Build Upon The Ruins

      Чуе было шестнадцать, когда все правительства мира ввели обязательное тестирование на «дрифт».       Это событие не должно было изменить для него хоть что-то. Он был на два года моложе положенного для теста на возраст, что держало его далеко от бдительного ока закона – настолько, что никто бы не удосужился убедиться в том, что он прошел тест. К тому же, те, кто мог вступать в «дрифт», вообще встречались редко – одна сотая процента населения. Если размышлять логически, ничего не должно было измениться. Он должен был продолжать жить бок о бок со своей организацией и наблюдать издалека за тем, как мужчины и женщины со всего мира пилотируют огромных роботов, чтобы сражаться с гигантскими инопланетянами. Чуя должен был оставаться частью этих девяноста девяти целых и девяноста девяти сотых процента.       Оно вообще не должно было повлиять на него, если бы не вышло так, что когда Озаки Коё прошла тестирование, то оказалось, что она могла вступать в «дрифт».       На самом деле, у Чуи никогда не было никакой семьи, пока он не встретил её. У него не было никого из родителей, братьев или сестер, с кем он мог бы улыбаться. Закон не разрешал принудительное включение в программы егерей, но Коё была преступницей. Поэтому ей предоставили выбор: либо она присоединялась, либо её сажали в тюрьму. В любом случае Чуя оставался один.       Накахара был в ярости.       Кроме того, что его сестру увезли через полмира, чтобы она прошла подготовку, которой не хотела, оставался еще тот факт, что на время её отсутствия его боссом стал Эйс.       Чуя ненавидел угодливого ублюдка с пламенной страстью. Эйс ненавидел его примерно так же сильно. Ему давали самые унизительные и наиболее опасные задания в его организации, и многие из них, как он думал, должны были закончиться его смертью, по замыслу Эйса. В периоды между звонками, которые Коё было разрешено ему делать, Чуя оставался в живых в основном назло ему.       Ему было семнадцать, когда он решил сделать татуировки на руках, и он совсем не думал о своей группировке, когда выбрал рисунок в виде синей гортензии; в его голове было только неясное воспоминание о лице Коё, его собственная неуёмная злость и ощущение того, насколько более тяжелой казалась перспектива конца мира без семьи, с которой он мог бы умереть.       Чую протестировали через три месяца после его восемнадцатого дня рождения. Через полтора года после отъезда Коё. Он стоял в очереди вместе с восторженными учениками старшей школы, каждый из которых хвастался, что у него есть знакомый, друг которого знаком с пилотом. Все они бормотали о телекинезе и контроле разума, о теориях заговора. Чуя ждал своей очереди в белом кресле зала для заседаний в здании муниципалитета и позволял ярости поглотить себя с каждым вдохом, с каждым морганием. Пока вся его кровь не насытилась ею.       Женщина в розовых одеждах взяла его устаревшее удостоверение личности с презрением. Одетый в белое мужчина усадил его на пластиковый стул, после чего втер холодный гель в его лоб. Чуя оставался неподвижным, когда на его голову опустили блестящее устройство.       — Попробуй сделать так, чтобы та рука зашевелилась, — сказал мужчина с совершеннейшей скукой.       Он указал на металлическую конечность на столе возле них, подключенную  от начала и до конца разными кабелями, соединенными с той вещью, что была надета на голову Чуи, словно шляпа.       Накахара не знал, как это нужно было сделать, и поднял собственную руку.       Ничего не произошло.       Мужчина записал что-то в свой блокнот с абсолютным отсутствием удивления на лице. Он сказал: «Спасибо, что пришли» с видом кого-то, кто забудет о существовании Чуи вообще в этой жизни к тому моменту, как тот выйдет за дверь, и тогда весь теплый воздух в легких Чуи зашипел и загорелся.       Накахара выбросил вперед свой кулак. Металлическая рука, расположенная за два фута от него, взметнулась и сломала мужчине нос.       Им не пришлось угрожать ему, чтобы завербовать. Он знал, что присоединение к программе — единственный его шанс увидеть Коё снова. Чую перевезли из Токио в Йокогаму в ту же ночь, и он проходил подготовку месяцами в расположенном там широком черном ангаре, не разговаривая ни с кем, не делая исключения даже для мужчин и женщин, что тренировались вместе с ним. Тех немногих, что пытались к нему подойти — в особенности, девушка по имени Сасаки, которая, как ни странно, хотела обсудить с ним психологию «дрифта» — Накахара игнорировал.       К счастью, Чуя был хорош на учениях.       Он привык к ощущению одиночных «дрифтов», когда были лишь он и кабина для симуляций. Привык позволять своему разуму ускользать сквозь провода и встречаться с холодным, лишенным чувств присутствием машины на другом конце. Чуя убивал ненастоящих кайдзю на широком экране с лютой яростью. Он продолжал заниматься личными тренировками, пока все, кто вступал с ним в схватки, не стали слишком запуганы, чтобы делать это снова. Накахара разгуливал по доку для егерей в Йокогаме, оголив руки, чтобы они могли либо наслаждаться кружевом синих цветов, что оплетали его кожу, либо бояться этого.       Его жизнь оставалась такой, пока его пребывание там не достигло отметки в шесть месяцев: тренироваться, игнорировать людей, выполнять инструкции, тренироваться, звонить Коё в Америку, тренироваться. Игнорировать людей.       А тогда…       — Тут ошибка, — сказал он своему инструктору по симуляциям, Нацумэ.       Тот был, наверное, единственным человеком здесь, которого Накахара, в основном, выносил. Чуя мог подчиняться приказам независимо от личных чувств — в конце концов, Эйс вбивал его в землю и оставлял там истекать кровью, а Чуя ни разу не восстал против него — но делать это всегда было легче, когда человек был достойным.       Нацумэ посмотрел на схемы, на которые он указывал, задумчивым взглядом.       — Не вижу, как так может быть, Накахара-кун.       Приставка «–кун» была частью той причины, по которой Нацумэ так нравился Чуе. К нему слишком часто обращались просто по его фамилии, которую он и сам уже давно перестал использовать для себя. Ему хотелось, чтобы Нацумэ просто называл его Чуей.       — Тут написано, что я второй по количеству баллов в симуляции. Я никогда не бываю вторым, что касается баллов по симуляции.       — Что ж, — ответил Нацумэ, и выглядел он позабавленным, — кажется, в этот раз ты был им.       Чуя нахмурился.       — Дерьмо, — заявил он. — Я все еще удерживаю общий рекорд. Кто, блять, добился на этой неделе больших успехов, чем я?       — Знаешь, мне нельзя разглашать тебе личные результаты других тренирующихся…       — Это я, — сказал кто-то ему на ухо.       Чуя развернулся на каблуках, вскинув вверх кулак — и его сразу же легко поймал парень, что стоял позади него.       Он на секунду уставился на татуировки с выражением любопытства на лице. Это само по себе не было чем-то новым. Тем не менее, его хватка усилилась, когда Чуя попытался вырваться, из-за чего уже забурлившее раздражение дошло до точки кипения.       — Кто ты, нахрен, такой? — прорычал Накахара, хотя и знал, кем был этот парень. Видел, как тот тренируется, так же, как и сам Чуя. И, как и он сам, незнакомец был одним из тех высоко ценимых немногих, что были способны вступать в «дрифт».       Большой палец парня легко погладил его запястье по внутренней стороне, прямо над последним из лепестков в форме сердца. Прямо над его пульсом.       — Меня зовут Дазай, — ответил он, наконец-то отпуская руку Чуи. Накахара не обратил внимания на гусиную кожу, что оставили за собой пальцы парня. — А ты — тот, кто загребал себе лучшие баллы по симуляции в последние несколько месяцев. Было трудно тебя побить, знаешь ли.       — В этом-то и был смысл, придурок.       Дазай холодно улыбнулся.       — Если вы уже более-менее закончили, — сказал Нацумэ, и Чуя почти что подпрыгнул, совершенно забыв о его присутствии, — мне нужно уйти, чтобы поговорить с большим боссом.       Он так и оставил их, пялящихся друг на друга, с разбросанными по столу между ними результатами Накахары за неделю.       Дазая, кажется, не заботило то, что они были конфиденциальными. Его глаза бегали по цифрам, а рот дёрнулся, когда он дошел строк, где было детально расписана стратегия тренировок Чуи. После этого парень снова посмотрел на Накахару.       И сказал:       — Не знал, что изготовляют станции детского размера. Удивительно, что твои ноги вообще достают до фиксаторов.       — Отъебись, — огрызнулся Чуя, приближаясь к Дазаю с таким взглядом, который, как он знал, мог заставить взрослых мужчин съёжиться. — Исчезни из моего поля зрения, а то я выпну тебя из него.       Дазай не сдвинулся ни на дюйм. Лишь ухмыльнулся ему, смотря сверху вниз с той же пустотой в ничего не выражающих глазах.       — Как тебя зовут? — спросил он.       — Чуя, — выдавил Накахара сквозь зубы.       — Без фамилии?       — Ты мне её не назвал.       — Дазай — это и есть моя фамилия, — чужая ухмылка стала шире. Поясницу Чуи передёрнуло от отвращения. — Хорошо тогда. Чуя. Давай посмотрим, сможешь ли ты вернуть себе свой титул, а?       Дазай так растягивал его имя, словно жевал конфету, сладкую и вызывающую зубную гниль.       Чуя скрепил сделку, продемонстрировав ему, как далеко могли достать его ноги, когда он достаточно сильно пинал.       Он едва жил в течение последующего месяца, усердствуя еще сильнее, чем раньше. Возвращение на вершину рейтинга по баллам симуляции удовлетворяло его лишь до тех пор, пока Дазай не побил его рекорд в буквальном смысле, поэтому Чуя сосредоточился на стратегии настолько интенсивно, чтобы наконец-то достичь тех же значений, через которые другой из них просто перепрыгивал. Не было нужды спрашивать имена тех, кому принадлежали анонимные цифры на схемах Нацумэ. Накахара знал, кем был тот единственный, кто когда-либо превосходил его.       Это могло бы продолжаться еще дольше. Возможно, даже целый год, пока не была бы готова партия новосозданных егерей, которых они должны были испытывать. Они могли бы продолжать окрашивать своё соперничество во что-то более темное, в настоящую и злобную ненависть. Внутри Чуи тогда было достаточно злости, чтобы это длилось тысячелетиями.       Вместо этого, по воле случая или судьбы, чашу весов склонили несколько вещей.       Во-первых, в Йокогаму приехала Коё. Чуя появился, чтобы встретить её, в тот же момент, когда её машина припарковалась перед зданием; он уверенно прошел к ней и смял в объятии под шокированными пристальными взглядами его инструкторов и более тяжелым весом нечитаемых глаз Дазая. Коё обняла его в ответ, её лицо зарылось в его волосы, а плечи дрожали под его ладонями.       Она уже была пилотом. Накахара знал это. Он наблюдал за её действиями в новостях и всегда следил за средствами коммуникации, когда она выполняла задания; в прошлый раз, когда он это делал, Дазай молча сидел рядом с ним, потому что новости об атаке донеслись как раз тогда, когда они были в разгаре ссоры. Парень последовал за Чуей в узел коммуникаций и не сказал ни слова, пока кайдзю не упал, а плечи Чуи наконец не опустились.       Второй — и более важной — вещью было то, что следующая за ней атака случилась даже менее, чем через две недели. В Йокогаме.       Чуя не должен был еще пилотировать егерь. Он не должен был еще даже испытательно пилотировать — не так скоро после начала подготовки. Но один из членов дуэта, который предполагали разместить в совершенно новом черном егере, что хранился в глубинах дока, упал вниз по лестнице и сломал запястье, так что гигант оставался неиспользованным.       Коё и её партнера побеждали.       Он был пугающим, тот кайдзю. Одним из самых легких, но и одним из самых высоких. Прозванный «Хаятэ», тот стоял, словно бескрылая летучая мышь, его глаза цвета электрик сверкали в глухой ночи, а дымящая слюна стекала меж его гигантских зубов. Мембрана, соединяющая его передние и задние ноги, разгоняла воздух к рекордной скорости, причиняя ущерб, мало чем отличающийся от ураганов.       Чуя не знал, как поступить, когда от него потребовали забраться в егерь, кроме как подчиниться. Он стоял, ничего не видя перед собой, почти не дыша, пока его одевали во всё черное; костюм плохо сидел, но это было всё, что у них при себе было. Накахара позволил завести себя в кабину и пристегнуть в ней по правую сторону. Сторону, которую, как ему сказали, Чуя будет контролировать. И он ничего не говорил.       Он ничего не говорил, пока не обнаружил, что Дазай был тем, кого пристегнули с левой стороны.       — Подождите, — выдохнул Накахара. Мужчина, что закреплял его ноги, не ответил, и Чуя повысил голос. — Подождите. Постойте. Я не совместимый к «дрифту» с ним.       — Вы оба — лучшее, что есть у нас в распоряжении. Он — наиболее подходящий тебе партнер в системе, — напряженно сказал мужчина.       — Нет. Что за… быть того не может, — Чуя дернулся в привязных ремнях, но не смог освободиться — не смог бы сделать это один. Дазай ничего не говорил. — Ох, да ладно вам, — сказал Накахара, и от страха его голос превратился в крик. — Вы не можете, блять, всерьёз намереваться это сделать. Найдите кого-то еще, мы не сможем заставить эту штуку двигаться, у нас нет времени, Коё…       Последние крепления сильно ударились о его спину, от чего он закряхтел.       После этого все ушли. Кабина закрылась. В теле егеря остались лишь Чуя и Дазай. Накахара судорожно дышал сквозь панику, распустившуюся в его нутре, и у него едва получилось сдержать дыхание, когда гель для «дрифта» потек по его лицу с внутренней части гладкого шлема, что был у него на голове. Он сплюнул, как только жидкость опустилась ниже его рта.       — Инициация нейронной связи через двадцать секунд, — произнес голос в его ухе.       Чуя боролся со своими креплениями. Ничего не изменилось — только громкий шум этого разнесся эхом внутри металлической обшивки головы егеря.       — Да ладно вам! — проревел он. — Вы тратите свое время!       — Пятнадцать секунд…       — Чёртов… Дазай, клянусь Богом, помоги мне выбраться из…       — Ты совсем не веришь в меня, коротышка? — сказал Дазай. Это были первые его слова с тех пор, как он вошел в машину.       — Ты — гений, ты, блять, скажи мне! — крикнул ему Чуя. — Часы уйдут на то, чтобы перезагрузить дрифт, как только эта чертова шутка закончится неудачей, и Коё… — он захлебнулся, его глаза жгло, а весь воздух пропал.       Коё не протянет часы. Её егерь, «Золотой Человек», уже был сильно поврежден. У них в распоряжении не было больше никаких машин.       — Десять секунд.       — Кто она вообще? — спросил Дазай. Его голос звучал угрюмо, но по-другому, чем обычно; почти так, будто бы он был настороженным. — Кто она для тебя?       — Она, — попытался ответить Чуя.       Слова застряли у него в горле. Из его глаз полились слёзы.       — Семь секунд.       — Она моя сестра, — отрывисто выпалил он. — Она мой друг. Она — единственная семья, которая у меня есть.       Дазай посмотрел на него без жестокого смеха в карих глазах. С его языка не сорвался ни один, причиняющий боль, комментарий.       — Три секунды.       — Тогда, — тихо сказал он. — Давай постараемся, чтобы это сработало, Чуя.       — Нейронная связь инициирована.       Накахару выбросило из собственного разума, из собственного тела; в этот раз на другом конце его ждал не холодный, ничего не чувствующий, металл.       Это был трепет дыхания в его ухе и поглаживание его запястья кончиками пальцев.       Отдаленно, Чуя знал, что скорость, с которой произошло соединение, была ненормальной, но это не могло его заботить. Не тогда, когда он ощущал, как расширяются легкие Дазая каждый раз, когда тот вдыхает; не тогда, когда он чувствовал удивление и восхищение Дазая, что отображали его собственные, словно зеркало. Чуя закрыл глаза, чтобы сосредоточиться на вспыхивающих картинках, что распускались в их общем разуме, и жадно хватался за те из них, которые, он знал, не принадлежали ему — только теперь уже принадлежали. Теперь они были его.       Прошло долгое время, прежде чем он смог выразить словами, что именно изменилось в самом его естестве в тот момент, когда он ощутил первое прикосновение разума Осаму к его. Вся его жизнь казалась несущественной перед сердцем и воспоминаниями Дазая; Накахара чувствовал, что Дазай ощущает то же самое насчет него, чувствовал, как тот врезается в его разум, чтобы так же вновь пережить боль, и любовь, и утрату, пропитаться ими до тех пор, пока его душа не пресытится.       У Чуи больше не было осознания телесности. Он не видел, не чувствовал вкуса, не касался. Дазай тяжело дышал — и это Чуя тяжело дышал. Когда он моргал, Дазай моргал. Его печаль стала печалью Дазая, злость Дазая стала его собственной.       Вся та одинокая, уязвленная ярость, которую он накопил в себе за всю жизнь, пропала и излечилась.       Накахара узнает, уже позже, что «дрифт» стабилизировался почти мгновенно. Настолько быстро, что сначала люди, наблюдавшие за ними, подумали, что тот вообще не сработал.       Чуя увидел, как развернулась короткими кадрами жизнь Дазая, а знание о ней выжглось в его мозгу, будто бы он прожил всё то, что прожил Дазай. Он узрел свой побег из дома, где его не любили, на улицы Йокогамы; свою встречу с мужчиной, который помогал в приюте для сирот; как обманом лишал людей их денег — равным образом из нужды и для развлечения. Чуя увидел себя, улыбающимся девушке и потом оказывающимся с ней в постели в первый раз. Он лицезрел свою встречу с мужчиной, который угрожал закрыть приют и смотрел на детей Одасаку неописуемым порочным взглядом; видел себя убивающим его, прежде чем тот смог бы тронуть их хоть пальцем. Почувствовал, как его руки сжимают Мори Огая, лишая его воздуха, пока тот не стал синим и холодным. Накахара поднялся над его мертвым телом, и его не отягощали никакие угрызения совести; он был Дазаем, осознающим в тот момент, как мало он заслуживал называться человеком.       Чуя был Дазаем, которого отволокла прочь полиция. Дазаем, которого усадили на испытательный стул и предложили такой же ультиматум, который поставили Коё. Он был Дазаем, хакнувшим систему дока для егерей, чтобы узнать имя того, кто продолжал побеждать его в единственном, чем ему теперь было позволено заниматься. Дазаем, впервые встретившимся взглядом с глазами Чуи и подумавшим: «Он милый». Мимолетно и невинно.       Чуя вдохнул — и он был Дазаем, вдыхающим, и это были первые вдохи, которые сделал каждый из них.       — Можете двинуть его, парни? — донесся через их шлемы далекий голос Нацумэ, взволнованный от радостного возбуждения. — Это невероятно: я никогда не видел первого дрифта таким…       Мысль, что они не смогут, так никогда и не пришла им в голову.       Они привели в движение свою правую руку — и егерь пришел в движение вместе с ними.

________________________________________

      Они победили «Хаятэ» за один час.

________________________________________

      Нацумэ привел их в одиночную комнату с двухъярусной кроватью, как только они покинули терапевтическое отделение. Она была просторнее, чем то крохотное помещение, которое Чуя и Дазай занимали вместе с другими тренирующимися, и имела собственную ванную и кухню.       — Теперь вы — пилоты, — гордо сказал Нацумэ. — Хотя не должны были ими быть до следующего года… ну, неважно. Вам нужно быть готовыми в следующий раз, когда вы понадобитесь нам в поле, и быстро; аварийная сигнализация здесь действительно громкая, так что вам придется привыкнуть под неё просыпаться. Оставлю вас отдыхать.       Он похлопал их по плечам и ушел.       — Я займу верхнюю кровать, — сразу же сказал Чуя.       — Как тебе будет угодно, — ответил Дазай. Его голос звучал так самодовольно, что Накахара подумал, что он должен бы почувствовать, как дернулись его губы, независимо от того осознания, что все еще витало между ними. — Не хочу закончить свою жизнь, став последним человеком, которого ты проткнул.       — Заткнись. Я просто не хочу слушать, как эта чертова штука будет скрипеть каждый раз, когда ты будешь просыпаться, с твоей сраной бессонницей.       Дазай повернул голову, чтобы улыбнуться ему, и Чуя никогда не видел, чтоб тот так выглядел, но все равно знал эту усмешку. Это был тот вид улыбки, которую Дазай приберегал лишь для еще одного человека.       Приязнь вписывалась в черты лица Дазая, словно всегда должна была там быть. В тусклом освещении их комнаты было легче увидеть, что его волосы были каштановыми, а не черными, что они спадали на его лицо поразительно мягко, несмотря на пот и усилия за последние несколько часов. За холодной, будто камень, маской, за которой Дазай скрывался при всех, кто не знал его, можно было найти смех. Там была человечность — вопреки тому, что думал Дазай.       Это был человек, который стал свидетелем всей жизни Накахары и чувствовал только близость с ним. Это был парень, чей разум, по ощущениям Чуи, ухватился за «дрифт» с отчаянным остервенением в ту же секунду, как тот был отключен, словно хотел, чтобы Чуя никогда больше не уходил; тот, кто почувствовал, как ухватился, в свою очередь, Чуя, будто бы пытаясь потянуться сквозь непреодолимое расстояние между ними и коснуться его пальцев своими хотя бы еще на одну секунду.       Чуя позволил себе улыбнуться в ответ, нерешительно и взволнованно, и глаза Дазая осветились изумлением.       И тогда он понял, что никогда никого не знал раньше. Не вот так. Чуя молча стоял в единственном доме, на который мог претендовать, как бы вынужденно это ни было; и когда он позволил раствориться отголоскам связи, которую никак не должны были разделять два человека, он осознал, что больше никогда не узнает кого-то снова.       — Вот теперь, — сказал Дазай, жадно наблюдая за ним, — просто глаза радуются.       «Привет», — подумал Чуя, чувствуя, как дрожит его сердце.       Он услышал голос Дазая, что шептал ему в ответ.       «Как хорошо встретить тебя».

________________________________________

________________________________________

      Накахара не улыбнулся ни разу со времени испытательного «дрифта» «Двойного Черного». Даже не так язвительно, как обычно это делал, и у тех, на кого его усмешка была направлена, всегда оставалось ощущение того, будто бы они находились в сточной канаве. Коё стояла между ним и Ёсано, и Чуя не отвечал даже на её встревоженные взгляды, какими бы осторожными те ни были.       Акико не думала, что это была хорошая идея — взять его с собой в лаборатории, принимая во внимание все обстоятельства. Но по протоколу заместитель Коё должен был находиться возле неё во всех подобных случаях, даже если бы он не был для неё членом семьи; и Накахара потребовал бы объяснений, если бы она попыталась остановить его, и всё равно это бы свелось к тому, что он был бы несчастлив. Ёсано могла думать лишь об одном человеке, разговор с которым мог бы помочь в этом, но Дазай исчез из окружения всех сразу же, как только снял с себя костюм.       Слова, которые она сказала Куникиде, чтобы попытаться успокоить его, все еще крутились у неё в голове.       Ёсано ощутила, как сжался её желудок от плохого предчувствия, когда приблизилась к двери в лаборатории; Коё шла рядом с ней, а Накахара немного отставал. Горел тусклый свет, несмотря на поздний час. Каджи всегда издавал какую-то разновидность звуков внутри помещения, которые можно было услышать в коридоре: или от своего передвижения, или от громко звучащей музыки.       И все же сейчас здесь царила лишь тишина.       Акико осторожно открыла дверь. Причина темноты обнаружилась легко: была зажжена только лампа, расположенная на основном письменном столе Каджи, и её оранжевое свечение едва попадало на всё пространство помещения, не говоря уже о шкафах и возвышающихся в беспорядке коробках, что стояли на его пути.       — Каджи? — позвала она.       Краем глаза она заметила, как Коё напряглась, когда никто не ответил. Этого было достаточно, чтобы вытянуть Накахару из собственных мыслей и заставить его поднять голову; на его лице застыло нахмуренное выражение. Он быстро вышел вперед, начал обходить заваленный толстыми папками низкий стол, и как раз в тот момент Ёсано услышала тяжелое дыхание, тихое и учащенное, как у кого-то, кто переживал панику.       Акико ощутила, как её сердцебиение резко ускорилось в ту же секунду, когда Накахара прорычал: «Блять», бросая свою трость на пол и хромая в тень так быстро, как он только мог.       — Чуя! — выдохнула Коё.       Она побежала за ним, и Ёсано не смогла сделать ничего, кроме как последовать за ней, несмотря на захватившую её хорошо знакомую панику. Ту, которую она думала, что поборола давным-давно, когда изломанные тела пилотов «Двойного Черного» выволокли перед её беспомощными руками.       Каджи бился в конвульсиях на деревянном кресле возле длинной стеклянной пробирки, содержащей в себе мозг кайдзю. Она добралась туда как раз вовремя, чтобы увидеть, как Накахара срывает шлем для «дрифта» с его головы и поднимает его с того места, где тот сидел. Лишь тогда, когда он посмотрел на неё с искривившими черты его лица яростью и болью и крикнул: «Помоги мне!», Акико осознала, что и он тоже дрожал.       Женщина быстро преодолела расстояние между ними, чтобы принять на себя основную тяжесть тела Каджи из его рук и помочь опустить учёного на пол. Её разум противился виду и запятнанного кровью лица Каджи, и упавшего на колени Накахары — Боже, боль, которую Чуя, должно быть, чувствует…       — У него судорожный приступ, — задыхаясь, сказал Накахара. — Дерьмо…       Конечности Каджи дергались, его торс резко вздымался и опускался. Чуя потянулся к его телу перед замершей Ёсано, переворачивая его на бок, подкладывая одну ладонь тому под голову, а другую осторожно положив на его дрогнувшее плечо.       Акико не могла пошевелиться. Она стояла на коленях с раскрытым ртом, её разум оцепенел, а страх боролся с замешательством, сновал по ней и блокировал всё на своем пути.       Это Коё отодвинула её, чтобы помочь Накахаре проследить за тем, чтобы Каджи лежал на боку. Чуя сразу же согнулся, наклонившись вперед и опираясь на свои руки, содрогаясь всем своим телом. Он был бледным, словно лист бумаги.       — Чуя, — торопливо сказала Коё, — ты должен сесть. Тебе нужно высвободить свою ногу.       Теперь Накахара слегка раскачивался, но все еще был парализован в своем положении на коленях.       — Я не могу, — выдохнул он, и Ёсано углядела, как на его блестящем от пота лице обосновалась паника, так же, как и в её груди. Она увидела, что мужчина осознаёт: боли от передвижения он боится больше, чем агонии пребывания в таком же положении, как сейчас.       Акико едва услышала звук еще чьих-то шагов, что торопливо приближались к ним, и даже не заметила, что кто-то к ним присоединился, пока Дазай не опустился рядом с Чуей и не ухватил его поперек тела. Накахара закричал, когда его потянули на бок; звук его голоса прорезался через всю комнату и прошел сквозь грудь Ёсано.       Он отвернулся от Дазая в ту же секунду, как оказался на спине, и его вырвало желчью и слюной. Дазай молча переждал это; он стоял на коленях за спиной Накахары и придерживал его плечи, чтобы тот не упал в собственную рвоту. Когда Чуя наконец-то смог вдохнуть, не ощущая при этом, как выворачивается его желудок, Дазай направил его вниз и уложил на пол.       Он тоже был бледным.       — Ёсано, — ровно сказал он, все еще смотря на Накахару. Его глаза сейчас были закрыты, грудь дрожала, а на висках выступили капельки пота. — Каджи.       Это имя пронзило её насквозь, будто стрела.       Конвульсии Каджи почти закончились. Она ослабила его воротник и ремень дрожащими руками, следя за его дыханием и за тем, как двигались его глаза. Кровь на его лице, кажется, была из носа, а не из чего-то, что вызывало бы большее беспокойство; это не было чем-то таким, что Акико бы не видела после закончившихся неудачами «дрифтов». Его глаза были красными, но из них не вытекало ничего, кроме слёз.       Наконец, его плечи опустились, и он успокоился.       — Каджи, — сказала Коё, наверное, понимая, что Ёсано пока не могла говорить. — Ты можешь меня слышать?       Тот хмыкнул в ответ, бормоча что-то, что убедительно походило на: «Босс».       Коё вздохнула с облегчением.       — Я задам тебе несколько вопросов, хорошо? Просто чтобы увидеть, что всё работает, как надо.       — Хршо.       Ёсано заглушила звук уверенной речи Коё, переключая своё внимание на Накахару.       Чуя все еще лежал на земле, хотя Дазай явно воспользовался временем, пока она не смотрела на них, и подложил свой пиджак под его голову в качестве импровизированной подушки. Сейчас его глаза были открытыми, а дыхание — хаотичным.       — Насколько всё плохо? — заставила она себя спросить, усаживаясь на корточки возле него.       Дазай положил ладонь на его грудь, словно чтобы помешать ему встать. Принимая во внимание, каким робким было это удерживание, всё просто выглядело так, будто он пытался почувствовать, что тот дышит.       У Чуи ушло много времени, чтобы успокоиться и заговорить.       — Всё в порядке, — сказал он с усилием. — Самое худшее уже позади.       — Не рассказывай мне эту чушь, Накахара…       — Если ты хотела помочь, тебе не следовало, блять, замирать, — крикнул он.       Её горло напряглось. Сейчас разум Акико прояснился достаточно для того, чтоб чувствовать вину, и та осела в её животе, будто лёд.       — Ты знала, что он собирался сделать это? — давил Накахара, наполненный сейчас уже злостью, а не болью. — Ты позволила это, Ёсано?       — Он сказал, что не будет делать это один, — это было всё, что Акико могла ответить.       Он застонал: то ли из-за того, как ужасно затряслась его нога, то ли от наполнявшего его ужаса.       В конечном итоге, шум утих. Голос Каджи умолк, его дыхание выровнялось. Как и у Накахары, который попытался сесть — и сразу же был остановлен рукой Дазая на своей груди. Он пристально посмотрел на него, сжав челюсть.       Какой бы бессловесный обмен ни произошел между ними, тот длился лишь секунду. Пальцы Дазая дрогнули на ткани рубашки Накахары, после чего удалились, а Накахара подтолкнул себя вверх левой рукой, пока не смог сесть, выпрямившись. Он хотя бы не попытался встать; Ёсано не была уверена, что он вообще мог это сделать в настоящий момент.       Каджи перекатился на спину, несмотря на очевидное неодобрение Коё. Он выглядел воодушевленным.       — Я сделал это, — выдохнул он. — Я сделал это.       — Что ты, блять, себе думал? — сразу же выплюнул Накахара; Каджи вздрогнул, но Накахару это или не волновало, или он был слишком уставшим, чтобы это показывать. — Что во всем этом мире натолкнуло тебя на идею вступить в «дрифт» с… с мозгом кайдзю?       — О, Боже, — сказал Каджи, широко раскрывая глаза. — Мне нужно всё записать.       Вслед за этим он вскочил на ноги — Ёсано почти что закричала ему остановиться, и Коё тоже, но он всего лишь нерешительно качнулся на месте на одно мгновение, после чего побежал к своему письменному столу.       Следующая минута прошла в полной тишине, если не считать звук черкания ручки по бумаге. Дазай перенес свой вес с колен, подавшись назад, и сел на ноги, оставаясь все еще настолько близко к Чуе, чтобы поймать его, если тот упадет. Впрочем, Накахара не смотрел на него; он уставился в пол, кусая губы; его лицо было все еще белым.       Склонившийся ранее над столом Каджи выпрямился и заявил:       — Мне нужно сделать это снова.       — Нет, — ответил Накахара.       — Я тоже советовал бы этого не делать, — сказал Дазай почти одновременно с ним.       — Вы не понимаете, — лихорадочно продолжил Каджи. — Это так… это так….       Он размахивал своими бумагами, а из его носа снова текла кровь; Ёсано поднялась на ноги и ухватила его за шкирку, толкнув его на стул. Врач потянула назад его голову и сказала:       — Придерживай свой чёртов нос, Каджи.       — Послушайте, — сказал он, хотя и послушался приказа и сжал переносицу, пока Ёсано отошла, чтобы поискать вату в своей сумке. — Мы были правы: кайдзю — они не настоящие инопланетяне. Они почти как машины.       — Что ты имеешь в виду? — пробормотала Коё.       — Анэ-сан, — резко сказал Накахара.       И она, и Каджи проигнорировали его.       — Те, кто их создает… они точно знают, что делают. Это не просто беспричинный набор атак от существ, что случайно наткнулись на наш мир — они ведут войну против нас. Они — колонизаторы, — Каджи сделал глубокий вдох, немножко задыхаясь, когда Ёсано запихнула в его нос вату, но, к счастью, не жалуясь. Акико не чувствовала себя достаточно сильной, чтобы справляться с жалобами. — Они перескакивают с планеты на планету, как только исчерпывают ресурсы. Они уже были здесь однажды, в качестве испытательного опыта — динозавры! — прокричал Каджи, от чего они все подпрыгнули. — Это были они!       — Ты узнал всё это, вступив в «дрифт» с военной машиной? — язвительно спросил Накахара.       — Все их разумы связаны, — мечтательно ответил Каджи. — Я углубился так далеко назад… всё это уже ускользает от меня, пребывание в «дрифте» такое неудобное.       Ёсано увидела, как они, все трое, одновременно вздрогнули: Коё, Накахара, Дазай. Она ничего не сказала.       — О. Ох, дерьмо, — сказал Каджи. Он массировал лоб, снова дыша быстрее. — Кайдзю, которых они присылали к нам до сих пор, были просто мелкой рыбёшкой. Босс, — добавил он, поворачиваясь лицом к тому месту, где сидела Коё, — они планируют двойные и тройные нападения, как я и думал, и они планируют осуществлять их скоро. Кайдзю четвертой категории и выше.       — Они закончили играть с нами, — пробормотала Коё. Она тоже поднялась на ноги. — Что насчет разлома? Ты выяснил что-нибудь…       — Довольно, — вмешалась Ёсано, наблюдая за тем, как опустились веки Каджи. — У него только что был чёртов судорожный припадок, Коё.       — Разлом стабилизируется, — не обращая на это внимания, ответил Каджи. — Я был прав и насчет этого. Но там было… было что-то… — он сжал зубы, борясь с головной болью, что, несомненно, всё это время звенела у него в висках. — Мне нужен новый мозг кайдзю. Мне нужно снова вступить в «дрифт» с ним и убедиться…       — Я устал слушать это дерьмо, — сказал Накахара.       Все они обернулись и посмотрели на него.       Чуя подтянул своё левое колено обратно к груди. Дазай тоже поднимался на ноги, и за те несколько секунд, что ушли у Ёсано, чтобы понять, что происходит, он пересек то расстояние, на котором лежала упущенная Накахарой трость, и вернулся обратно. Протест утих на её губах при виде взгляда, который бросил на неё Чуя. Он позволил Дазаю помочь ему подняться, после чего оттолкнул его, опираясь на трость со всей оставшейся в нем силой.       — Мне нет нужды слушать это, — повторил Чуя напряженным голосом. — Делайте, блять, что хотите, если это поможет нам выиграть, но я никогда не хочу слышать об этом снова, Коё. Ни слова.       — Я понимаю, — грустно сказала Озаки.       Накахара поднял правую ладонь к своему лицу и потер свои губы её тыльной частью; его пальцы дрожали.       — Вступление в «дрифт» с кайдзю, — пробормотал он. — Не могу поверить, что кто-то бы…       Чуя умолк, делая еще один судорожный вдох, будто собирался наклониться вперед и снова блевать. Дазай стоял возле него, не двигаясь и ничего не говоря, но Ёсано подумала, что все равно может считать по его чертам лица то же выражение тошноты. Тот же проникший в кости ужас.       Они ушли, не произнося больше ни слова: Накахара ужасно хромал, Дазай следовал за ним тенью, не прикасаясь к нему.       — Что ж, — сказала Ёсано, чувствуя, как напряжено её горло. — Это могло бы пройти лучше.       Каджи издал громкий храп позади неё. Когда она обернулась, чтобы взглянуть на него, тот уже спал, запрокинув голову назад так сильно, как это только было возможно.       Коё потерла ладонью лицо, приближаясь. Другой рукой она оперлась поверх быстро набросанных Каджи заметок и внимательно рассматривала их.       Ёсано очень сильно хотелось подержать её в объятиях.       Словно читая её мысли, та спросила:       — Ты в порядке?       Акико присела на сам край письменного стола, все еще прикасаясь ногами к полу.       — Я в порядке, — ответила она.       — Ты выглядела…       — Да, — Ёсано болезненно сглотнула. — Я, мне так жаль, я не знала, что…       — Акико.       Глаза Ёсано жгли. Она просунула свои пальцы под очки, чтобы собрать влагу до того, как та смогла бы потечь по её лицу.       — О, дорогая, — прошептала Озаки. Раздался шорох шагов по запыленному полу, а потом её объяло тепло, мягкое прикосновение руки Коё, что обвилась вокруг тела Ёсано, чтобы держать её в объятии, пока она пыталась сдержать всхлипы, утрудненно дыша в свои ладони. — Всё хорошо. Ничего плохого не случилось.       Акико вдохнула.       — Я не знаю, почему я…       Она не могла закончить, но это не было важно; её губы вдавились в изгиб шеи Коё, а руки поднялись, чтобы обнять её в ответ, пока Ёсано дышала в её кожу.       — Ты прошла далекий путь, чтобы убедиться, что тебе никогда больше не придется сталкиваться с неожиданными чрезвычайными случаями снова, — сказала Коё у её виска. — И ты вышла из этого довольно быстро. Тебе не в чем себя винить.       Обвинения Накахары пронеслись эхом в голове Ёсано; как и вид его, тяжело дышащего на полу, разбитого болью, бледного и дрожащего.       — Он был так зол, — выдохнула Акико.       — Его мучила боль, — пальцы Коё нежно прошлись по её волосам. — Чуя не винит тебя. Он попросит у тебя прощения, как только остынет.       Они не долго оставались в таком положении. Ёсано никогда особо не была плаксой; её глаза высохли почти так же быстро, как и увлажнились, а её дыхание успокаивалось, соответствуя ритму дыхания Коё у её груди. Озаки убрала свои руки, и Ёсано отпустила её, чтобы шагнуть в сторону.       Еще секунду они обе дышали спёртым воздухом и думали.       — Каджи сказал что-то о разрыве, — наконец, произнесла Акико.       Коё кивнула, смотря на него, все еще спящего в своем кресле.       — Мы не можем позволить себе дать этому ускользнуть, — ответила она.       — Значит, ты разрешишь ему сделать это снова.       Её лицо скривилось: на нем застыло почти такое же отвращение, как у Накахары. В тот момент они действительно выглядели похожими на брата и сестру.       — Я не хочу этого, — признала она. — Сама мысль использования «дрифта», чтобы соединиться с кайдзю…       Её предложение оборвалось так и не законченным.       В отличие от Дазая и Чуи, Коё была не такой молчаливой насчет своих воспоминаний о том, как она была пилотом. Ёсано могла вспомнить бесчисленное множество ночей, проведенных за разговорами об этом; множество раз, когда она просыпалась от того, что легкие Коё замирали в принесенных кошмарами воспоминаниях о смерти того, кто был её партнером. Она не говорила о Фукудзаве легко — она никогда не делилась тем, что бегло увидела из жизни того загадочного мужчины.       Но Коё говорила о том, на что это было похоже — делить мысли с ним. Она говорила об их тихой дружбе, рожденной из её одиночества и его сочувствия, с улыбкой на лице. Озаки все еще скорбела по нему сейчас, через пять лет после его смерти. Ёсано знала, что та всегда будет оплакивать его.       Она глубоко его любила.       — Мы не можем позволить этому ускользнуть сейчас, когда мы знаем, что что-то может попрепятствовать нашей атаке, — мягко сказала Коё. — У нас есть всего лишь единственный шанс на это.       — Однако, мозг поджарился, — ответила Ёсано, жестом указывая на длинную стеклянную пробирку. Нечто, что не переставало извиваться в ней ранее этим днем, сейчас просто лежало на дне, неподвижное, как камень. Его цвет изменился с белого на серый. — Как мы собираемся заполучить в свои руки живой мозг кайдзю? Это чудо, что Каджи вообще его достал. Эти штуки никогда не живут подолгу, находясь вне своего тела.       Мгновение Коё молчала, выглядя при этом погруженной в размышления. Когда она стояла так близко от оранжевого света настольной лампы, её волосы и губы почти сияли, резко контрастируя с её бледной кожей. В конце концов, Озаки вздохнула и вытянула что-то из нагрудного кармана, передавая это ей.       Это была карточка. Сначала Ёсано подумала, что она пустая, но потом, когда на неё попал свет, там появился орнамент в светлом оттенке зеленого цвета. Это были скрещенные винтовки в круге.       — Что это? — спросила она.       — Что-то, что я думала не использовать, — иронически ответила Коё. — Ты ведь знаешь, что существует черный рынок для всех частей тела кайдзю, не так ли?       — Да. Они продают пятьдесят грамм бесполезного порошка из костей примерно за пять тысяч долларов.       — Извлечение выгоды никогда не останавливается, даже под угрозой неизбежного рокового конца, — на этом Коё сдавленно засмеялась. — Что ж, там есть один мужчина, Фицджеральд, руки которого запихнуты во все виды карманов. Если кто-то и может добыть для нас мозг кайдзю, то это он.       — Звучит не очень легально, — сказала Ёсано, поднимая свой взгляд с карточки.       — Так и есть, — ответила Коё. — Но и не то, чтобы мы все еще получали финансирование легальными средствами.       Акико отошла от письменного стола и положила карточку в карман.       — Согласится ли он помочь нам? — спросила она.       — Он мне должен, но ему нельзя доверять.       Ёсано прошла туда, где стояла Коё, бегло взглянув на Каджи, чтобы убедиться, что он все еще потерян для мира. Как только Акико достигла её, она скользнула ладонью сзади её затылка, потянув её голову вниз, пока несколько дюймов разницы в их росте не сошли на нет.       Коё тепло поцеловала её, прикасаясь сухими губами к сухим губам Ёсано; её пальцы поднялись, чтобы огладить её щеку, словно мир вокруг них не заканчивался. Словно они вообще могли себе позволить иметь такую любовь.       Это было единственным, чем они обе искушали судьбу.       Лицо Акико было покрасневшим, когда она отстранилась, её губы дрожали, но она чувствовала себя спокойнее, чем часы до этого.       — Я пойду, — прошептала она у подбородка Коё. — Как только удостоверюсь, что этот идиот не причинил себе травму мозга.       Коё кивнула, и от улыбки на её щеках образовались ямочки.       — Будь осторожна, — ответила она.

________________________________________

      Когда Чуя наконец-то добрался до своей комнаты, ему не хотелось ничего больше, чем позволить себе упасть на кровать и потерять сознание.       И все же, одна лишь мысль о той боли, которую он ощутит от соприкосновения с матрасом, почти вызвала слёзы у него на глазах; поэтому взамен он потянулся вниз ослабленной рукой, чтобы поддержать ею вес своего тела, несмотря на фантомные боли, ожившие в его спине и плечах, и осторожно сел. Чуя не думал, что будет в силах даже раздеться на ночь.       Дазай закрыл дверь за собой и прошествовал к письменному столу Накахары в полной тишине. Он развернул стул и сел, глядя на него; половина его лица была погружена в тень. Никто из них не подумал о том, чтобы включить свет.       — Как ты себя чувствуешь? — непринужденно спросил он.       — Почему ты вообще здесь? — произнес Чуя вместо ответа.       Его правая нога горела, от лодыжки до колена. Его бедро дрожало, даже когда он находился в этом положении — располагаясь на кровати, а в его виске пылала знакомая боль. Как и в остальных частях его тела, по правде говоря.       Его утренняя зарядка, похоже, будет тем еще удовольствием.       — Я размышлял в складском помещении. Услышал, как ты кричал, — у Дазая даже не было достоинства выглядеть пристыженным насчет этого. — Я рад, что выбрал это тайное место, а не то, что на десятом этаже.       — Я был бы рад, если бы ты прекратил вести себя, словно ребёнок, — выдавил Чуя сквозь зубы.       Это было низко и нисколько не смешно. Дазаю уж точно. Он просто откинулся на стул и смотрел на запертый ящик письменного стола Накахары на мгновение дольше, чем следовало.       Чуя отвел взгляд. Его комнаты были одними из лучших по расположению на базе; из его окна разворачивался вид на гавань Йокогамы, что переходила в бесконечное море. Когда-то оно было наполнено кораблями со всего мира. Сейчас же, по крайней мере, остался шум волн.       Последние несколько минут торопливо пронеслись в его памяти.       — Блять, — выдохнул Накахара, потерев ладонью глаза. — Я наорал на Ёсано.       — Она как бы заслуживала это.       — Нет, не заслуживала, — он медленно вдохнул. — Это не её вина, что она паникует из-за подобных вещей. И не её вина, что Каджи решил начать действовать и…       Он не смог закончить. Сама лишь мысль, сама идея того, чтобы использовать «дрифт» с кайдзю, казалась ересью. Ощущалась, будто надругательство. Тошнота поползла вверх по горлу Накахары, пока он не подумал, что его вырвет снова; он знал, что вырвало бы, не будь его желудок уже пустым, а его разум — слишком помятым и истощенным от событий этого дня, чтобы что-то могло его ужаснуть еще больше.       Чуя действительно не был таким подготовленным, как думал, к тому, чтобы увидеть, как Дазай открывает свой разум кому-то другому.       Накахара сглотнул, глубоко дыша, чтобы успокоить свои нервы. После этого он спросил:       — Что за хрень произошла во время испытания?       Дазай не ответил.       Чуя снова посмотрел на него и заметил, что тот откинулся назад, и на его лице застыло давно позабытое выражение усталости и отрешенности.       — Дазай, — сказал он.       — Ничего особо удивительного, — прорезался голос Дазая. Он пялился на потемневший потолок. — Обычный тип ошибки начинающих. Мы взяли её под контроль прежде, чем что-то случилось, так что никакой трагедии здесь нет.       — Не мели мне эту чушь, — ответил Накахара, в голос которого вмешалось раздражение и что-то еще, чему он отказывался давать имя — гадкое, обжигающее, неспокойное. — Это ты был тем, кто отвлекся на воспоминания ближе к концу. Ты никогда не делал такого раньше.       — У всего есть первый раз. Этого больше не случится.       — Я хочу знать, почему оно вообще произошло.       Дазай опустил голову, и Чуе не нужен был свет, чтобы знать, что теперь взгляд их глаз встречался, проходя через всё постоянно растущее пространство между ними.       — Думаю, я просто уже отвык от этого, — соврал он.       Пальцы Чуи зарылись в ткань его постельного покрывала, вжимаясь глубже, пока это давление не стало некомфортным, сильно тянущим на ногтях — и все равно сильнейшая боль в его ноге не ослабела.       — Ты сдерживался, — негромко обвинил он.       — Ты знаешь, что это невозможно.       — Знаю ли? — теперь его ладонь болела тоже, и Накахара убрал её с матраса, пока не прорвал дыры в простынях. — Это единственная причина, которую я могу придумать. Ты сопротивлялся «дрифту». Стабилизация не должна была занять десять секунд у вас с Куникидой, принимая во внимание, насколько вы совместимы.       Дазай молчал слишком долго — достаточно долго для того, чтобы Чуя почти высвободил больше своей злости и заговорил снова, — но потом он произнес:       — Я думал, что так это могло бы быть легче для него.       Вся борьба в нем утихла в то же мгновение. Изнеможение вбилось в него, словно кузнечный молот. Чуя медленно моргнул, смотря вниз, на покрытый ковром пол, и позволил этому чувству исчерпать себя, пока даже его потрёпанные нервы не стали ощущаться слишком уставшими, чтобы болеть.       — У тебя слишком много опыта, чтобы позволить твоему второму пилоту вот так ускользнуть, — сказал он. — Ты не можешь просто… Чёрт побери, Дазай. У нас нет времени сдерживаться.       — Подумай об этом в таком ключе, Чуя, — мягко ответил Дазай. — Теперь Куникида-кун знает, чего ожидать. Лучше отвлечься на воспоминание во время испытания, чем во время битвы. Он будет знать, как вытащить себя из этого, если такое произойдет снова.       — Ты вообще говорил с ним об этом? — безмолвие Осаму было всем ответом, в котором Накахара нуждался. — Дазай, — вздохнул он. Чуя почти сглотнул, прежде чем заговорить снова, почти позволил словам умереть на его языке из-за нехватки решимости. — Чем бы ни было то, что ты не… хочешь, чтобы он увидел, или, не знаю, то, с чем ты борешься, — он заставил себя встретить взгляд Осаму, несмотря на огромную тяжесть своего сердца, — тебе нужно это отпустить. Тебе нужно быть в состоянии пилотировать вместе с ним.       Задержавшийся вдох Дазая прозвенел сквозь ватную тишину. Он глубоко вошел в то страстное стремление, вечно окружающее Чую, будто бы вторая кожа, в те лёгкие, словно облака, слова, которые он никогда толком не знал, как произнести.       — Мы можем пилотировать, — наконец, ответил Осаму. — «Дрифт» был достаточно сильным.       — Он мог бы быть сильнее.       Дазай громко выдохнул. Он пробежался ладонью по своим волосам так, как — Накахара знал, в глубине души, — делал это, лишь когда был по-настоящему потрясен; вид этого вонзился в его рёбра, свернулся вокруг его сердца, медленно возвратил к жизни каждую рану.       — Чего ты от меня хочешь, Чуя? — пробормотал Осаму, смотря на свои колени. — Ты ожидал, что я буду счастлив из-за…       Нет. Он не ожидал от него этого. Чуя не хотел, чтобы он таким был. Даже несмотря на то, что у него не было права на такой эгоизм.       — Ты сам сказал им, — произнес Накахара. — Ты не можешь ожидать вступления в «дрифт» и сохранения любой части себя в секрете. Ты не сможешь пилотировать с ним, если продолжишь скрывать вещи. Тебе нужно позволить ему увидеть то, что важно.       — О, поверь мне, — Дазай рассмеялся без капли юмора, — он увидел всё, что важно.       Осаму посмотрел на Чую, с мягкостью и нежностью во взгляде — и Чуя не смог дышать всё это время.       Он позволил себе упасть назад, на кровать, чтобы избежать чужого взора. Его грудь напряглась при соприкосновении с матрасом, несмотря на то, каким минимальным был удар; у него ушла секунда на то, чтоб расслабиться, и даже после этого Чуя все еще не пытался поползти назад и лечь надлежащим образом. Такое потребовало бы очень поэтапных движений, учитывая боль в ноге.       В комнате воцарилась тишина. Стены были слишком толстыми, чтобы можно было что-то услышать снаружи — они были построены, чтобы выдерживать атаки кайдзю, настолько хорошо, как это только могло делать человечество; и все же, Накахара посмотрел на освещенное звездами небо и представил себе, как простирается море под ним, мерцающее и спокойное. Он ворошил свои знания об этом, пока не смог услышать шёпот волн у своей кожи.       Шум, что раздался от Дазая, когда тот встал со своего стула, был приглушен его дремой.       — Просто отпусти это, — сказал мужчина самому себе, эхом повторяя слова Чуи.       Он сделал шаг к кровати, останавливаясь возле того места, где лежал Накахара. Чуя пробормотал, не поднимая взгляд на него:       — Иди, поговори со своим партнером.       — Я и делаю это.       Ладонь Дазая зависла у руки Чуи, не напряженная, но и не расслабленная, а её пальцы были согнуты, как будто бы тот держал что-то. Это была та же рука, что опустилась на его грудь ранее, когда его трясло от боли. У Накахары было только это, чтобы за него ухватиться и избежать потери сознания; он сосредоточился на её весе и ощущении на себе, пока не подумал, что чувствует пальцы Дазая прямо на своем сердце.       «Сделай это, — подумал Чуя в момент своей слабости, в самых глубоких, самых трусливых уголках своего разума. — Прикоснись ко мне. Не жди, пока я причиню боль, в этот раз».       Дазай засунул руку в карман.       — Спокойной ночи, Чуя, — сказал он.       Свет из коридора еще мгновение освещал неровности в комнате, отбрасывая резкие, длинные тени от всей мебели. Отпечаток этого оставался под закрытыми веками Накахары еще долго после того, как Дазай закрыл дверь.       Он уснул под воображаемый гул моря, позволяя своему разуму наполниться им, пока тот не заглушил все другие звуки. Только луна все еще сияла. Она осветила замочную скважину ящика стола, где Чуя хранил сломанные остатки своего шлема пилота.