Демон искушения

Перед восходом солнца есть такой момент, когда всё небо становится бледным, почти бесцветным. Не совсем серый и в то же время не белый свет. Сколько Леголас себя помнил, он всегда просыпался в этот миг, несмотря на то, что в уединённые покои Лесного Короля солнечный свет не проникал. Юному эльфу нравилось на него смотреть. Этот свет дарил ощущение, что вот-вот случится что-то хорошее. Сказочное время, пограничное, застывшее между сном и явью, когда ночь ещё не сложила свои полномочия, а день не вступил в свои права. Время, когда исполняются все желания. Даже самые сокровенные. Покидать тёплую постель не было никакого желания, и потому Леголас сладко потянулся, разминая затёкшие конечности, широко зевнул и, оглядевшись вокруг, печально вздохнул. Трандуил и Бард всё ещё бродили в мире грёз и просыпаться в ближайшее время явно не планировали. В покоях Лесного Короля царила умиротворяющая тишина, нарушаемая лишь ровным дыханием мужчин. Свечи догорели и погасли, погрузив любовников и всё вокруг в кромешную тьму. Леголас вздохнул и обречённо рухнул на шёлковые подушки. Ему было неуютно и одиноко. Он ненавидел тьму. Тьма забрала ту, что подарила ему жизнь, ту, чьего лица он даже не помнил. Какое-то время принц бесцельно вглядывался во мрак, пытаясь уснуть, но сон как рукой сняло. Леголас ворочался с боку на бок, пытаясь устроиться поудобнее, пока не вскочил с кровати, не бросился к потухшим жирандолям, не выковырял бесполезные пеньки, сиротливо торчавшие из подсвечников, прямо на пол и не зажёг новые свечи. — Так намного лучше! — с чувством огромного удовлетворения выдохнул принц, оглядываясь вокруг. Свет прогнал ненавистную тьму, раскрасив мир вокруг оранжевыми бликами. Пространство перестало казаться таким уж огромным, сжавшись до размеров уютной комнаты. Леголас улыбнулся, с нежностью и любовью взглянув на спящего отца. Кто-то жжёт свечи, кто-то мосты, кто-то целые миры… А кто-то зажигает счастьем глаза других. В лучах светила всея Эрин Гален Леголас был до неприличия счастлив. Но вереница однообразных дней заставила его позабыть об этом. К сожалению, иногда только разлука учит любви. Разлука ослабляет лёгкое увлечение, но раздувает страсть, подобно тому, как ветер гасит свечу, но раздувает пожар. Сейчас свет свечей был ровен и спокоен, как штиль на непредсказуемом море. Принц тяжело вздохнул и стыдливо отвёл взгляд, сгорбившись под грузом вины, ковыряя ногтем застывший воск, задумчиво кусая губу. Слова пришли сами собой. В тишине. Той тишине, которая принадлежит лишь тебе. Тебе одному. Будь моею звездой в незнакомой вселенной, В неприветливой тьме непривычно густой. Будь моею звездой — путеводной, священной… В этой бездне тоски будь моею звездой. Будь моею свечой, согревающей душу, В этом мире, который кишит саранчой. Будь моею свечой, и тогда я не струшу. В беспросветной ночи будь моею свечой. Будь собой, не дающим упасть и разбиться, Ставшим как-то однажды моею судьбой. Будь собой и плохого со мной не случится… Будь моим, оставаясь всё тем же. Собой. Принц ещё долго всматривался в причудливые образы, что рождало пламя свечи. А потом улыбнулся своим мыслям и задул одну. На счастье. Леголас скользнул под тонкое одеяло и осторожно, пытаясь не потревожить отца, лёг рядом, положил голову на родную грудь, прислушиваясь к размеренному дыханию и ровному биению сердца. Минуты тянулись медленно, словно издеваясь, а потому руки сами собой потянулись к разметавшимся по подушкам прядям, привычно пропуская жидкое серебро меж пальцев. Принц осторожно ткнул пальцем человека в плечо, вспомнив, что читал в какой-то заумной книжке Эрестора, что люди имели дурную привычку умирать на рассвете… или же во время прилива… а может, во время любовных утех. Человек спал с закрытыми глазами. Во сне он казался мёртвым. Это было так непривычно. Красиво и пугающе. — Ты живой? На рассвете всё представало в истинном свете. Люди были очень похожи на эльфов, но они были смертны. Хрупкие, как мотыльки, говорил Трандуил. Леголасу смертные напоминали скорее гусениц, нежели бабочек. Нельзя приклеить к гусенице крылья и заставить её летать как бабочку. Она должна измениться изнутри. Сгореть дотла и возродиться из пепла. Бард пробормотал во сне что-то, отдалённо напоминавшее «коварный лесной народец», перевернулся на другой бок и захрапел. Юный эльф удивлённо вздёрнул бровь, поражённый тем, что живое существо может издавать столь оскорбительные уху звуки. Во сне серебряные волосы Трандуила перемешались с чёрными волосами человека, и Леголас невольно залюбовался этим зрелищем, то и дело задумчиво накручивая шёлковую прядь на указательный палец, а та вырывалась на свободу. Снова и снова. Строптивая и свободная, как и её хозяин. Лишь глупец мог надеяться удержать в руках вольную птицу. Можно было лишь попытаться сделать так, чтобы она могла улететь, но не хотела. Принц зарылся носом в отцовское плечо, вдыхая любимый запах, и зажмурился, вознося молитву своему всемогущему и жестокому божеству: — Прости. Прости. Прости. Трандуил улыбнулся уголками губ. Как и его сын, он находил странное очарование в этом загадочном мгновении перед рассветом. Миг между тьмой и светом был пронизан безмятежным спокойствием. Тем спокойствием, которое царит над полем брани перед кровопролитным сражением. Той оглушительной тишиной, которая наступает после. Секунды текли медленно, складываясь в минуты, в часы, в годы, в века, в тысячелетия… Мимолётное мгновение. Бесценное. Скоро его мальчику наскучит наблюдать за ними. Самое страшное на свете — это скука. По крайней мере, так считал Леголас. То был единственный грех, которому, по мнению его взбалмошного мальчика, не было прощения.