Записки об Инквизиции: острые уши, острые рога

      Скайхолд пустеет с каждым днем. Теряет жизненные силы, питавшие его, вновь превращается в затерянную мертвую глыбу посреди мрачной торжественности Морозных Гор. Уходят торговцы и прислуга, торопятся выехать до снегов знатные гости. Гул покидающих крепость людей подобен волнам Штормового Берега, и, как и всякая волна, он разбивается о камни — камни высокой инквизиторской башни; застывает у самого подножия сотнями невидимых кусков. Наверх долетает немногое: брызгами, каплями, отдельными словами, вырванными из речи, как сорняки. Глухим бормотанием лезет в трещины, вьет себе гнездо на пустом балконе, цепляется за ползучие лозы на стенах. Прячется под угольно-черным остовом сожженной кровати, кружит на сквозняке вместе с белыми перьями из глупых распотрошенных подушек.       Отражается в осколках разбитых зеркал.       Инквизитору все равно.       Равнодушие — единственный его якорь последние несколько дней.       Во время пламенной речи на Священном Совете он едва удерживается от того, чтобы закричать, швыряя злые слова в холеные лица. Помнит: он Инквизитор Анаитар Лавеллан, Хранитель своего клана, а долг всякого Хранителя — оберегать клан от гибели. Гиены и стервятники, желающие смерти его Инквизиции, забытья всем добрым делам — остаются ни с чем.       — Ты ведь не ждешь, что я сдамся так просто, hahren? — спрашивает он пустоту гостевых покоев. Ужасный Волк… наверняка слышит каждое слово, произнесенное в этих стенах; так пусть, пусть знает: Анаитар однажды настигнет его — и вцепится во лживый его хвост.       На обратном пути до Скайхолда тоже нельзя кричать: множество глаз смотрит, следит с цепкостью виверна на охоте; кто с тревогою, кто со страхом… Кому теперь верить? Кто друг, а кто лишь притворяется?.. Кто донесет Соласу о его отчаянии, а кто встанет рядом, бросая вызов Ужасному Волку?.. Вопросы, вопросы, на которые ответа нет… Нельзя кричать… Нельзя, даже если боль отнимает рассудок. Даже если в пустом рукаве все еще чувствуется рука, пожираемая древней магией.       Только в комнатах он дает себе волю.       Зеркало, простое, обыкновенное зеркало, обрамленное мозаикой цветного стекла из Серо, Анаитар разбивает первым: чудится, что из темной его глубины сверкают шесть красных глаз.       Потом… есть только слезы бессилья и взвившееся к потолку рыжее пламя.       Скоро и ему отбывать в Вал Руайо. Время подходит, утекает сквозь пальцы тающим снегом. Сколько еще будет горных рассветов — таких, когда солнце, не пожранное Ужасным Волком, медленно выкатится на небо из-за острых вершин? Один, два, десять? Сколько закатов?.. Кажется, точное число называет ему Жозефина, но он забывает тут же, ведь слова — ничто. Просто воздух, выпущенный меж губ, а за ним — пустота.       Даже самые искренние, жаркие, слова могут обернуться болезненной ложью. Могут оставить шрам под лопаткою: длинный, косой, ноющий к снегопаду и яркому солнцу.       «Ничего личного, бас».       Еще… они могут отнять половину руки.       «Боюсь, у нас совсем не осталось времени, ma falon».       Анаитару больше не нужны никакие слова, потому он избирает молчаливое одиночество. Жестами запрещает к себе приходить — всем, кто пока остается в крепости.       Осмелься отпереть он балконные двери, впустить в комнаты свежий горный воздух, — и он бы увидел, что площадь Скайхолда теперь похожа на разворошенный муравейник, и люди ползают по старым камням быстро-быстро, словно их подгоняют, выживая отсюда, призраки древних элвен.       Осмелься он поглядеться хоть в один из зеркальных осколков, — и он бы увидел, что сам почти превратился в такого призрака. Ничего не лезет в горло уже много дней, а если Анаитар все же пробует заткнуть урчащий живот — его долго рвет. Чем-то мерзким и зеленоватым — как отсветы взбесившегося Якоря.       Как душный, спертый воздух на Перекрестке.       Он… будто становится Охотником из собственной сказки, рассказанной Лисенку вечность назад. Бежит сквозь элювианы за своей черной галлой, а находит в конце… лишь Ужасного Волка.       Его старший друг, наставник, hahren, тот, кто был примером во всем, кто терпеливо учил его старой магии…       Все это было ложью. От начала и до конца.       Древний, вышедший из утенеры, да?.. Близко. Так близко!..       «Я пришел к Убежищу до того, как Брешь появилась. И это я не давал метке убить тебя, помнишь? Как бы смог я так быстро добраться, едва очнувшись? Передай пожалуйста вон те травы».       Забившись в комок одеял на полу, как в большое гнездо, Анаитар сдавленно воет, прижимая к себе песчано-рыжее тельце Таахеля. Фенек изворачивается, мажет хвостом по лицу и выбирается на волю, не желая быть двуногому другу живой подушкой для слез. Когти недолго скребут по камням, а потом все стихает.       Одеяла все еще пахнут Быком.       Вся комната по-прежнему пахнет Быком. Его кожей, бальзамом для рогов, оружейным маслом и потом. Где-то в шкафах гниют в темноте веревки, которыми он связывал Анаитара; столбики обугленной кровати хранят отметины его когтей.       Иногда… он тоже просил его связывать, и тогда Анаитар долго растягивал собственное удовольствие, проверяя выдержку Быка; дразнился, легко касаясь и тут же ускользая…       Веревки ненадежны: они рвутся порою, и Анаитар срывает голос до хрипоты, после разглядывая на теле щедрую россыпь следов, оставленных кунарийской страстью.       — Нечасто кто-то способен удивить меня… кадан.       — Кадан?..       — Кадан. Мое сердце.       Сердце — всего лишь моток таких же гнилых веревок, кое-как перекрученных друг с другом. Оно… тоже способно рваться — бесполезным, трепыхающимся в груди лоскутом.       — Он наречет вас своим сердцем, но разорвет не колеблясь, если такова будет воля Кун, — строго выговаривает Верховная жрица Виктория — тогда еще Лелиана: — Эта связь не принесет вам ничего, кроме горя.       — Хиссрад означает »Лжец», — услужливо поясняет Гатт и улыбается довольной крысой.       — Они должны остаться, Бык, — говорит сам Анаитар, зная, что быть со своим народом — важнее любых людей.       — Хиссрад, будь добр… Vinek kathas, — отрывисто приказывает Виддасала и уходит, уверенная, что приказ будет выполнен.       Бык, еще мгновенье назад гордый их маленькой победой, медленно оборачивается к нему.       Анаитар знает, насколько он силен. Знает, с какою легкостью топор в его руках крошит головы и вспарывает животы. Бык — могучая сила, ласковая сила, что всегда бережет его, а теперь…       — Бык, пожалуйста!..       В единственном глазу Быка нет больше знакомой нежности — только суровая решимость.       Только воля Кун.       Только смерть.       — Бык, остановись!.. Я… не хочу причинять тебе боль! Emma lath!.. Я прошу!..       — Не Бык, — шепчет Коул, выныривая из теней: — Хиссрад, всегда Хиссрад, Железный Бык — мертв, трава проросла сквозь его кости на грозовом берегу.       Амулет из драконьего зуба, разделенного надвое, знак их любви, становится тяжелым, как весь Скайхолд, вдруг очутившийся у Анаитара на шее. Он едва успевает повернуться: лезвие огромного топора чиркает по спине, пуская первую кровь.       Больно!..       Бык пахнет горелой кожей и пламенем – так, словно они добывают еще одного дракона для «списка». Он… встанет сейчас, по-звериному отряхнется, подмигнет. Выпьет целебное зелье, скривившись от горечи, посадит Анаитара себе на плечо с гулким смехом — будто вскинет флаг Инквизиции…       Только Бык не встает. И пахнет он… не драконьим пламенем.       Анаитар прикрывает глаза. За пределами его убежища раздается странный звук, похожий на крик ужаса и печальный вздох одновременно. Это, наверное, Бык. Является бродячим мертвецом туда, где спал, любил и ел, и никто не в силах остановить его в этой посмертной кунарийской ярости… Он здесь, чтобы напомнить: у Анаитара больше никого нет.       Сбереженная великим усильем Инквизиция, Анаитаров клан — больше не Инквизиция: почетная гвардия Верховной жрицы, лакированные безобидные солдатики, расставленные вокруг Солнечного трона.       Анаитар — никудышный Хранитель.       Дешанна… была права.       Он зажмуривается, пробует заткнуть уши… и лишь потом вспоминает, что ухо левое закрыть ему нечем.       Бык воет демоном отчаяния, скребется в запертые двери, зло топочет на лестнице. Воля Кун не исполнена, Анаитар Лавеллан жив. Нужно закончить дело.       Анаитар убеждает себя: это просто скайхолдский ветер. Это просто в горы идет зима, и старые камни, неохотно отдавая накопленное тепло, печально вздыхают из-за ее приближения.       Когда перевалы совсем заметет, он будет уже в Вал Руайо — одинаково чужом и знакомом.       Дверь тихонько скрипит. Анаитар замирает в душной тяжести одеял. Он готов к тому, что их сейчас сбросят, одна рука легко подымет его в воздух, а вторая свернет шею… но вместо этого у самого пола показывается голова. Приносит с собою сквозняк и терпкие запахи «Приюта Вестника».       — Эй, Эльфячье Расфуфырье, долго тут будешь прятаться?       Сэра упрямо тащит его наружу, в разнесенную комнату, к осколкам перебитых зеркал и оплавившейся мебели. Не за руку — но за то подобие руки, которое у него остается: просто обрубок к ней ближе. Якоря Сэра боится, но теперь, когда его нет, страх исчезает тоже.       — Вылезай, упрямая ты жопа! Там тебя все ищут!       — Меня? — растерянно переспрашивает Анаитар и перестает упираться. Он вправду не верит, что нужен кому-то.       Кому-то… кто не Бык.       И не Солас.       А Соласа больше нет — есть только Фен’Харел. Ужасный Волк услышал шаги Анаитара. Забрал его метку, его душу, его Инквизицию.       Всё.       Оставил одну только жизнь, пустую и никчемную. Ушел через элювиан, унося с собой немое сострадание к другу-ученику и желанье разрушить мир, едва оправившийся от Корифея.       — Я докажу тебе! — отчаянно кричит Анаитар в бесстрастно-ровную спину, пока еще может. — Остановлю! Ты не…       — Прав, — срывается с губ вместе с болезненным стоном. Свет Якоря затопляет все.       — Фу-у, — тянет Сэра, оглядывая его с ног до головы: — От тебя воняет, как от драконьей задницы! Ну, или тут кто-то сдох. Ты сколько дней вообще не выходил?       — Долго?.. — Анаитар и сам не знает. Шторы в комнатах плотно задернуты, двери на балкон — заперты. Сейчас это не гордые покои Инквизитора, а жалкая нора, куда раненый зверь возвратился умирать.       — Идем! — Ее маленький кулак прилетает ему в плечо.       — Куда?..       — Идем-идем! Не то я задохнусь, и ты будешь виноват!       На лестницах, в коридорах, осыпавшихся галереях, которые так и не узнали ремонта — пахнет горной свежестью, подступающей зимой и старым камнем. Больше не людьми, ведь люди уходят. В Скайхолде остается лишь небольшой гарнизон, капля прежних сил Инквизиции; впрочем, это можно считать удачей: на Священном Совете, так похожем на арлатвен, Скайхолд желали у них отнять.       — Вечно тут холодрыга страшная, но знаешь, что? Я буду скучать, — откровенничает Сэра и шмыгает носом. Не то правда от холода… не то расчувствовавшись.       Анаитар соглашается молча.       Она ведет его на двор рядом с конюшней, мимо суетливых людей, солдат и разведчиков. Мимо последних покровителей Инквизиции, вложивших в нее слишком многое, чтоб бросить все так, без оглядки, на поживу времени, чью поступь уже слышно в горах.       — Инквизитор…       — Милорд…       — Ваша милость…       Он все еще Инквизитор, Хранитель, тот, кто всех спас.       Тот, кто должен спасти всех вновь. Теперь — от Ужасного Волка.       Не в том ли предназначенье любого Хранителя?..       Голоса шелестят: море на родных островах Быка… или знакомый лес, давший приют Лавеллан. Анаитар, смелея, наконец поднимает глаза… и получает ледяной водой прямо в лицо.       — Ой, видел бы ты сейчас свою рожу! — гогочет Сэра.       В криво стриженных волосах ее запутывается бледное солнце, руки крепко сжимают ведро, еще наполовину полное. Анаитар даже не замечает, как они добираются до колодца.       — А теперь!..       — Сэра!..       Он не успевает даже крикнуть «не смей»: его окатывают с ног до головы.       — Ну, лучше же?..       Наверное… лучше. От Анаитара больше не пахнет гарью и многими днями одиночества.       Кажется, впервые после возвращения в Скайхолд он чувствует себя… таким живым.       — А теперь — шевели задницей, не то превратишься в ледышку! Кто тогда будет надирать жопу всяким лысым хренам? Одна я, что ли?! Не, так совсем не весело!..       Слова Сэры смешат. Неловкая забота — заставляет забыть, что Анаитар может высушить себя одним щелчком пальцев.       Горный воздух жжется ледяным огнем, когда он пробует вдохнуть полной грудью. Потом… его охватывает стыд, такой же невыносимо-жгучий. Как это глупо: увязнуть в жалости к самому себе, как в Бурой Трясине!.. Что за непозволительная роскошь, когда Ужасный Волк на пороге!.. У него есть агенты, Народ, все время мира… А что же есть у Анаитара, кроме обломков великой Инквизиции?..       Кто не убоится выйти с ним против Великого Обманщика?..       Страх снова сжимает сердце, душит робкие ростки решимости.       Грозная Виддасала в одно мгновение превращается в мертвый камень. Короткое копье никогда не покинет ее руки.       Существует ли такая сила, что совладает с этой мощью?..       У Анаитара… точно ее нет.       Сэра ведет его в «Приют Вестника». Сажает к очагу, тащит большую скатерть вместо полотенца, следом — дымящиеся кружки с горячим вином. Анаитар покорно пьет, слушая в пол-уха: про Дженни, глупый Вал-Тра-та-та и его знатнюков, про то, что Сэра со своей Пипишкой выведут особых пчел и напустят на Соласа. Анаитар слушает, кивает, улыбается, когда знает, что нужно, но смотрит вовсе не на Сэру, а на большой деревянный стул, где всегда сидел он.       — Да хватит уже пялиться! — Кулак опять прилетает в плечо. — Все, нет его!.. Туда ему и дорога, лживой рогатой жопе!..       Вот Бык поднимает кружку. Вот лениво разглядывает Анаитара, задерживая взгляд на огненно-рыжих прядях. Ведет его на улицу, напористо сминает губы после звонкого шлепка. Вот они поднимаются наверх, в пыльную комнату с крепкой кроватью и дырами в крыше…       Анаитар отворачивается.       Хорошо, что уезжают в Вал Руайо.       В Скайхолде… слишком многое напоминает о тех, кто причинил ему боль.       

***

      У Жозефины дел по-прежнему столько, сколько листьев всего в Арлатанском лесу. Прошения, сметы, описи, договоры — все они ждут своего часа на столе, ровные белые башни. Открой окно — и превратятся в легких бумажных птиц; прыснут во все стороны, закружатся в вальсе, как гости Халамширала.       Жозефина берет на себя все хлопоты, связанные с отъездом; ее золотисто-голубое платье мелькает то тут, то там. Анаитар благодарен: никто не справится лучше, а сам он сейчас — такое же разбитое зеркало, едва ли склеенное Сэрой.       Он думает: беспощадное время, вновь избравшее жертвой своею Скайхолд, обходит стороной кабинет Жозефины. Отчего-то не заглядывает с любопытством в его углы, но застывает в потолочных балках, как бабочка в янтаре. Все здесь по-старому. Знакомо, привычно: флаги и кипы бумаг, едкий запах чернил, смешанный с цветочными духами. Как прежде. До крушения мира в Зимнем Дворце. До предательства, горького, как вытяжка из феландриса.       Инквизиция сильна и почитаема.       Бык еще жив.       Солас расписывает новую стену в своем убежище или изучает редкости, привезенные Анаитаром с другого края мира.       Анаитар мотает головой, прогоняя дурные мысли и подступающие слезы.       — Ох, прошу прощения, Инквизитор! Вы так тихо ступаете! — Жозефина замечает его присутствие далеко не сразу, но, подняв голову от письма, тут же встает. — Могу я… чем-то помочь?       — Да… наверное… — Анаитар отводит глаза и отнимает пальцы от искалеченной руки, которую по-глупому стыдливо прячет. — Я ведь все еще могу отвечать на почту? И там, в Вал Руайо, будет много бумажной работы, так?       — Полагаю, что да, — кивает Жозефина после недолгого молчания. — Я займусь этим, не стоит беспокойства.       — Сваливать все на тебя было бы несправедливо.       Жозефина улыбается.       — Для того и нужны дипломаты… а я только рада помочь другу.       — Тогда друг просит тебя поделиться заботами. Можешь… дать несколько писем, где ответ требуется не срочно? Не хочу растерять навыки…       Немного подумав, он прибавляет:       — Даже с одной рукой… я буду жить. Сражаться. И заново научусь всему, что прежде давалось так бездумно-легко. Я не отдам ему мир, Жози. Ни за что.       Тронутая его словами, Жозефина передает несколько бумаг — совсем как раньше.       Раньше на столе его высились целые горы, и Анаитар, жертвуя сном, нередко отвечал на прошения и письма до самого рассвета под храп Быка.       Порой… Бык отвлекал его от работы: поднимал со стула, легко, играючи сажал на стол, громким шепотом приказывал быть тихим, что бы ни происходило…       Теперь… стола нет. Сгорел в кучу золы да пепла.       — Хотел спросить еще, — спохватывается Анаитар в дверях, прогоняя болезненные виденья: — Когда выезжаем?       — Через два дня.       

***

      Далеко за полночь Анаитар приносит письма и ответы обратно: времени… требуется больше, чем он предполагает сперва. Непослушная бумага ездит по всему столу в библиотеке, заминается по краям, местами рвется. Он принимается за работу несколько раз, делает кляксы в собственном имени, смывает целые строки злыми слезами. Потом придумывает трюк с книгой: тяжелый фолиант по истории Тевинтера — оставшийся от Дориана наверняка!.. — крепко держит ему листы. Получается лучше, но просто лучше — недостаточно.       Нужно… совершенство.       Нужно… как раньше.       «Как раньш-ше уж-же не будет», — печальными змеями шипят голоса из Источника.       Анаитар велит им замолкнуть. Лучше бы сказали, как победить Ужасного Волка!..       Замком правит непривычная, незнакомая тишина. Пламя танцует лишь в редких светильниках, а когда-то… когда-то оно было всюду; было символом того, что свет Инквизиции разгонит любую тьму… Скайхолд умирает — так медленно гаснет жизнь в старой драконице, разучившейся летать. Скайхолд цепенеет, впадает в забытье без своих людей, наполнявших его камни… смыслом.       Еще несколько мгновений Анаитар стоит возле стола Жозефины, а затем выходит, с усильем открывая тугую дверь. Он не знает, куда идти: возвращаться в разрушенные покои не хочется, в «Приюте Вестника» все напоминает о Быке. Может, на конюшню? Он ведь сбегал туда раньше, ложился подле теплого бока своей ферелденской кобылы…       Его тянет в комнаты Соласа. Анаитар думает: hahren оставляет ему неприметную подсказку, спрятанную где-то на фресках, деталь, которую не поймет больше никто. Должно же… должно же быть хоть что-то, что поможет, даст ключ и ответы, приведет к логову Ужасного Волка!..       «Я был бы рад ошибиться вновь, мой друг».       Анаитар долго бродит в полумраке среди раскрашенных стен. Осторожно касается их, пробуя распознать колебания Тени. Без Якоря он чувствует себя так, словно…       — Я словно очнулся в мире, полном Усмиренных, — с горечью делится Солас, заложив руки за спину, и оборачивает лицо к руинам. Он почти не смотрит на Анаитара.       Вот маги, грифон Серых Стражей, пронзительно-синее платье Селины. Фигуры, знаки, узоры, буквицы — всё переплетено друг с другом, всё — часть древней вязи, шифра, который не разгадать даже Лелиане. Солас рисует в особой манере: такой же, какую они видят в руинах, — и Анаитар… не находит это странным. Как же еще может рисовать древний, вышедший из утенеры?..       — Правда жжется сильнее, чем Якорь. Почему, почему?.. Страшно, mamae, так страшно, черная галла стала Ужасным Волком.       — Коул! — Анаитар замечает духа в тенях, пришедшего на отзвуки душевной боли; порывается подойти — но отчего-то не способен сделать и шага. — Ты можешь его найти? Ты слышишь его?!       — Нет… — Полы большой несуразной шляпы качаются, как от ветра. — Только обрывки слов, только воспоминания. Не вижу. Не знаю. Зеркала сбивают с толку. Бьются, осколки летят в глаза. Больно. Не хочет, чтобы искал, слышал, шел.       Коул истаивает, как туманная дымка при первых солнечных лучах; оставляет Анаитара одного: с горечью предательства, разбитым сердцем… и искалеченной рукою, отнятой слишком чисто и без следов, чтобы можно было считать это работою лекарей Инквизиции.       Солас не хочет, чтоб он искал его, и зацепки на самом деле никакой нет. Ужасный Волк тверд в своих намерениях.       Значит, Анаитар будет тверже.       Разбитое зеркало не склеить обратно в безупречно-целое, но можно… расплавить его осколки в горниле бушующего мира — и отлить заново.