Записки об Инквизиции: острые уши, острые рога

      «Блистательный», — думает одно мгновение Асааранда, когда взглядом находит Дориана. Это несложно: высокое солнце, отражаясь от бесчисленных застежек на его ладно скроенной мантии, нещадно слепит глаза, тут же выделяет его фигуру среди прочих, что толпятся у лестницы и жадно рассматривают Адаара точно воскресшую Андрасте. «Блистательный», — повторяет он про себя последний раз, катает острое слово на языке, — а после все силы души и тела отдает на то, чтобы в торжественный момент с торжественными же речами не уронить парадный двуручный меч.       Вало-Кас дан единственному Вало-Кас, который не умеет им биться, — насмешка Создателя над Вестником Невесты Своей, не иначе. Приходится стиснуть зубы: и от натуги, и серьезное лицо сохранить. Лелиана наверняка заметит.       Если бы это видела Шокракар, гулко бы рассмеялась и, хлопнув по плечу, сказала бы с довольством, что малыш Аса наконец-то дорос до приличного меча. Потом, проследив, куда он глядит, ткнула бы острым навершием рукояти под едва зажившие ребра и спросила бы с ухмылкою: «Тевинтерец, значит, ха?»       Шокракар здесь нет.       Люди отвечают радостным ревом на слова Каллена. Вот уж кому впору быть Инквизитором — воину чести, умело вдохновляющему вчерашних беженцев, что едва пришли в себя от тяжкого перехода по снегу Морозных гор. Асааранде рыцарем в сияющих доспехах не быть. Статью и рогами не вышел.       В воздух вдруг в едином порыве взметается множество рук, мужских и женских, открытых ладонями к прозрачно-голубому небу и сжатых в кулаки.       Ура Инквизитору, Вестнику Андрасте.       «Ура Соласу, который знал про Скайхолд», — переиначивает про себя их восторг Адаар.       Толпа расходится. Меч можно опустить, с облегчением сунуть кому-нибудь в руки, вежливым кивком проститься с дамами и с головою уйти в дела насущные. В ноздрях все еще стоит гарь Убежища, в ушах — голоса умирающих, полные отчаянного желания жить, и грохот лавины; в сердце едва ли меньше становится пустота, а на левой руке все так же зияет зеленая бескровная рана, не дающая иногда спать до рассвета.       «Почему он?» — спрашивает себя через несколько вечеров Адаар, прерывая сбивчивую молитву о мире. В отведенных ему комнатах на самом верху дует со всех щелей, холодно и очень, очень пыльно.       Быть может, это потому, что Дориан является в сумрачный час смятения и нужды, рискуя собственной жизнью, — храбрый и благородный поступок, от имперца совсем не ожидаемый. К благородным храбрецам Адаар относится без юношеского восторга, но с должным почтением; на пути своем подобных он встречал мало. Причислять к ним себя Асааранда не осмеливается, да и знает: это — несмотря на громкое прозванье Вестником Андрасте — не так.       Быть может, это потому, что рядом с Дорианом сам угасающий канцлер Родерик, едкий и высокомерный при жизни тип, смиряет гордыню и со спокойным сердцем отходит к трону Создателя, лежа в снегу на простом тюфяке, набитом соломой.       Быть может, это потому, что Адаар не слышит от Павуса ни слова жалобы на сугробы и колкую ледяную крупу, неприятно жалящую лицо, когда они идут до Скайхолда несколько долгих дней.       Быть может, это потому, что Дориан просит остаться, а все, что может себе позволить Асааранда — дать согласие Инквизитора.       У Асааранды Адаара, если поразмыслить хорошенько, наберется с десяток причин, чтобы смотреть на Дориана Павуса… по-особенному, вот только какова главная, он не знает. Не знает и Создатель, а потому на все молитвы молчит.       Будь рядом мать Даная, Аса получил бы ответ или мудрое наставление, но Преподобной Данаи здесь нет. Нет ее и в Тени: иногда во снах он зовет ее, но она не приходит ни разу. Матери Жизель, по-своему хорошей женщине и церковнице, никогда не стать ей заменой.       И еще ей не нравится Дориан.       Мысли о Дориане возникают снова и снова (это магия; быть может, даже его магия), когда треба памяти павших в Убежище исполнена. Больше не нужно вставать до восхода, пробираться, таясь, по залам спящего Скайхолда, опускаться на колени перед Андрасте в часовне, повторяя заученные имена, всю сотню. Он достаточно каялся и чтил мертвых. Пора подумать и о живых.       Асааранда сталкивается с Дорианом всякий раз, когда идет за советом или с намерением беседы к сестре Соловей. Вотчина тевинтерца — полки с книгами, узкое окно и глубокое кресло, даже издали кажущееся удобным. Уютно. Веет почти забытым теплом того уголка в комнате матери Данаи, в котором она позволяла ему читать, пока была занята. Дориан умен и приветлив, еще красив, остер на язык и… блистательный. Наверное, именно его присутствие заставляет Адаара поверить в собственные силы — и в свою Инквизицию. Асааранда восхищается им с неуклюжей искренностью; восхищается смелыми мыслями, любовью к родной земле и горячей убежденностью, что у него достанет сил сделать Империю лучше.       «Не сразу, конечно же! — восклицает он однажды в разговоре, когда просит написать в Каринус своей подруге Мэйварис чуть больше дозволенного о венатори. — Но все это дело с Корифеем, громкие слова о восстановлении былого величия из уст древнего порождения тьмы — поверь, перемены не заставят себя ждать. Не удивлюсь, если Магистериум уже гудит потревоженным ульем».       «А как загудит, когда ты вернешься», — думает Адаар и старается сохранить внимательно-вежливое выражение лица. Уже сейчас он приучает себя к мысли: Дориан, несмотря ни на что, уедет — и не разрешит последовать за собой.       Дориан любит свой дом. Наемнику с хорошим жалованьем придется с десяток лет зарабатывать на самое захудалое пристанище; у Адаара есть только осыпающийся от времени и ветров ничей Скайхолд, но он понимает: дом — великая ценность. Сражаясь с косноязычием, нападающим отчего-то лишь в разговорах с Дорианом (как же порой не хватает умения Каариса болтать без умолку о чем угодно, да еще и складывать об этом стихи!), Асааранда неизменно находит слова поддержки — многими он ободрял товарищей в Вало-Кас. Они незамысловаты, но их великодушно принимают.       Через какое-то время Дориан, лишь завидев поднимающегося по лестнице Инквизитора, всякий раз начинает встречать его улыбкой. Непринужденной, неуловимой чужому взгляду, не предназначенной более никому.       Асааранда отвечает тем же, но далеко не так изящно. Раскрывая полные губы, он показывает, верно, всей библиотеке обломившийся клык, — а после… спотыкается совершенно на ровном месте.       Он старается не смотреть на Дориана; клянет в мыслях свою неловкость, распугивает помрачневшим видом агентов, благоговеющую прислугу, равнодушные тени усмиренных возле столов для исследований, — и в себя приходит лишь под пытливым взором тайного канцлера.       Что ты ни делай, мысли все равно мечутся по кругу, как зверь в тесной клетке.       Корифей. Разрывы. Венатори. Солдаты. Союзы. Стражи. Корифей. Разрывы. Скайхолд. Архидемон. Дориан.       Дориан. Дориан. Дориан.       «Узнай мне все про него», — умоляет он Лелиану, едва вернувшись из Бурой Трясины. Вваливается в башню в грязном, пахнущем кровью и тиной платье, оставляет за собою мокрые следы и комья глины — уже в воротах застает дождь, размывает землю двора. Хорошо, что Дориана в библиотеке нет, не то Асааранда на месте провалился бы от стыда под ту самую скалу, что служит основанием крепости.       Сестра Соловей не задает вопросов и не требует разъяснений.       Одним вечером, медленно тонущем против привычки в марчанском эле «Приюта Вестника», Адаар ловит себя на мысли, что глядит на Дориана так же, как смотрел на Шокракар в тот миг, когда она выкупила его у селян, — с восхищением, с необъяснимым трепетом преклонения и благодарности. Проходит почти десять лет, но Асааранда иногда думает о себе, как о голодном тощем оборвыше, который едва не лишился жизни за сворованную черствую булку. Память коварна, и в крепком пойле отказывается тонуть.       … Они кричат. Радостно, громко — для них это редкий диковинный праздник. Почти все голоса — женские. Трое дюжих мужчин сосредоточенно тянут его вверх, только зубами скрипят от натуги — он не ел пять дней, но все равно тяжелее каждого из них. Стул и лестницу на него пожалели. Рубочную колоду — тоже.       — Никто тебе быстрой смерти не даст, гаденыш, — рычит тот, который стоит от него первым. — Хоть замолись, не спасет тебя Создатель. Создателю рогатые вроде тебя противны.       Руки связаны спереди — им нравится смотреть, как он неловко вскидывает их и вцепляется в веревку, царапает сплетенье тугих волокон в попытке просунуть хоть кончик пальца между шеей своей и петлей. Бороться не хватает сил, осталось упрямство одно: животное, злое. Он хрипит и бестолково бьется, как выдернутая из глубин рыба. Еще раз-другой — и все закончится. За сомкнутыми веками уже плещется чернота, подымающаяся с пережатого горла.       Умирать страшно, потому что боль сильна, потому что в целом мире кроме нее ничего нет, но на той стороне у трона Создателя тянет к нему ласковые руки Преподобная Даная. На той стороне — слепящий свет милосердной Андрасте. Асааранда — не всепрощающая Пророчица. Ему хочется забрать их всех с собой, даже обернуться магом на один — только последний! — миг и проклясть каждого, кто со злорадством глазеет на его муки.       Нос и губы вдруг тонут в непросохшей еще грязи. Он лежит плашмя на сырой после утреннего ливня земле, а вокруг гудит народ, и совсем близко слышится властный голос. Грудной. Женский. Кровь так гулко стучит в ушах, что он едва разбирает речь.       Веревка больше не давит, лишь смыкается вокруг шеи страшным уродливым ожерельем. Сперва он кое-как оказывается на четвереньках, разглядывает несколько тягучих мгновений перепачканные ладони, а потом встает и вжимается спиною в бугристый ствол дерева, на котором его чуть не вздернули. До спасенного, впрочем, мало кому уже есть дело: толпу разрезает надвое десяток нездешних воинов, рослых и сильных, рогатых и серых. Аса похож на них так же, как неуклюжий народившийся щенок — на матерого боевого пса-мабари. Одними взглядами они заставляют злобливых селян заткнуться.       — В чем его вина? — спрашивает идущая первою высокая рыжеволосая женщина, чье оружие и доспех выглядят лучше и дороже, чем у других. Рога ее загибаются вверх и назад, как у матери; посеченное шрамами и ветрами лицо сурово.       — Он вор. А вору наказанье одно — петля, — выплевывает один из его мучителей, бесстрашно подаваясь вперед.       — Что украл? — рычит нетерпеливо кто-то из тех, кто держится позади. Не одобряет не то творящееся действо, не то вынужденную задержку в пути.       — Булку с окна у честных людей, — скрипит противный, дребезжащий голос старосты, — средь бела дня взял, никого не постеснялся, паршивец!       Асе отказывают в работе на каждом дворе. Без еды он насилу держится пятое солнце — на тракте поживиться нечем, деньги давно вышли, поля сухие, до синеющей вдалеке спасительной кромки леса едва ли можно добраться с пустым желудком, не упав по пути. Удается подслушать, что одна хозяйка обычно оставляет на краю распахнутого окна заплесневелую булку, чтобы вечером, как спадет жара, спуститься во двор и раскрошить ее свиньям.       Вырвать хлеб из его рук ни у кого не выходит. Едко пахнущую высушенную краюху он прижимает к груди даже в тот миг, когда его ведут на суд к старосте. Не слушая, он сразу выносит приговор — смерть. Церковные сестры — здесь они совсем не похожи на тех славных девушек, что были добры к нему и без наказа Преподобной Данаи, — наперебой соглашаются с этим решеньем и зло приказывают замолчать, едва он принимается перед казнью молиться Создателю.       Наемница кидает под ноги деревенскому главе целый золотой. Он переливается на полуденном солнце большой чешуйкой неведомой рыбы, когда его небрежно запускают с большого пальца в воздух.       — Считай, что он за нее заплатил, бас. Ты. Чего глаза пучишь, как срущая калаба? — это уже обращаются к Асе — в избавленье свое он до сих пор не верит, а оттого стоит с глупо-счастливым видом, вцепившись в свою петлю. — Топай, куда шел. Вало-Кас все уплочено.       Он отмирает, когда селяне разочарованно расходятся, а широкие спины отряда вольных мечей нигде не видно. Дорога на старый, проложенный тевинтерцами тракт всего одна, и он бросается следом, позабыв о связанных руках и все еще болтающейся позорной веревке; оскальзывается в грязи и глине. Наемничий шаг очень быстр, догнать выходит только у последнего двора.       Его спасительница оборачивается на топот, щурит глаза, словно оценивая, — и кивает, мол, давай за нами, если хочешь. Остальные — не все, но многие, — смотрят с дружелюбным интересом.       — Помоги ему, — велит она мужчине сурового вида подле себя, и тот режет веревку на зудящих запястьях — Асааранда невольно зажмуривается и горбит спину, словно готовясь к удару. После свободными руками с ненавистью срывает с себя обрывок петли и бросает куда-то в густые заросли сухостоя.       — Я Шокракар, — говорит предводительница и легонько ударяет себя в грудь, представляясь. — Это — славные Вало-Кас; нас знают по всей Вольной Марке. Ты зовешься как-нибудь, имекари? Или дикий совсем?       Аса хмурится, немного обижаясь, — никакой он не дикарь и не ребенок, он знает Песнь Света, обучен счету и письму. Отзывается чуть неохотно:       — Адаар. Асааранда Адаар.       Шокракар позволяет ему идти со своим отрядом до заката: дает время на раздумья. Хорошо бы остаться с ними, но он не воин, не умеет биться и вряд ли сможет овладеть двуручным мечом, которым в Вало-Кас сражаются все.       Шокракар подзывает его к себе, когда солнце падает за холмы, а наемники разбивают лагерь чуть в стороне от большака. Спрашивает строго:       — Зачем к бас сунулся?       — Денег не было. Работу не дали. Есть хотел, — жмет плечами Асааранда. Тотчас ему велят стоять молча и смирно.       Шокракар обходит его вокруг то в одну, то в другую сторону, хлопает по спине, заставляет поднимать, сгибать и вытягивать руки; усаживаясь на корточки, мнет икры и легонько стучит по коленям. Как будто оценивает перед покупкой коня, только в зубы не смотрит. Потом вдруг выпрямляется, кулак ее летит точно в лицо, и у Асы едва-едва выходит увернуться. Попадает по выбившимся прядям возле ушей. Шокракар довольно бурчит что-то в полголоса на языке-который-за-морем, и наконец произносит с широкой ухмылкой, слегка запрокинув голову:       — Сгодишься. Что скажешь, Адаар? Пойдешь в Вало-Кас должок отрабатывать?       — Пойду, — не медля, соглашается он.       Като как самая терпеливая — за морем она была тамассран — учит его биться двумя короткими мечами. Сводит с мрачными эльфами, похожими на крыс, что только выползли из канавы, — те продают яды, масла для клинков, а еще — небольшие колбы с мутной лилово-сизой жидкостью, которые нужно незаметно разбивать себе под ноги. Аса — больше не бесполезный калечный имекари. Он разит из тени, он проходит незамеченным сквозь чужие патрули и приносит важные сведенья; он глаза, уши, и тайный меч Вало-Кас. Шокракар довольна и говорит всем, что разглядела его таланты еще в тот миг, когда он дрыгал ногами в воздухе на потеху треклятым бас.       Таарлок учит его бриться. Верх мастерства — проделать это своим огромным мечом, не порезавшись. У него самого — гладкие щеки и небольшая туго скрученная бородка, подвязанная белым шнурком с сине-желтой бусиной. По его примеру Аса вплетает в боевую косу свою бусину — красно-рыжую, словно закатное солнце. К большой печали, она теряется на Конклаве. Новую он не крепит, да и волосы теперь по настоянию Жозефины зачесывает назад, завязывая аккуратным строгим узлом.       Однажды настает день, когда Шокракар отмеряет ему чуть больше определенного бумагами жалованья и велит Сата-касу взять с собою, когда ближе к ночи тот пойдет на красную улицу. Сата-кас задирает встречных по дороге и обещает при случае голыми руками набить морду какой-нибудь здоровенной твари: дракону, виверну или, на худой конец, гурну, — потому что «с бас неинтересно». Он приводит Асааранду в большой красивый дом с веселыми мужчинами и женщинами, которые почти не скрывают свои тела, и представляет важной дородной госпоже. Довесок к жалованью мгновенно исчезает в ее цепких пухлых пальцах, а на окрик из общей залы выбегает смуглая черноволосая девица — ривейнка, похоже. Самое примечательное в ней — много-много предлинных янтарных бус, спускающихся едва не до острых темных коленок. Она с игривой улыбкой берет его ладонь и тянет по скрипучей узкой лестнице куда-то наверх, в сплетенье маленьких комнат с алыми и золотыми полупрозрачными занавесями. По коридорам плывет тяжелый дурман благовоний.       Девушка танцует перед ним, снимая одну за другой нитки с солнечным камнем, оглаживает блестящее от дорогих масел тело, по-змеиному извивается в такт неслышимой музыке. После она творит какие-то совершенно невообразимые вещи, от которых ужасно приятно, и совсем не хочется никуда двигаться. Хорошо бы отблагодарить ее чем-то еще, кроме заплаченного госпоже, но ривейнка только отмахивается, смеется, показывая желтоватые крепкие зубы. Вновь садится ему на бедра, подносит ладонь к глазам, ласково касается узловатых поломанных пальцев, целует подушечки, вбирает их по очереди в рот.       — Хочешь, судьбу по руке скажу? Моя бабка провидицей в своей деревне была, что кому говорила — точь-в-точь сбывалось.       Не дожидаясь ответа, ведет тонким пальчиком по линиям, останавливается ненадолго, чтобы очертить мозоли от мечей, а следом, поднимая темные колдовские глаза, изрекает серьезно:       — Вижу, спасла тебя недавно от смерти женщина. Время пройдет — другая спасет. А когда в сердце мужчину впустишь — сгинешь.       Обратную дорогу на постоялый двор приходится искать самому — Сата-кас появляется далеко за полдень, еще немного пьяный и с алыми отметинами по всему лицу и плечам от краски, которую женщины в таких кварталах наносят на губы.       Пророчество в полной мере исполняется спустя три недели после ненамеренно устроенного вечера памяти. В Свистящих Пустошах — гномьи руины, песок и ветер, и полным-полно хорошо укрепленных постов венатори.       Отчего-то выходит так, что не Инквизитор, но Дориан — их первая цель.       Фанатики наваливаются все вместе, скопом, умело разводят в разные стороны: так, что помочь товарищам, не прорвав сперва кольцо вокруг себя, никак нельзя. Асааранда разбивает колбы с жидкой невидимостью одну за другой; бьет в бело-черные спины бесчестно, но живо и точно; перекатывается по холодно-колкому в вечерних сумерках песку и достает противников снизу. Все это время его хранит барьер Дориана. К несчастью, он не вечен, а их единственный маг зажат и сам едва способен отбиваться. На помощь ему торопится Кассандра, прорубая себе дорогу, но даже ей не уследить за всеми. Адаар, оказавшись уже подле них, замечает лучника, целящегося Дориану в голову.       Собственный барьер некроманта истаивает бледно-зеленой скинутой вуалью, и только мертвые тени, что роятся вокруг и жалят призрачными же мечами, не дают ему пасть. Искательницу отвлекают на себя двое щитников, бросившихся наперерез. Бык где-то далеко занят вражеским командиром.       Асааранда и потом не может сказать, чем он думал тогда, вырастая живой стеной перед Павусом. Быть может, верил, что нагрудник закаленной стали с выгравированным знаком Инквизиции венатори-стрелку не пробить. С этой же верою Адаар рушится к подножию дюны со жгучею болью против сердца, и мир превращается в огромную черную пустыню — обширнее и страшнее Свистящих Пустошей.       … Ветер треплет бурый полог его палатки, тоскливо воет в бродячих песках. С третьей попытки Адаар разлепляет глаза и садится в спальнике, едва сдерживая стон. Грудь крепко замотана, не вдохнешь глубоко. Повязки пахнут эльфийским корнем и эмбриумом так сильно, что он оглушительно чихает несколько раз. Тут же взметается вверх тяжелая ткань, пропуская внутрь ярое солнце и красное от жары взволнованное лицо одного из солдат. Молодого совсем, безусого несуразного парня — из добровольцев каких-нибудь, недавно закинутых сюда Калленом.       — Вашмилсть! — неловко кланяется, бряцая доспехом. — С поправкой!       Кланяется снова: опять неаккуратно и как-то смазано, без ученой выправки, — потому шлем едва не сваливается. Придерживая его одной рукою, погружает палатку в нарушенный своим появлением прохладный сумрак, и бежит прочь — слышно, как часто-часто хрустит песок.       — Госпожа Искательница! Госпожа Искательница Пентагаст! Инквизитор очнулся!       Кассандра влетает к нему вихрем. Очень встревоженным и злым вихрем — сейчас она точь-в-точь вылитая Шокракар в дурном расположении духа.       — Чем, во имя Андрасте, ты думал?!       Адаар выдавливает виноватую улыбку, больше похожую на оскал.       — Ты понимаешь, что будет, если тебя убьют?..       Асааранда машет чистой ладонью перед лицом — понимаю, мол, все, обойдемся без нравоучений и проповедей, — а потом обхватывает голову обеими руками у основания рогов: в висках чудовищно ломит. Под пологом пляшет неровный зеленый свет метки.       Кассандра тут же затихает, становясь похожей на привычную себя, собранную и рассудительную, но все же ненароком взгляд ее, серьезный и обеспокоенный, то и дело останавливается на повязках.       — Тебе хорошо досталось, — тон становится чуть мягче, и глаза теплеют. — Скажи спасибо Быку, что дотащил. И Дориану: если б не он, изошел бы кровью. Зачарованное оружие, редкие яды… Они ждали Инквизицию. Тебя ждали. Я не могу просить много у Вестника Андрасте, но будь осторожнее.       «Твоей метки больше ни у кого нет».       — Квиты, значит, — неловко улыбается Адаар и выше приподнимается на локтях. — Ту стрелу я вместо Дориана словил. Скажешь ему?..       Кассандра, вздыхая, уходит. Он знает: в мыслях благородная Искательница молится о его исцелении и, быть может, ругает себя, что не уберегла, не закрыла. Коул сказал бы, что Кассандра — хрупкие ранние цветы, пробившиеся из-под стального щита.       Коул видит всё и всех. В Скайхолде он выдает Дориану, что плещется у Адаара в сердце страшной большою волной. Правда, слова его, как и всегда, туманны, вот только тевинтерец — не дурак. И никогда им не был.       Сквозь болезненно-душную дрему Асааранда слышит, как лекарь приходит еще дважды, меняет повязки, вливает горькие живительные зелья в рот и сразу подносит простой воды. В этом море песков она настоящая драгоценность. «Другим лучше… отдайте», — хрипит Инквизитор и упрямо отворачивается, чуть не задевая рогами склонившегося целителя. Язык липнет к горячему сухому нёбу, в спальнике, сшитом из шкур, слишком жарко, и он снова мечется в лихорадке. Расчесывает зудящую рану, хотя весь его наемничий опыт кричит этого не делать. Демонов яд все еще носится в крови. Обеспокоенный лекарь — наверняка больше за свою шкуру, чем за жизнь Вестника — зовет Кассандру, и та сидит подле до самого вечера, пресекая все попытки испортить целительский труд. Когда он затихает и, пока сон не идет, из-под слегка опущенных век принимается наблюдать за нею, Искательница достает из поясной сумки небольшую книгу. На передней обложке изображена суровая рыжая женщина в стражничьей броне, а сзади, кажется, — очень точно нарисованный Варрик в окружении не то преданных читателей, не то сомнительных типов — смахивают они и на тех, и на других. «Мечи и щиты». Новая часть. Конечно. Даже удивительно, что издали так скоро.       Кассандра помогает ему выйти к позднему ужину, ворча, что он до неприличия большой и тяжелый. Адаар, осторожно сжимая ее плечо, думает, что не будь у них Дориана, что походи госпожа Пентагаст в иные мгновения чуть меньше на Шокракар, он, наверное… как это в простонародье говорят… приударил бы за ней. Но Кассандра — это Кассандра, верный друг по оружию, молитве и тренировочным поединкам. Это она предлагает Каллену испытывать отличившихся новобранцев в учебном бою с самим Вестником. Отменные солдаты, вымуштрованные командором, гордость разрастающейся Инквизиции — только почти все они — точно играющие в войну дети для наемника Вало-Кас. Шокракар назвала бы их мясом или тупыми калабами. Асааранда… тактичнее, зато у сэра Резерфорда после пылают уши, когда Адаар одну за другой, словно бусы нанизывает, перечисляет ошибки его людей, которые в настоящем сражении с кем-то ему подобным стоили бы им жизни. Кассандра, впрочем, настаивает, чтобы бои продолжались. Со временем у солдат — и Каллена — начинает выходить лучше.       Закат в Свистящих Пустошах отличен от тех, что Асааранда наблюдал в Западном Пределе и Запретном Оазисе. Расползающийся разноцветными слоями — на ум почему-то приходит особый тантервальский пирог с несколькими видами джемов, — он плывет над морем дюн насколько хватает взгляда. Рыжие, красные, лиловые, переходящие в беззвездную черноту, всполохи делят меж собою дрожащее жарою небо.       А сравнение такое подбирается, наверно, оттого, что Инквизитора оставили на весь день голодным: не считать же за добрую пищу горькие зелья. От большого лагерного котла зазывно пахнет вареным мясом.       — … и ты, беспомощный, бьешься в их железной хватке… Я придавливаю тебя всем весом, ты держишься за рога, и я тебя покоряю.       Бык наворачивает густую похлебку и с набитым ртом донимает Дориана какой-то похабщиной. Тот морщится: не то попалось слишком жилистое мясо на зуб, не то Бык перешел любую мыслимую черту. Сата-кас за подобное набил бы сопернику морду — этот способ он предпочитал всем прочим, — но Асааранда… тактичнее, а мать Даная научила его еще ребенком зря не впускать в сердце беспощадную, голодную до чужой крови ярость. Он только сжимает кулаки — и идет искать повара. Бык провожает его внимательным взглядом, умолкает, а после громко стучит по краю миски в знак того, что желает добавку. Треклятый догадливый Бен-Хазрат.       Адаару не без удивления выдают требуемое: тонкий железный прут, часто заменяющий вертел для мелкой дичи, бренди, сыр и нож. Повар деловито занимается ревизией припасов, что доставили из лагеря венатори, но нет-нет да посматривает в сторону Инквизитора. Большой разделочный нож в серых руках кажется крошечной безобидной игрушкой.       Дориан придирчиво разглядывает вывяленный в сегеронских специях и густо пахнущий костром ломоть сыра.       — На вкус будет лучше, — уверяет Асааранда. Дышать тяжело — не то от тугих повязок, не то от сковавшего грудь волнения. Отвергнутый Бык давно ушел спать; Павус, теплолюбивый цветок Тевинтера, на Инквизиторское счастье остался греться у костра.       Темнеет стремительно. Тени песчаных волн наползают со всех сторон, приносят холод с ледяным дыханием пустынного ветра.       Есть в этом что-то сокровенное — угощать блистательного Дориана любимым незамысловатым блюдом, которое всегда стряпала Сатаа — больше ни у кого не выходило продержать сыр над огнем так, чтобы он не оплавился, не стек на хворост, а впитал терпкий дым и пряность мелко нарубленных трав.       — Необычно, — выносит вердикт Дориан, когда отправляет в рот холеными пальцами небольшой кусок. На мгновение меж бровей его появляется и исчезает неглубокая морщинка — вкус не нравится все-таки; возможно, слишком резок. Аса внимателен к мелочам. Не так, как Бен-Хазрат, но все же. Плечи опускаются против воли — хоть бы Дориан не заметил!.. Потом Адаар, припомнив, что достал еще кое-что, бьет себя по уху и поднимает на колени глубокую миску, накрытую платком.       — Вот. Совсем про него забыл, — сдергивает ткань он немного поспешно. — Нашелся среди запасов венатори.       Дориан один миг искренне изумляется принесенному дару, а затем осторожно вынимает крупную виноградную гроздь.       — Вот! Вот еще одно подтверждение тому, что Тевинтер зиждется на рабах и винограде. Лиши его любого из этих двух столпов — и все посыплется!.. Даже эти безумцы венатори не могут обойтись без винограда в этой Создателем забытой глуши, — кажется, он не умеет иначе. Дориан без остроумных, часто высокопарных выпадов не был бы Дорианом, лишь тенью себя. — Впрочем, я отлично их понимаю. И с благодарностью принимаю подарок.       У Дориана красивая улыбка. Свет и тень искусно ложатся на лицо, отчего профиль выглядит еще более строгим и высокородным — наследие бессчетного числа магистров дома Павус питает блистательного Дориана. Нельзя не любоваться правильно очерченной линией губ, тонким носом, островатым подбородком, точеными скулами. Красота, думает Асааранда, слишком большое и сложное слово, что вмещает в себя слишком многое. Выразить его вслух, сделать простым и понятным всем — непосильная задача даже для мудрецов-ашкаари; куда там простому наемнику Вало-Кас, пусть и избранному Андрасте.       Глаза Дориана чуть хитро поблескивают — собирается сказать что-то еще.       — Милорд Инквизитор, вы прощены за тот ужасный сыр. И я так же признателен за совершенно безрассудное спасение. Прошу лишь: в следующий раз будь осторожнее — или же не бери с собой нашу храбрую Искательницу. Леди Пентагаст чуть не вытрясла из меня душу и, думается мне, не только из одного меня. Доброй ночи.       — Доброй, — чуть громче обычного отзывается Адаар. Растревоженное сердце колотится, будто набат, а вдобавок, горят и чешутся уши. Сата-кас бы его на смех поднял: ну что это за васгот, который тевинтерца завалить не может?.. В голове крутится полно всякой сентиментальной чуши и шелухи после Варриковой книжки, которую Кассандра, того не замечая, читала негромко вслух.       Забирая остатки стылого сыра, он уходит в пропахшую кровью и горькими травами палатку. Пробуя собственную стряпню, убеждается: в Вало-Кас однозначно готовит лучше всех Сатаа.       Утром, мрачно разглядывая бледно-серое лицо Инквизитора, впавшие глаза, бурые повязки и мерцающий неровный свет метки, Кассандра командует немедленно возвращаться в Скайхолд.

***

      В Вало-Кас есть несколько простых правил, понятных любому бойцу. Не зарься на оружие и добычу брата или сестры; не бей в споре товарищу морду, а иди к Шокракар, чтоб рассудила; не спи с женщинами и мужчинами, которых приглядели себе остальные — мало борделей впускают васготов даже при деньгах, и еще меньше их тружеников готовы предложить себя, а оттого хозяйки заламывают за них цену, что за меч шевалье.       Инквизиция — не Вало-Кас.       Все чаще в Скайхолде слышатся шепотки, что Железный Бык-де положил глаз на магистра, а тот и не против. Или — такие звучат чаще — что это коварный тевинтерец крутит главой именитых наемников, как пожелает, да еще при Инквизиторе не стесняется.       Ни те, ни другие слухи Адаару не по нраву, и потому, твердо встав на ноги и разделавшись с болезненной слабостью, хвостом протянувшейся на целый месяц с того памятного боя, одним промозглым и туманным утром он идет в «Приют Вестника». К Быку. Поговорить.       Чутье подсказывает, что сегодня заповеди Вало-Кас будут попраны.       Бык приветлив и добродушен до зубного скрежета, но единственный глаз смотрит цепко и знающе. Бен-Хазрат, помнишь же, Инквизитор?.. Асааранда садится против него и, уперев руку в колено, говорит просто:       — Не зарься на Дориана.       — А что? — серьезно вопрошает тот. — Сам виды имеешь, босс?       — Может быть, и имею, — Адаар хмурится, глядит исподлобья. Бык окликает подавальщицу и вскидывает два пальца — это значит, чтобы тащила две кружки. «Два ведра», — поправляет себя Аса. Мараас-лок — мерзость, только вот уже не откажешься. Пока девушка не возвращается, они молчат. Люди Инквизиции негромко обсуждают дела и обмениваются сплетнями; постукивают бутылки и миски, трещат поленья, скрипит чистое полотенце в руках Кабо; у очага Мариден негромко настраивает лютню.       — Если биться грудь на грудь, ножики твои против моего топора… — Бык делает большой глоток, кашляет, рычит и смахивает огненную влагу с губ кулаком, — то… кхм! уж извини, босс, шансов у тебя нет.       Асааранда молчаливо кивает и притворяется, что пьет.       — Питейное состязание, м? Хотя нет, дурная затея: ты занудный трезвенник, хуже Хмурика.       — Неправда, — вскидывается тут же Адаар и чуть наклоняет голову вперед, грозно выставляя рога, — я знаю меру, только и всего.       Желание съездить по хитро ухмыляющейся одноглазой роже крепнет с каждым мгновением.       — Предлагаешь рогами сшибиться? У кого первыми отвалятся? — насмешливо предлагает Бык и высоко поднимает кружку в честь удачной шутки. Разбуженная их громкими голосами, со второго этажа скатывается взъерошенная заспанная Сэра.       — Что за шум, а драки нету? А? А?!       — Будет тебе драка, обожди чуток, — обещает кунари и похрустывает пальцами. Васгот в ответ шумно раздувает ноздри и в мыслях корит себя за то, что пришел сюда. Мать Даная бы не одобрила.       Дориан, хочется думать, — тоже.       Дориан, наверное, назвал бы обоих кровожадными дикарями, особенно укоризненно указав на это стремящемуся быть прилежным андрастианином Адаару, и вышел бы вон, возможно, театрально хлопнув дверью, — это явило бы собою наивысшую степень его порицания.       Но Асааранда здесь, пришел по собственной воле и по собственному же желанию делает обжигающий глоток мараас-лока. Все это — как идти на дракона с голыми руками. Когда сделан первый шаг навстречу огромной величественной твари, затмевающей крыльями солнце, — отступать уже некуда.       — На руках! — Бык вдруг громко хлопает ладонью по липкому столу. Несколько людей по соседству вздрагивают и оборачивают к ним головы. — Ну, что скажешь, босс?       Он так и лучится довольством от своей придумки — совсем по-настоящему, слишком искренне для агента Бен-Хазрат. Слишком искренне для кунари.       — Идет, — мрачно соглашается Адаар и пьет до дна. Возможно — если постарается, если достанет силы — он даже сможет разок приложить эту бритую голову о стол. Чтобы в ней не крутились… всякие мысли о Дориане. Сэра рядом одобрительно гудит, а будь тут Варрик — уже принимал бы ставки, умело собрав вокруг их стола всех до единого посетителей «Приюта Вестника». Равнодушных точно бы не осталось.       Об этом, наверное, не стоило думать: подозрительно притихшая Сэра вдруг срывается с места, выпаливая, что идет всех звать. Зрелище-то предстоит не из повседневно-скучных.       Бык поигрывает мускулами, разминает руки, хрустит пальцами — звук такой, будто пес гложет кость. Асааранда не повторяет за ним, сидит спокойно, даже несколько отстраненно. Лекарь Вало-Кас — знаток трав и настоев, ни разу не саирабаз — отказался когда-то браться за его неправильно сросшиеся пальцы, объяснив строго, что придется снова ломать, а Аса — уже не маленький имекари, у которого все срастается в мгновение ока. Словом, точно хуже будет. Шокракар долго костерит проклятых бас, которые сотворили это с ее бойцом. Те люди давно мертвы, истлели в скудной земле, но память о них остается в этих сломанных узловатых пальцах, способных удержать одни лишь короткие мечи.       Сэре удается привести немногих — мало кто может поверить на слово шкодливой эльфийке, а потому являются только Варрик и Блэкволл. Советники слишком заняты, к Соласу и Вивьен Сэра вряд ли осмелилась сунуться, Кассандра… вероятно, разогнала бы сборище, только о нем узнав: Инквизитору не пристало начинать утро с сомнительных попоек и драк. Или… все же досмотрела бы до конца, а потом погнала бы в кабинет разгребать дипломатическую почту, которую Жозефина к этому часу точно уже оставила у него на столе.       — Этого вашего среди книжек не нашла, — докладывает Сэра, легко запрыгивая на краешек стола, которому суждено вскоре превратиться в поле нешуточной битвы. Эльфийка нарочито беззаботно болтает ногами, сует любопытный нос в самую близкую кружку, морщится и недовольно сообщает Быку и Адаару, что в целом свете одни ненормальные рогачи могут пить такую дрянь. Асааранда, сдерживая улыбку, молча соглашается.       Хорошо, что Дориана здесь нет.       — До трех раз, — серьезно задает правила Бык.       Они одновременно ставят локти на стол. Протягивают друг другу ладони обманчиво-дружественно. Варрик велит Сэре не мешать, и, как она спрыгивает, отряхивая после тощий зад от налипших крошек, они начинают.       Асааранда смотрит только на руку перед собою. У Быка вздуваются жилы на запястье, в горле клокочет почти драконий рык. Вокруг них нарастает гомон, двигаются скамьи и стучат подошвы сапог. Скрипит лестница — любопытствующие со второго этажа идут. Да и как не идти: Варрик, пуская в ход все свое красноречивое обаяние, зычно зазывает всех увидеть самое великое сражение Века Дракона.       Блэкволл, не раздумывая ни мгновения, первым ставит на Адаара.       Он собирает в кулак всю силу и волю. Скрежещет зубами, выдыхает шумно через рот — и валит руку соперника на стол под одобрительный гул. Сэра смеется, виснет у Адаара на шее, коварно наваливаясь сзади. Неровно отрезанные светлые лохмы ее щекочут ему нос.       — Старайся получше, Бычья Башка! — она тянется вперед с коварным намереньем наградить Быка щелбаном, но тот, хмыкая, легко уклоняется, и Сэра едва не растягивается на столе. Спасает ее только то, что мертвой хваткой она вцепляется в Адааровы рога.       — Удобные? — с ехидцей вопрошает Варрик, собирая и пересчитывая монеты.       — Да… ты!.. Да знаешь, что?.. — Сэра грозит ему кулаком, а потом все-таки отлипает от Асааранды, вновь усаживаясь на облюбованный край столешницы. — Да… жопа ты гномячья!       — Хорошее начало, босс! — Бык, кажется, нисколько не опечален проигрышем. Совсем наоборот: кунари улыбается, дурашливо подмигивает единственным глазом, подзывает эльфийку-подавальщицу и просит еще наполнить их кружки.       Сделав по большому глотку, они сшибаются во второй раз.       Теперь — сложнее. То ли Бык поддавался, то ли не был готов к серьезным намереньям Адаара, но сейчас все иначе. Мгновения — тягучая патока, как горьковатый дикий мед. Сердце колотится рвано и громко, сила уходит из калечных пальцев, тает грязным весенним снегом на солнце. Жилы до предела напряжены, еще чуть-чуть — и точно лопнут. Как ни пытается Аса сохранить хрупкое равновесие, Бык, гортанно выдыхая «Ха!», с грохотом укладывает его.       «Пока остры рога!» — радостно восклицает Крэм, и Быки, сгрудившиеся ближе остальных к своему капитану, подхватывают клич. Будь таверна менее крепкой, стены бы дрогнули, но только звенят бутылки за спиной у Кабо.       Люди Инквизиции разочарованно стонут. Сэра обиженно толкает Асу кулаком в плечо.       Адаару хочется провалиться от стыда в пыльный сырой подпол.       — Нужно защитить. Недостоин, неправильный, неуклюжий. Слепит глаза. Как сказать, что красивый? Не коснуться, спугнешь, нельзя. Блистательный… — Коул берется рядом будто бы ниоткуда, тянет из сердца, из головы сокровенное, стоит над ним и над душою будто палач, готовый по знаку опустить топор, а после разворотить остывающее тело и показать собравшейся толпе неприглядные внутренности.       — Коул! — Асааранда всегда добр к мальчику-духу, но сейчас бьет кулаком по столу, отодвигает свою скамью со скрежетом, поднимается во весь рост и грозно нависает над тонкой фигуркой в большой шляпе. Выровнять дыхание, отделив его от горячей, наваливающейся штормовою волной ярости, нелегко. — Не смей копаться… в чем не смыслишь!..       — Эй, Ваше Инквизиторство, полегче! — Варрик с быстротою, ничуть не ожидаемой от гнома, храбро встает меж ними. — Парень, ты, похоже, влез, куда не надо. Пойди-ка вон… лучше в лазарет, вдруг кому помощь нужна.       — Но их боль не яркая, не зудит, не царапает изнутри, не жжется, — Коул поднимает голову, глядит своими белесыми странными глазами растерянно, как пес, которого бросил хозяин. — Ему тяжелее. Нужно помочь. Если в слова — всегда помогает.       — Не сейчас, — мрачно отвечает Адаар и возвращается на место. Притихший народ, затаив дыханье, ждет, что будет.       Серые руки тянутся навстречу друг другу в третий раз. Почтенная публика молчит и, кажется, вовсе не дышит, а потому раздающийся вскоре после дверного скрипа голос звучит поистине подобно грому:       — Я что-то пропустил? — Дориан направляется к ним с Инквизиторской стороны. Аса не видит его — слишком сосредоточен на Быке — лишь ощущает запах: солнце, сладкий виноград, тонкая нота лириумной горечи.       — Много, Посверкунчик, очень много! Сражение века неумолимо подходит к концу!.. Но твою ставку, так и быть, приму. Поучаствуешь? На кого записать твой скромный вклад?       — Может быть, — уклончиво отвечает Дориан и не торопится отсчитывать монеты. — Могу я поинтересоваться, каков приз?       — Ты! — раскрывает цель их состязания довольная донельзя Сэра. — Представь себе, Инкви говорит, мол: «Не зарься на него, Башка Бычья, он мой», — а Бык такой: «Нет, не дождешься, он мой», — вот и сцепились, — ей удивительно точно и смешно удается передразнить их низкие голоса. — Ничья пока. Оставайся! — слышно, как мнется дорогая ткань мантии под ее цепкими пальцами. — Не будь занудой-магистром, Дориан! Весело же! Сейчас еще бодаться начнут!       — Весело?.. Мне, пожалуй, нет. Я… был более высокого мнения о тебе, Инквизитор.       Под стук захлопнувшейся двери Бык громко опрокидывает разом ослабевшую руку Адаара на стол.