Disheartened

Дауд

Мартин занервничал, увидев его, но особо виду не подал. Дауд спустился с крыши на землю, встал возле него и без приветствий начал: — Хочу попросить об услуге. — Не ожидал увидеть вас здесь, — Он окинул двор «Песьей ямы» взглядом. — Я слушаю. Мартин выглядел очень устало, будто не спал несколько дней. Глаза он держал открытыми с трудом, и Дауд очень хорошо его понимал. — Кое-кто натравил смотрителей на мою базу. Наследница и лорд-защитник не пострадали, — добавил Дауд быстро, — однако, раз уж вы почти стали Верховным Смотрителем, я был бы признателен, если бы вы это дело замяли. Он перешел на вежливый тон, потому что говорить грубо с Мартином теперь было как-то неловко. После всего. — По крайней мере, пока с лордом-регентом не покончено, — добавил Дауд, увидев тень сомнения у Мартина на лице. — Я посмотрю что можно сделать, — сказал он медленно. — Но кто мог… «натравить» смотрителей? — Это уже неважно, — отмахнулся Дауд и поскорее исчез из поля его зрения. Мартин не стал его окликать. Когда Дауд оказался на крыше, то он облегченно выдохнул. Здесь было как-то спокойнее, чем внизу. Дауд сумел побороть лихорадочную тревогу, только когда вернулся на базу и обнаружил, что никаких смотрителей нет, китобои в порядке, Корво с Эмили — тоже. Тогда он выдохнул и позвал к себе Томаса. Билли сказала что-то о бригморских ведьмах. Про усадьбу Бригморов Дауд слышал: она находилась выше по реке, и добраться туда можно было только по воде. Об их главной Дауд слышал, кажется, от Чужого: тот как-то неосторожно обронил ее имя, и Дауду тогда показалось, что что-то Чужому в ней очень не нравится — это было странно. Он ведь очень любит просто наблюдать, ему нравятся внезапные и сложные повороты. Может, Дауду и правда только показалось. С Далилой срочно нужно было разобраться, иначе она не даст житья ни китобоям, ни наследнице, пока находится здесь. Что-то про ведьм Дауд, конечно, слышал тоже. Он был, на самом деле, даже удивлен, что смотрители всех меченых не гребли под эту гребенку. Ведьмы были тесно связаны с Бездной и каким-то образом черпали из нее силы, не имея при этом метки. Теперь Дауд догадывался, что это, вероятно, из-за связи с Далилой. Точно как он делится с китобоями силой — Далила способна на что-то похожее. Томаса Дауд отправил за информацией о единственной знакомой, которой еще можно было доверять. Когда Томас оставил его, Дауд устало погладил костяной амулет на поясе, будто это поможет ему успокоиться, и тяжело уставился на портрет императрицы. Свистяще вздохнул и потянулся к нему рукой, чтобы сорвать и уничтожить, но голос Корво остановил его: — Оставь. Дауд вздрогнул и одернул руку, повернувшись к нему. — Зачем? Корво пожал плечами, смотря мимо Дауда на портрет. Выглядел он задумчивым. У Дауда внутри кольнуло. Разве усмиренный может просить просто так? У него же нет и не может быть никаких желаний. Дауду казалось, Корво смотрит на Джессамину с тоской. Или ему просто очень хотелось, чтобы Корво показал человеческие настоящие эмоции, хоть какие-нибудь, хоть слабый проблеск. Но этого, конечно, не произошло. — Ты же любишь ее, — обронил Дауд сипло, и Корво посмотрел на него с, как показалось, снисхождением. — Я не могу любить, — сказал он. — Я уже как-то говорил об этом. Дауд не выдержал. Подошел, поймал его за плечи, дернул на себя и, круто развернув, вжал спиной в стену. Тот не издал ни звука. У Корво холодные безответные губы, и Дауд не знал, в чем смысл, но он, Чужой задери, просто человек, которому очень сложно справиться с собой. Дауд держал его за плечи, жал его к себе жадно, и не чувствовал в нем ничего от Бездны. И от этого было и страшно, и волнительно. И неправильно. Будто трогаешь то, чего нет. — Я не понимаю, — сказал Корво, стоило Дауду отстраниться и отвернуться от него, задыхаясь. — К чему это было? — Забудь. — Нет никаких объективных причин… — Забудь, я сказал! Дауд попытался подавить неясно откуда взявшуюся злобу и не смог. Корво с его непроницаемым лицом и клеймом на лбу невозможно его раздражал. До того, что хотелось его ударить, чтобы увидеть на красивом измученном лице хоть что-нибудь. Нет, рука не поднимется. Ну, вернее, поднимется. Но совесть потом заест, как заедает все эти месяцы. Ни к чему давать ей еще больше поводов для того, чтобы погрызть Дауда. — Аттано, ты невозможный, — обронил Дауд устало и зло. Корво наклонил голову вбок. Он так и прижимался лопатками к стене, смотрел на него внимательно, и Дауду хотелось провалиться в Бездну. Бездна в ответ на желание никак не отзывалась. — Разве? — спросил он. Дауд дернул головой. Корво страшно хотелось ударить. Вместо этого Дауд отвернулся от него и ушел. Выскользнул на свежий воздух, встал на краю крыши и глубоко вдохнул. Он окинул взглядом горизонт, зацепился за кое-что совсем рядом и замер — его будто к одному месту придавило. Он уставился на огромную статую императрицы, про которую уже успел забыть. Статуя в ответ не смотрела, она глядела куда-то вниз, но у Дауда все равно перехватило дыхание. Он часто стоял здесь за те полгода, что Корво провел в тюрьме, смотрел в каменное безмятежное лицо и пытался представить, что было бы, если бы он отказался от этого заказа. Императрицу бы все равно убили. Только не его руками. И не на нем лежала бы ответственность. Он бы не вытаскивал Корво из тюрьмы, не звал его в свою постель и не целовал бы его, так глупо не справившись с собой. Это было до одури неправильно. То, что он чувствовал. К Корво. Дауд прикусил язык до боли. Он знал, что медлить сейчас нельзя. Нужно немедленно отправляться в Башню Дануолла, что, скорее всего, будет сродни самоубийству. Лорд-регент, наверняка обезумев от паранойи и страха, прячется сейчас там и вряд ли выйдет на свет ближайшие пару недель. Это, конечно, не значило, что Дауд две недели собирался только и заниматься тем, что страдать. Осталось всего ничего. Да только и Далилу просто так оставлять нельзя. Дауд лишний раз обрадовался тому, что от затопленного квартала до впадения Ренхевена в океан не так уж и много идти. Ему срочно нужно было проветрить голову. Берег здесь казался крутым из-за зданий, стоявших у океана буквально стеной. Дауд походил по крышам, ища место, где можно было бы спокойно спуститься и присесть у воды. Для этого пришлось идти достаточно далеко: Дауд добрался практически до пригорода Дануолла и спустился вниз, к берегу, который здесь стал отлогим. Вдавленная в песок какая-то старая лодка лежала вверх дном, еще деревянная и грубо сколоченная. Дауд такие видел в детстве; на Серконосе все лодки делали из дерева. Когда-то. Он огляделся через Бездну и никого больше не увидел, только белые чайки наверху очень неясно вырисовывались на фоне облаков. Небо было тяжелым. Дауд нагнулся и подобрал с песка большой камень. Он сначала повертел его в пальцах, потом отложил, снял перчатки и взял опять. Камень был шершавым и прохладным. Приятным на ощупь. Дауд тронул голыми пальцами поверхность дна лодки, но не стал задерживаться на нем слишком долго, потому что не хотел посадить занозу. Оно было плохо обтесанным, или просто это время сказалось на дереве. Дауд кинул в воду камень. Тот тяжело ударился о спокойную гладь и пошел ко дну. Дауд вздохнул, запрокинул голову к облачному небу, а когда посмотрел на воду, то неожиданно увидел Чужого. — Ты влюбился, — сказал Чужой. Дауд вздрогнул. Его голос прозвучал так мягко и тепло, практически по-отечески. Дауд не мог подобрать подходящих слов, а Чужой обронил их так легко, будто за ними крылось что-то удивительно простое и понятное. Чужой парил над безмятежно спокойной водой, прикасаясь к ее зеркальной глади носком ботинка. На Дауда он не смотрел, глядел на горизонт, но Дауд все равно чувствовал на себе его взгляд. Чужой был перед ним и смотрел в другую сторону, но в то же время он ощущался везде. Дауд вдыхал воздух — и вдыхал Чужого вместе с ним. — Как иронично все складывается. Дауд вытер лицо. — Ты можешь его вернуть? Чужой развернулся к нему, и Дауд вдруг ощутил, как весь он сконцентрировался в своем теле — глаза у Чужого заблестели ярко-ярко. Он был полностью здесь, даже перебрал ногами по воде, чтобы подобраться ближе, а не подлетел, застыв недвижимой статуей, как делал это обычно. — Возможно, — ответил он. Вздохнул. — Я ведь хотел дать ему метку. Мне думалось, что интересно будет посмотреть за вами обоими, носящими мой знак. Да только я не успел. — У тебя есть отличный шанс это наверстать, — буркнул Дауд в ответ, и Чужой покачал головой, неожиданно встав на землю. Дауд чуть не шарахнулся от него. Такой Чужой выглядел дико и непривычно. Оказывается, он был ниже Дауда почти на голову. Это открытие показалось ему просто удивительным. Чужой вдруг стал таким близким и человечным, что в горле пережало. — Похоже на то, — согласился Чужой и обошел его. Дауд сглотнул, обернулся, уставился ему в спину. Он вдруг понял, что никогда не задумывался, что будет, если посмотреть на Чужого через Бездну. Он прищурился и через секунду раскрыл глаза шире, чтобы Бездна легла на глаза. Чужой усмехнулся — Дауд на мгновение ослеп, вскрикнул, часто заморгал и прижал руки к лицу. Когда он смог открыть глаза опять, то снова видел, как видят обычные люди. — Аккуратнее с такими вещами, — сказал Чужой с улыбкой. — Можно ослепнуть, если смотреть на солнце слишком пристально. Дауд посмотрел на него практически обиженно, но так ничего и не сказал. Чужого, похоже, это веселило. — Возьми его за руку, — сказал Чужой, посерьезнев. — Тогда я найду его на ощупь. Чужой исчез, оставив Дауда одного переваривать полученную информацию. Он еще немного походил по берегу, потом подошел к кромке воды, думая о том, чтобы умыться, но Ренхевен был грязным и пах чумой, нес это в океан. Дауд вернулся на базу, проскользнул мимо китобоев, которые шептались о чем-то, и сразу направился к Корво. Эмили рядом не было. Дауд огляделся через Бездну — неясный силуэт девочки виделся через стену. Она, кажется, доставала какого-то китобоя. Дауд тихо зашел в комнату. Корво спал. Дауд подошел, осторожно склонился над ним и тронул расслабленную руку. Корво не проснулся, и Дауд взял его ладонь смелее, некрепко сжал и замер так. Кожа под пальцами была приятной на ощупь, сухой и прохладной. Ладонь у Корво была больше, чем у него, Дауд с удивлением понял, что собственная рука кажется маленькой. Ощущение было в новинку. Метка вдруг засветилась, как нагретый металл, замерцала, и поверх руки Дауда проступили чужие черные пальцы. Он едва не одернул руку в испуге, но Чужой тут же шепнул на ухо, что все хорошо, это он. Ладонь Чужого приобрела нормальный человеческий цвет, коснулась руки Корво, и тогда Дауд почувствовал, что нужно отстраниться и отойти. Чужой проявился, сидя на краю постели, и Дауд вдруг понял, что очень давно не видел его таким. Чужой, который парил над полом, театрально разводил руки и говорил длинными красивыми фразами, был очень далеким и загадочным, как океан. Но такой, сидящий боком, рассматривающий, склонив голову набок, с ярко-ярко блестящими глазами (Дауд почти ощутил ревность), он казался невозможно человечным. Будто звезда вдруг оказалась близко-близко — так, что можно сжать ее в руке. — Ритуал делает людей невидимыми для меня, — сказал Чужой, склоняясь над Корво. Тот лежал недвижимо, откинув голову. Чужой небрежно сдвинул волосы с его лица: пряди упали на простыню, и Дауду показалось, он смотрит на классическую живопись. От этого сравнения сердце по ребрам просто заколотило, он так и не понял почему. — Поэтому я не могу просто так взять и вернуть всех, — добавил он, склонился к Корво еще ниже и его наверняка ледяные губы коснулись клейма на чужом лбу. Чужой вздрогнул, послышалось неясное шипение, и с его губ закапала черная кровь — Дауд никогда раньше не видел, чтобы Чужой кровоточил. Он поморщился, отстраняясь, облизал лопнувшие губы и большим пальцем размазал шипящую кровь по лбу, выводя клеймо. Выглядело это дико, но Дауд вдруг понял, что может вздохнуть с облегчением. — Почему ты хотел его отметить? — спросил он опасливо, и Чужой перевел на него взгляд. Глаза ярко-ярко блестели, черные от крови губы были хищно приоткрыты, и у Дауда по спине поползли мурашки. Ему стало жарко, он машинально облизал губы кончиком языка, и Чужой лукаво улыбнулся. — Я подумал, это будет интересно, — ответил он. Дауд не ожидал, что Чужой действительно начнет объясняться. — А еще по той же причине, что ты не отходишь от него. Он мне понравился. Дауд не понял, ревность он сейчас ощутил или еще большее удивление. — У нас много общего, — сообщил Чужой и указал на Корво, — это теперь тоже. — Прозвучало как-то очень неправильно, — обронил Дауд в ответ. — Ты не любишь делиться, я знаю, — Чужой улыбнулся. Дауд не знал, что на это отвечать: внутри неприятно заскреблось. — Когда он очнется, то будь с ним терпелив. Он будет испуган, чувства, которых он был лишен, навалятся всем своим весом. Это пройдет, но первые дни он может быть очень чувствителен. — Ты уже делал так? Возвращал людей из… такого состояния? — спросил Дауд севшим голосом. — Приходилось. Главное не пугай его еще больше. Он сказал это и исчез, оставив после себя холодный воздух, пахнущий чистым незараженным океаном. Дауд моргнул, глаза ему заволокло черным, и он уставился на Корво, отраженного от Бездны. Мир вокруг подернулся сизым, и Корво, наконец, выделился в нем: четко, ярко, броско. Дауд глубоко и облегченно вздохнул. Вот так. Теперь происходящее не казалось настолько неправильным.

Корво

Раньше Корво не слишком много задумывался о Бездне. Ему было не до того. Но она все же представлялась ему как огромное безбрежное и очень ясное небо. У этого неба не было ни границ, ни облаков, не существовало низа или верха, и не было земли, на которую можно упасть. Сейчас Бездна обрушилась на него гневным девятым валом. Ледяной мощнейшей волной ему пробило грудь и раздробило кости. Эта первородная сила не выбросила его на берег и не оставила на нем умирать. Корво захлебывался где-то в ее толще, не имея возможности на передышку. А Бездна текла сквозь него могучим потоком, наполняла все его существо, и внутри звенело энергией и силой, да только Корво понятия не имел, что со всем этим делать. Ему было много, слишком много, будто вот-вот перельется через край. Корво не понял, как и из-за чего это произошло. Но Бездна бросалась на него голодным зверем, драла на части, наконец вернув его себе. Она впилась в него тысячью своих зубов, вгрызлась и облизала широким шершавым языком. Под ним вдруг резко оказалась каменная платформа. Корво больно ударился плечом и бедром, он содрогнулся и съежился, пряча лицо в ладонях, лбом утыкаясь в камень. Дышать выходило с трудом. Он чувствовал себя жалким и совершенно разбитым. Уничтоженным. Теперь все мысли, которые раньше он мог неспешно обдумывать, били ему прямо по вискам изнутри, творили настоящий хаос в черепной коробке, и Корво понял, что плачет. Свет казался слишком ярким. Цвета слишком выраженными: здешняя синева казалась ядовитой и жгла сетчатку. Воздух пах океаном. Корво сжал голову в ладонях, зажмурившись до белых всполохов перед глазами, чтобы мечущиеся мысли ее не разорвали. Вдруг шторм в голове прекратился. Корво вскинул голову, и Бездна вокруг обратилась бесконечным голубым небом, и молчаливой громадой над головой проплывал кит. Энергия теперь пронизывала Корво спокойной едва-едва качающейся водой, подобно толще океана при штиле. Корво ощутил древность, легшую на его плечи. Здесь, в Бездне, все дышало именно ей, настолько далекой и ветхой, что становилось страшно от того, как короток человеческий век. — Здравствуй, Корво, — сказал бог, представ перед ним. У бога был ласковый голос, черные, как ночь, глаза и улыбка, едва тронувшая бескровные губы. В детстве Корво любил собирать большие раковины по берегу Карнаки и прикладывать их к уху. Мать говорила, в них шумит океан, и Корво действительно его слышал. Он до сих пор хранил одну такую раковину, но она осталась во дворце, в его спальне, куда он не думал, что когда-нибудь попадет. — Встань, — Чужой не изменил своего мягкого тона, его голос звучал в самих костях, но Корво не сумел ослушаться. Ноги его едва держали, язык казался каким-то опухшим и слишком большим для рта, а веки были липкими и влажными. — Хорошо наконец познакомиться с тобой, Корво. Собственное имя из его уст звучало настолько сладко, что брало легкой дрожью. — Не волнуйся. Хотя, знаю, это очень тяжело. Сейчас. Ритуал усмирения делает людей невидимыми для меня и для Бездны. А я так хотел отметить тебя. Еще там, в тюрьме. — Меня? — глупо переспросил Корво. Левую руку легонько обожгло холодом, он вздрогнул и посмотрел на нее. На коже неспешно выжигалась метка. Корво сглотнул, во рту пересохло, и он едва сумел продолжать дышать. — Я хотел посмотреть, как двое моих меченых гонятся друг за другом, — сказал Чужой. — Только даже я не могу предвидеть всего. Я вижу варианты, Корво. А вариантов очень и очень много. Кто же знал, что выпадет именно этот. Но он выпал. И вот все равно ты здесь, передо мной. Скажи Дауду спасибо за это. Дауд. Корво судорожно вдохнул. Убийца его императрицы. Убийца, который… Убийца, который спас его из тюрьмы. Который спас его дочь. Который убрал «лоялистов», потому что те хотели прибрать империю к рукам. Убийце было не все равно на этот мир. На Корво. Корво вспомнил, как Дауд на него смотрел, и по спине поползли мурашки. Во рту стало солоно и липко. — Однако теперь, думаю, меня ждет нечто менее интересное, — сказал Чужой задумчиво. — Но все же стоящее того, чтобы смотреть. Он протянул руку, и ледяные пальцы легли Корво на щеку. Того прошило сильной дрожью, Корво шарахнулся от этой руки, ему стало почти больно, но Чужой его не отпустил. В ушах зашумел океан, запахло солеными брызгами, метку прожгло лихорадочным жаром. Корво пугливо застыл, уставившись в черные-черные глаза, мокро блестевшие на чужом худом лице. — Добро пожаловать назад, Корво, — шепнул Чужой, и Бездна свернулась подобно свитку. Корво открыл глаза, наткнувшись взглядом на неровный деревянный потолок. Он глубоко вдохнул — и почувствовал Бездну. Бездна ощущалась при каждом взмахе ресниц, при каждом движении пальцев, Корво ощущал ее даже на кончике языка, и он вдруг подумал, что он никогда не чувствовал себя настолько правильным и целым, как сейчас. Впрочем, ощущение продлилось недолго. Воспоминания навалились опять, резко и душно. Корво прижал ледяные ладони к лицу, надавил на глаза до боли, а потом отнял руки, чтобы посмотреть на метку, оставленную на ладони. Вместо одного клейма получил другое. Было слишком сложно и много всего, но в то же время Корво ощущал себя… хорошо. Он смотрел на метку, подаренную Чужим, и чувствовал силу. Въевшееся за полгода в тюрьме чувство беспомощности и отчаяния исчезло, оставив после себя только воспоминания. На воспоминания Корво сейчас реагировал очень остро, но его успокаивала мысль о том, что прошлое — это прошлое. В настоящем он лежит в относительной безопасности на жесткой постели, у него на руке метка бога, и скоро все обязано вернуться на круги своя. Он вспомнил о Джессамине, и в груди взорвалось шрапнелью, проломив ребра. Корво замер, смотря в потолок, чувствуя себя не в силах пошевелить и пальцем. Он вспомнил, как она вскрикнула — коротко, больше удивленно, когда Дауд ударил ее по лицу. И как она не издала ни звука, когда лезвие вошло ей в грудь по рукоять. Он вспомнил, как он сам закричал, срывая голос, от бессилия. И как потом от бессилия хотелось орать все шесть месяцев после. Корво сморгнул, провел пальцами по виску и понял, что кожа мокрая от слез. Он отмер и медленно встал, опасаясь, что ноги не будут держать. Его немного качнуло, колени дрожали, но он быстро справился с собой, прошелся по комнате и осторожно выглянул в коридор. Эмили обнаружилась в соседнем помещении. Корво увидел ее, лениво и скучающе разглядывающую пустые книжные стеллажи, и внутри у него сжало так, что стало нечем дышать. Корво окликнул ее севшим голосом, но прозвучал он так тихо, что Эмили не услышала. Корво сделал несколько шагов ближе, Эмили повернула к нему голову, странно блеснула глазами, посмотрела очень внимательно и подошла. Корво упал перед ней на колени и обнял свою дочь крепко-крепко, не сдержав рвущееся из горла рыдание. Эмили сначала растерялась, а потом уцепилась за него, забормотала, что он был таким странным все это время, что ее это обижало, что ей было неприятно и больно, что она ничего не понимала, и каждое ее слово выворачивало Корво наизнанку. Он жал ее к себе, прятал лицо, ткнувшись им в ее плечико, и трясся. Дышать получалось через раз, потом Корво почувствовал, как Эмили стала гладить его по волосам, и его сломало. Ощущение было диким, невыносимым. Где-то за сердцем сдавило так, что стало больно, покалывающим жаром отдало в голову, и Корво захотелось закричать, но кричать не получалось, звук застрял в горле, так и не вырвавшись. Когда первая волна эмоций спала и Корво сумел вдохнуть, он поцеловал Эмили в висок, лихорадочно зашептав, что теперь все будет хорошо, что он умоляет о прощении, что он ничего не мог с этим сделать. Корво отстранился и поспешно вытер мокрое лицо. За слезы ему было стыдно: это Эмили должна была плакать, а не успокаивающе гладить его по голове. Корво судорожно вдохнул и поднял на нее воспаленные глаза. Она выглядела потерянной, но в то же время спокойной, потому что, наверное, поверила ему — теперь все будет хорошо. Корво подумал о том, сколько ей пришлось пережить за эти полгода. Подумал о том, как она кинулась к нему, увидев впервые за столько месяцев, а он никак не ответил, потому что не видел в этом смысла. Он знал, что она его дочь, но ничего не чувствовал, и за это было так невыносимо стыдно, но сейчас сделать ничего уже нельзя. Только надеяться, что она его простит, что поймет. И что все в какой-то момент наладится. А могло наладиться? После всего?