает его Лелиана.       Он помнит.       Если Бык — Harel’lan, это все — западня?..       Огромный топор играючи рубит тела, те, что не пожрал Лавелланов огонь. Бык бросает свое огромное тело вперед, врезается в ряды венатори, раскидывая, — те не успевают ни ответить, ни убежать. Он что-то кричит на кунлате. Кидаясь в бой, наклоняет голову — будто хочет насадить врагов на рога. Трава скользкая уже от крови и неприглядной людской требухи.       Анаитар думает вдруг, получив передышку, что Бык в пылу битвы красивее, чем в его покоях. Именно такой, с перекошенным от боевого азарта лицом, с алыми брызгами на груди на манер витаара. Отчего-то становится страшно от самого себя.       Он надеется, что еще немного, — и они вернутся в серую глыбу-Скайхолд с победой, гордые небывалым союзом. Бык легко усадит его на плечо — точно вскинет штандарт — придерживая, будет гладить бедро всю дорогу. Выдохнет с напускным недовольством Кассандра; Сэра коварно попробует сдернуть Анаитара вниз, и в руках ее останется лишь его сапог… Он ловит взгляд Гатта — не то осуждающий, не то сально-пристальный; гадкий, как прикосновение паучьих лап, — и отворачивается.       Это ему куда больше подходит скрипучее Harel’lan.       — Славно, босс! — гудит сверху довольный Бык.       Гатт подает сигнал. Дым от непогашенного костра венатори, густой и серый, забивает ноздри, душит. Ветер относит его в неспокойное море, все еще бьющееся штормом о скалы. С ударом корабельного колокола огромное судно стремительно входит в бухту. У контрабандистов нет ни шанса: судно кунари движется быстро, и вскоре после залпа на волнах дредноут остается уже один.       Анаитар вздрагивает. Такую силу, способную легко обратить Скайхолд в груду камней, лучше иметь в союзниках.       «Закончилось», — думает с облегчением. Сейчас Бык подаст знак своим, — и двинутся в обратный путь. Волосы липнут ко лбу, одежда его вымокла насквозь.       Лавеллан не знает, как выходит это — кругом ведь патрули его Инквизиции, — но большой отряд заклинателей венатори направляется прямиком к холму, что держат «Быки».       — Помоги им Митал… — шепчет отчаянно он. Сплести, спасаясь от страха, пальцы свои и Быка нельзя — Гатт. Оба кунари спорят, а у Лавеллана гулко бьется сердце чуть ли не в ушах, и слышит он едва половину.       — Там мои люди! — голос его sa’lath громче ревущего ветра, сильнее далеких раскатов — к Недремлющему морю подбирается с севера гроза.       — Ты столько делаешь для Инквизиции, что половина Бен-Хазрат уже считает тебя предателем, Хиссрад! Ты сам запишешь себя в тал-васготы?       Анаитар знает: кунари вне Кун дичают, становятся безумными чудовищами. Гатт зовет его «Harel’lan», Лелиана велит опасаться, но Бык ни разу не обманул его, не причинил боль. Быку можно верить.       Время почти на исходе. Анаитар знает: снова решать ему.       Анаитар знает: быть со своим народом — важнее любых людей.       Сжимая посох так сильно, что следы ногтей наверняка остаются на древнем сильвановом дереве, ровно, твердо он говорит:       — Они должны остаться, Бык.