Build Upon The Ruins

      Куникида не был уверен, чего он ожидал от следующего утра, но это точно были не дружественные приветствия, звучавшие от незнакомцев, когда он зашел в столовую. Эти люди, как он слабо помнил, вчера находились в переговорной во время испытательного «дрифта». Когда мужчина проходил мимо них, то они спешили обратить внимание сидящих рядом с собой людей на него, желая удачи и благодаря его. Одобрительные восклицания так и распространялись вокруг.       Доппо не мог это принять. Ёсано сказала, что «Двойной Черный» был символом надежды, и он знал это очень хорошо; он считал так же все те годы, что тот активно действовал - те несколько лет, в течение которых человечество опьяняли победа и облегчение. Но сам Куникида не сделал ничего, чтобы заслужить это. Он не был тем, кто пилотировал егерь в то время. Доппо взял кофе и тосты и поспешил в дальний конец помещения, занимая первый же свободный столик, который смог найти, и надеясь, что никто к нему не подойдет.       Во всем, что касалось его части, тест был провален. Ни один из этих людей не знал, насколько близок он был к тому, чтобы раздавить их ступнями машины в спешке попытаться исправить собственное прошлое. Только то, что Дазай насильно вытолкнул его из воспоминания и в последующем соскользнул сам, предотвратило это.       Куникида наблюдал отсутствующим взглядом за тем, как столовая заполнялась и в помещение входило всё больше и больше людей, несмотря на то что время было еще раннее. Цифровое табло часов, расположенных чуть ниже других, ведущих отсчёт войны, еще не показывало даже и шести утра. Его взгляд опустился на дверь под ними, когда внутрь вошел Накахара Чуя.       Он нахмурился, оценив вид мужчины. Те несколько раз, когда Куникида находился в его присутствии, Накахара был исключительно хорошо одет и собран; он носил подогнанные по его фигуре костюмы «тройка» и кожаные ботинки, иногда еще плащ, накинутый поверх плеч, а его длинные волосы всегда были завязаны. Это напоминало то, как одевалась их босс Озаки. Сейчас же на Накахаре были лишь свободные брюки и белая рубашка, на ногах — тонкие кроссовки, а волосы были распущены. Дорогая деревянная трость, которую, казалось, он предпочитал, была заменена серым костылем.       Накахара перехватил его взгляд с того конца помещения, и Куникида с трудом вспомнил, что технически пялится на него.       Он снова обратил свое внимание на поднос и кофейник возле него, будучи недостаточно смущенным, чтобы покраснеть, но все еще выбитым из колеи. Вид Накахары вызвал у него воспоминания Дазая, увиденные во время «дрифта», волну симпатии, которую его мозг распознал как чужеродную; было почти странно смотреть на него и не чувствовать боль в груди так, как чувствовал Дазай.       — Это кофе? — прозвучал знакомый голос.       Куникида опешил, мотнув головой в сторону. Накахара стоял возле него и с жадностью смотрел на кофейник. Один из его подчиненных, Танизаки, как раз ставил еще один наполненный едой поднос возле подноса Куникиды.       — Чуя, — сказал растерявшийся Куникида.       И сразу за этим закашлялся, его лицо горело, а Накахара рассмеялся так громко и искренне, что половина людей в помещении обернулись, чтобы взглянуть на него. Танизаки уставился на мужчину широко раскрытыми глазами, отходя лишь тогда, когда его отослал жестом Накахара, а Куникида снова открыл рот, бормоча: «Прошу прощения».       — Не переживай об этом, — прорезался голос Накахары. Он широко улыбался — так, что видны были его зубы, а часть усталости на его лице стерлась. Его рука взметнулась вверх и на мгновение сжала плечо Куникиды. — Я делал такое тоже. И Дазай стал все время называть Коё сестрой, вместо того, чтобы признать, что первый раз был случайностью, словно планировал делать это с самого начала.       — И все-таки, — сказал Куникида. Он снова прокашлялся в свою ладонь, ощущая, что его щеки всё так же были неуютно теплыми. — Это было неуместно.       — Я не возражаю. Вообще-то, даже предпочитаю. Называй меня Чуей — нет никакой нужды говорить мне «сэр», когда мы на земле, это не армия, — он похлопал по столу, его губы все еще были изогнуты в улыбке. — Можно?       — Конечно, — слабо ответил Куникида.       Накахара — Чуя — сел, положив костыль поперек стола, после чего нагнулся в сторону, чтобы поднять правую ногу поверх скамьи и расположить её под столом. На его лице отобразилась мимолётная боль, когда он это делал; находясь так близко к нему, Куникида заметил, что его волосы были влажными — наверное, после душа.       Он налил себе немного кофе из кофейника и сказал:       — Мне все равно нужно было с тобой поговорить, так что это не самая плохая возможность.       — О чем? — Куникида насторожился, спрашивая это, его разум все еще был зациклен на увиденном днем ранее. Он не был уверен, что находится в состоянии обсуждать это с кем-либо, тем более с тем человеком, который занимал так много мыслей Дазая.       Улыбка Чуи стала мягче.       — Не о «дрифте», — ответил он. — Расслабься, Куникида.       Его плечи слегка опустились после услышанного.       — Это насчет миссии. Ты и другие пилоты будете официально проинформированы чуть позже, но остальные уже более-менее в курсе. Ты немного не в теме, так как ты только приехал, — Чуя отпил из своей чашки и поковырял разложенные на своей тарелке яйца, так ничего и не съев. Его правая рука не поднималась с верхней части его бедра; он массировал его, не глядя, почти невзначай. — Причиной, по которой нам нужно привести в действие «Двойной Черный», является то, что мы собираемся выступать к разлому очень скоро, — сказал он. — Возможно, в последующие несколько недель.       Куникида поднял взгляд с ноги Чуи и в замешательстве уставился на него.       — Я думал, огневая мощь на разломе не работает, — ответил он.       — Ты прав. Она не срабатывала до сих пор по той причине, что разлом закрывается, как только выпускает к нам кайдзю; всё, что мы швыряем в него, просто отскакивает назад, — лицо Чуи напряглось — возможно, от воспоминаний о случаях неудач, о которых Куникида слышал лишь из новостей, а сам Чуя, наверное, познал на собственном опыте. — К счастью, кажется, эти ублюдки закончили играть со своей едой. Они собираются начать выступать к нам со всем, что у них есть, а это значит, что разлом останется открытым более длительное время. Достаточно длительное для того, чтобы мы забросили в него тысячи тонн взрывчатки.       У Куникиды ушло мгновение, чтобы полностью осмыслить возможные последствия этого; как только это случилось, его дыхание стало отрывистым, а руки замерли.       — Верно, — сказал Чуя, смотря на него. — Мы заканчиваем эту войну, так или иначе.       — Это… — у него не было слов. «Безумно» подходило в недостаточной мере; «отчаянно» казалось более точным, но ему было намного больнее думать об этом.       — Мы не можем продолжать так жить, — добавил Чуя, не нуждаясь в том, чтобы выслушать, о чем он думал — а может его это и не заботило. — У нас больше нет денег, чтобы сооружать егерей. Береговая стена тоже не продержится. Любой дурак, который когда-либо сражался с кайдзю, мог бы тебе это сказать, — он сильнее сжал рукой свою ногу. — Эти уроды прорвут её насквозь, будто это ничто для них, поэтому наш лучший план — это попытаться разрушить их проход в наш мир навсегда.       Куникиде было не понаслышке знакомо отчаяние. Хотя он не размышлял в более крупных масштабах уже два года, с тех пор, как Ая умерла на его руках, он все еще мог оценить, что это значило.       Так или иначе, судьба человечества будет решена очень скоро.       — Это тебя беспокоит? — не смог не спросить он, хотя и не был достаточно близким к Накахаре, чтобы сделать это, и неважно, что говорили ему остатки сознания Дазая. — То, что ты не можешь сражаться?       Накахара Чуя не производил впечатления человека, которому сильно нравилось позволять другим делать его работу.       Чуя тихо фыркнул.       — Это меня бесит, — ответил он. — Я вступил сюда, думая, что либо пройду до самого конца, либо умру в попытках, а вместо этого мне приходится смотреть на то, как за меня это делают другие люди. Но у меня нет выбора. То, что есть, лучше, чем ничего.       На губах Куникиды вспыхнул вопрос, утяжеленный моментами, которые он увидел во сне снова, в которых был Чуя, лежащий, как труп, на полу кабины «Двойного Черного». От этого воспоминания Доппо ощутил жжение соли на языке.       Чуя, кажется, понял, так как он похлопал по своему бедру и сказал:       — Травма с размозжением. Паскудство.       Из-за этого лицо Куникиды покраснело снова.       — Я не намеревался выпытывать, — пробормотал он.       — Всё в порядке. Не то чтобы это было секретом или чем-то в том роде, особенно для тебя, — губы Чуи дёрнулись, прежде чем тот продолжил, и их изгиб намного больше походил на сожаление, чем на радость. — Кайдзю разрушил мою сторону кабины. Меня выбросило из моей станции за секунду. Половина моего тела застряла под, фактически, стеной из стали, хотя большинство веса исчезло, когда эта штука взлетела. Моя правая нога пострадала больше всего. Какое-то время они думали, что возможно, придется её ампутировать. Мне нужно благодарить Ёсано за то, что этого удалось избежать.       Его голос запнулся при произнесении имени врача; одну секунду он ни на что не смотрел, молча углубившись в свои мысли, прежде чем их отбросил.       — Что ж, нога или не нога, но я больше не могу пилотировать, — спокойно сказал он. — Нужны четыре конечности, чтобы управлять егерем, а моя правая рука тоже пострадала, и я едва могу ходить самостоятельно, — он направил вилку в сторону Куникиды, все еще не коснувшись своей тарелки. — И вот здесь появляешься ты. А, судя по вчерашнему испытанию, ты идеально подходишь для этой работы.       Он верил в это, кажется, так же, как и Дазай, пусть тот и говорил об этом неохотно. И Куникида, как и всегда, воспротивился этому: мысль о том, что он достоин похвалы, вызывала неприятное ощущение, будто бы по коже прошлись наждачкой.       — Не уверен, что это так, — ответил он.       Чуя молча посмотрел на него. Куникида заставил себя отвернуться, чтобы доесть взятый тост и допить свою чашку кофе, пока не начал чувствовать его горькие остатки на своем языке. Даже жажда испить обычной воды, которую он ощутил после этого, не смогла скрыть то, насколько неловко ему было, насколько мало ему хотелось, чтобы кто-то снова пытался его утешать.       В особенности — этот человек.       Он услышал, как Чуя вздохнул, а после — как вилка мужчины упала на пластмассовый поднос.       — Смотри, Куникида, — сказал тот, — я не собираюсь требовать у тебя подробностей. Мы — чужие люди друг другу; ты, наверное, не хочешь говорить об этом со мной, я не хочу обсуждать это с тобой. И мне бы также не хотелось, чтобы старший по званию пробовал давать мне советы насчет «дрифта».       «Ты ошибаешься», — хотел сказать Доппо, хотя и не был уверен, в чем именно. Он просто знал, что Чуя ему казался кем угодно, но точно не чужим человеком; что отсутствие мужчины ощущалось, будто рана в его боку, с того момента, как его разум соединился с разумом Дазая, и тот подумал, непроизвольно, сразу же: «Ты — не Чуя».       — Но я скажу тебе одну вещь, — негромко продолжил Чуя. — Что бы ни произошло вчера, это было по вине Дазая, а не по твоей.       — Что ты имеешь в виду? — в замешательстве спросил Куникида.       Он наблюдал за тем, как Чуя болезненно вздохнул, поднимая руку со своей ноги, чтобы убрать влажные волосы с лица. Мужчина выглядел старше своих лет. Тем не менее, его голубые глаза отчетливо выделялись на фоне серого помещения, а его голос был полон уверенности в себе, несмотря на его резкость.       — Это он переживает кризис насчет этого, — сказал Чуя. — Могу поспорить, что он отсиживается где-то с Одой, пытаясь избежать мыслей об этом.       В голове у Куникиды быстро промелькнул плохо выбритый мужчина, которого он бегло увидел днем ранее — тот, от взгляда на которого Дазай чувствовал что-то близкое к спокойствию.       — Он вообще не говорил с тобой, не так ли?       — Нет. Я его не видел.       Дазай ушел из раздевалки еще до того, как Куникида смог хотя бы добраться туда, оставив костюм у пустого шкафчика, а его сменной одежды нигде не было видно.       — Да уж, — Чуя легко постучал пальцами по столу. — Он ведет себя как ребёнок, потому что знает, что я прав. Я скажу тебе, где его найти, чтобы вы двое могли поговорить.       — Я не думаю…       — Вообще-то, — сказал позабавленный Чуя, — это был приказ.       Куникида ощутил, как вспыхнула в нем обида от этих слов, но хотя Накахара и улыбался снова, его взгляд был жестким.       — Да, сэр, — процедил он сквозь зубы.       Чуя коротко кивнул.       — Дазай любит поразглагольствовать, но он даже близко не такой загадочный или пугающий, как думает. Вам обоим нужно разобраться с этим, причем быстро. Мы не можем сделать это без «Двойного Черного».       Чуя вытянул ногу из-под стола, поморщившись, еще до того, как Куникида смог заговорить. Его пальцы дрожали, когда он брал костыль, но его тело не пошатнулось ни разу после того, как он поднялся на ноги. Мужчина не съел ничего из того, что было у него на подносе, только выпил кофе.       — Я следил за тобой уже некоторое время, Куникида, — сказал Чуя. Он отложил костыль на скамью, чтобы пошарить по карманам, и вытянул из переднего что-то, что выглядело, как резинка для волос. Удовлетворенный этим, мужчина быстрыми движениями подобрал вверх волосы, балансируя на одной ноге. — Я с самого начала думал, что ты можешь быть тем, кого он выберет своим вторым пилотом, — продолжил он, не отвлекаясь. — Вы во многом похожи.       — Я этого не вижу, — сдержанно ответил Куникида.       Это вызвало у Чуи смех.       — Ты и не увидел бы, — парировал он. — Что как раз и доказывает мою правоту.       Куникида навел порядок в своей тарелке. Он уже испытывал отвращение к жиру от тоста, что остался на кончиках его пальцев. Оттереть его салфетками не получилось. Нужно было снова принять душ.       Чуя наблюдал за тем, как он предается своему навязчивому побуждению, без каких-либо комментариев.       — Я поговорю с ним, — сказал Куникида, как только закончил. Он тоже рывком поднялся со скамьи, и это было совсем по-другому — смотреть вниз на своего собеседника: Чуя казался бесконечно выше, чем выглядел. Маленький рост мужчины почти стал для него сюрпризом, особенно с такого близкого расстояния.       Накахара также был очень привлекательным. Обратив на это внимание сейчас, Куникида знал, что уже не может объяснять это впечатление мыслями Дазая.       — Спасибо, — сказал Чуя, что так и не отвел от него взгляд.       И Куникида знал, что вообще не был в этом положении — они действительно были чужими друг другу, несмотря на то, что он почти увидел мельком предыдущие «дрифты» Дазая, почти почувствовал воспоминания собственного разума Чуи. Это связь была односторонней от него, она не являлась чем-то, на что Чуя согласился; возможно, тот даже не знал о том, что она состоялась. И все же, он не смог остановить себя и не сказать:       — Я думаю, тебе тоже следует с ним поговорить.       Чуя медленно закрыл глаза, словно приготовившись к боли, и Куникида предположил, что для него она будет не только физической. Изогнутые вниз уголки его рта отобразили в точности ту же боль, что почувствовал Куникида сквозь разум Дазая, когда их глаза остановились на мужчине, смотря через экран шлема «Двойного Черного».

________________________________________

      Ёсано покинула док, как только взошло солнце.       Так получилось в равной степени и потому, что врач не могла уйти раньше, учитывая её наблюдения за Каджи в течение большей части ночи, и по той причине, что она знала, как выглядит Йокогама, купающаяся в розовом солнечном свете. Акико выбрала длинный путь от пляжа в не огражденный стенами город, просто чтобы почувствовать, как от свежего воздуха появляется гусиная кожа, послушать крики чаек и понаблюдать за тем, как свет расходится рябью по волнам. Из тех небоскрёбов, что когда-то возвышались над панорамой города, остался лишь один; она шагала прямо туда по опустошенным улицам, которые больше не отстраивали.       Так мало людей все еще жили там. Несколько месяцев назад правительство сделало обязательной эвакуацию на материк, но некоторые жители задержались здесь до сих пор. Она видела, как те шагали в раннем полумраке дня. Большинство из них копались в руинах, чтобы найти что-то, что можно было бы продать или сохранить.       Акико держала в руке карточку Коё с тех пор, как достигла нижнего этажа черного здания. Женщина у двери надолго остановила её, чтобы посмотреть на этот предмет. Ёсано не нервничала и не сердилась, просто стояла на своём, игнорируя просачивающийся под одежду холодок. Наконец-то, та женщина приложила пальцы к своему уху и заговорила в микрофон, располагавшийся у её рта.       — Двадцать четвертый этаж, — сказала она Ёсано, когда закончила.       Внутри здание выглядело совсем непохоже на остальную часть города. Люди перебегали с одного помещения в другое, пересекая коридоры на такой скорости, что идти по прямой линии было невозможно. Коё сообщила ей, что мужчина по имени Фицджеральд сделал здесь для себя убежище нелегально, привез своих людей с собой, чтобы следить за ключевыми моментами битвы, с тех пор как все егери мира хранили в Йокогаме. Тем не менее, никто из полиции не прогонял его. Никому не было дело до того, что бизнесмен-теневик занимался своим нелегальным сбором частей кайдзю в каком-то разрушенном городе.       Ёсано пришлось долго ждать, пока лифт освободится — так долго, что она размышляла о том, чтобы подняться наверх пешком, как бы утомительно это ни было. В конце концов, ей удалось втиснуться между двумя женщинами, которые несли кости стоп* кайдзю голыми руками и которые посмотрели на неё с раздражением, когда она ударилась о что-то, что, по её догадкам, являлось громадным пальцем.       Сама эта мысль вызывала отвращение, но его было недостаточно, чтобы вынудить её уйти.       Найти кабинет Фицджеральда не составило труда. Двадцать четвертый этаж был, по большой части, безлюдным, а в самом его конце стояла массивная деревянная дверь, ведущая во что-то, напоминающее широкий конференц-зал. Мужчина, который поприветствовал её у входа, выглядел знакомо. Она осмотрела черты его лица в то время, как тот разглядывал карточку, что все еще была в её руке, растянув губы в узкую полоску и приподняв их уголки в позабавленной улыбке.       — Входите, — наконец, сказал он. Его английский звучал с акцентом.       Она нахмурилась, глядя на него.       — Мы не…       Её реплика оборвалась, потому что в помещение вошел мужчина, воспользовавшись другой дверью, расположенной сзади. У него были светлые волосы, голубые глаза, и он выглядел старше неё примерно на десять лет. Мужчина широко раскинул руки и сказал:       — Добро пожаловать, представитель программы егерей. Что я могу сделать для босса Озаки сегодня?       Он похлопал по столу возле себя, на котором лежали вязкие остатки кайдзю. Ёсано почувствовала, как внутри неё загорелось раздражение при мысли о том, что тот пытался внушить ей отвращение в качестве акции устрашения; она пересекла расстояние между ними и опустила свою сумку на уставленный частями тел стол, с удовлетворением отмечая звон инструментов, которые носила в ней. Это звучало устрашающе.       Фицджеральд — это мог быть только он — подал своему прихвостню жест закрыть деревянные двери, не отводя от неё взгляда.       — Меня зовут Ёсано Акико, — холодно сказала она. — Я — хирург, связанный с программой егерей: я управляю больницами и медицинскими группами в ней. Меня отправила сюда босс Озаки, чтобы взыскать долг, который у Вас перед ней есть.       — И какой долг это может быть? — ответил тот, улыбаясь.       — Тот, в котором она позволяет Вам первому ковыряться в каждому трупе кайдзю, а не забирает всё для исследований.       Улыбка Фицджеральда стала лишь еще шире. Он подтянул к себе стул пальцами, усыпанными кольцами с драгоценными камнями, и опустился на него, не предлагая ей сесть; он выглядел расслабленно, несмотря на то, какую разницу в их росте это составило. Словно мужчина не мог вообразить, что она вообще представляет для него угрозу.       Типично.       — У меня было впечатление, что довольно внушительные пожертвования, что я сделал на обречённое на провал дело Озаки, покрыли этот долг.       — Все предприятия обязаны вносить пожертвования в программу.       — А, но это уже не так, не правда ли? — звук его скрипучего голоса подействовал на неё раздражающе, словно зубная боль. Ёсано с усилием удержала себя в руках, когда его плечи содрогнулись в беззвучном смехе. — Но я был очень щедрым с тех пор, как всех вас лишили финансирования. Я всегда с приязнью относился к отщепенцам.       — Итак, — ответила Ёсано, — вы думаете о последнем для человечества шансе на победу в борьбе как о Вашем собственном проекте-игрушке.       Фицджеральд смерил её снисходительным взглядом.       — У человечества больше нет шанса на победу в борьбе, мисс Ёсано. Я окажусь дураком, если не воспользуюсь данной возможностью, гарантирующей, что эту короткую жизнь я проживу в богатстве.       Ранее встреченный мужчина подошел и встал позади него; его губы всё еще были изогнуты в полуулыбке, и Ёсано наконец-то узнала его.       — Вы — один из новобранцев, — сказала она. — Я видела, как Вы уходили… Вы были одним из кандидатов на место второго пилота Дазая.       — Рад познакомиться с Вами, — мягко ответил тот.       — Вы знаете Фёдора? — голос Фицджеральда не звучал даже капельку удивлённо, когда он говорил это. — Думаю, это всё упрощает. Я действительно заставил его подать заявку, когда пошел слух, что Озаки хочет извлечь «Двойной Черный» из того запыленного угла, в какой бы она ни запихнула его за последние четыре года.       — Зачем? — спросила Ёсано; всё веселье испарилось. — Чтобы Вы могли еще немного пошантажировать её?       — Вовсе нет. Можете назвать это детской мечтой, если нужно. «Двойной Черный» был моим любимым егерем в те времена; я думал, что мог бы помочь.       Судя по тому, как смотрел мужчина по имени Фёдор, он не разделял этих мотивов.       Только Ёсано пришла сюда не за этим. Несмотря на то что бы ни пытались сделать Фицджеральд и его коллега, в конце концов, Дазай выбрал кого-то, не связанного с ними, чтобы пилотировать вместе. Она отвернулась от Фицджеральда, чтобы расстегнуть свою сумку, и вытянула письмо, составленное Коё.       На секунду на лице Фицджеральда отобразилось удивление, прежде чем он его взял. Мужчина сломал восковую печать на нем ловкими пальцами, словно он то и дело использовал такие устаревшие методы коммуникации. Его глаза долго бегали по содержимому письма.       Ёсано переступила с ноги на ногу. Было трудно не смотреть сквозь расположенные в помещении окна высотой от пола до потолка и не восхищаться тем, насколько далеко распространяется океан, вместо того, чтобы сосредоточиться на текущей ситуации. Ей хотелось, чтобы пляжи все еще были достаточно безопасными для того, чтобы плавать; она бы попробовала это сделать, если бы они были такими, несмотря на холодную зиму и пятна крови кайдзю.       — Скажите мне, — сказал Фицджеральд, как только закончил читать. Она снова взглянула на него, и мужчина поднял письмо в её направлении. — Что Озаки Коё планирует делать с живым вторичным мозгом кайдзю, как только его заполучит?       — Это Вас не касается, — ответила Ёсано.       — Думаю, это связано со спасением мира. Что, пожалуй, делает это чем-то, что касается каждого.       Это вызвало у неё улыбку, сухую и насмешливую.       — Как Вы и говорили, — медленно выговорила она, — спасение мира — это плохая инвестиция.       Он какое-то мгновение наблюдал за ней. Ёсано непринуждённо пялилась в ответ.       — Было ли Вам известно, — начал он, — что каждая часть тела кайдзю продается?       Она не знала, отвечать ему или нет, но, кажется, ему не было важно её решение. Он поднял свое худощавое тело одним рывком, вторгаясь в её пространство как раз достаточно для того, чтобы схватить ручки её сумки и поднять её со стола. Ёсано не протестовала, хотя следила за ним ястребиным взглядом, и он уделил секунду времени, чтобы ухмыльнуться ей. Мужчина возился с чем-то под кромкой стола. Профиль из дерева, на который она ставила свою сумку, раздвинулся посередине.       Спрятанный отсек, который он только что открыл, был заполнен коробками, трубками и выдвижными ящиками. В отличие от покрытых кровью кусков кайдзю, которые мужчина разместил на столе и которые, как она теперь осознала, вероятно, предназначались для внешнего эффекта, эти части были тщательно отсортированы и очищены, завёрнуты, обозначены ярлыками и подготовлены к продаже.       Он достал крохотный шелковый мешочек из выдвижного ящика и передал ей. Когда она потянула за атласную тесёмку, которой тот был завязан, и заглянула внутрь, то обнаружила, что он был наполнен тёмно-серым порошком.       — Измельченная кость кайдзю, — сказал Фицджеральд. — Считается, что она приносит отличное здоровье и… — он ухмыльнулся, — улучшает мастерство в постели. Вы держите в своей ладони нечто, что стоит около десяти тысяч долларов, мисс Ёсано.       Если он полагал, что может впечатлить её этим, то его ждало крайнее разочарование. У Ёсано было намного больше опыта с мужчинами, делающими неудобные двусмысленные намеки в её присутствии, чтобы она могла не знать, что делать с этим. Она также росла не при деньгах, даже до того, как её мир стал атакован другим. У неё не было жадности к роскоши.       Акико закрыла мешочек и отдала ему назад.       — Поразительно, — сухо сказала она. — Останусь верной виагре, если Вы не возражаете.       Фицджеральд уделил время тому, чтобы поставить мешочек обратно и запереть выдвижной ящик. В этот раз он поднял прозрачную ёмкость, наполненную очень узнаваемой жидкостью.       — Кровь кайдзю, — бессмысленно сказал он. После чего добавил, указывая на разные коробки: — Когти, мясо, печень — всё, что оставляет после себя кайдзю, продается.       — К чему Вы ведете, Фицджеральд?       — Я веду к тому, — ответил он, закрывая отсек, — что я продавал и покупал части кайдзю столько времени, сколько те были в нашем мире; но это первый раз, когда кто-то хочет купить у меня живой мозг.       Он повернулся так, чтобы снова посмотреть на неё, и теперь он больше не улыбался.       — С мозгом кайдзю нечего делать, — произнес он низким, рычащим голосом. — У него нет магических удобряющих свойств, как у их крови. Нет суеверной пользы для здоровья. Он даже не хорош на вкус. Но вы не хотите получить мертвый мозг, не так ли? Даже при том, что почти невозможно найти его живым, не говоря уж о том, чтобы оставить его в таком же состоянии, вытянув из тела. Поэтому скажите мне, Ёсано Акико. Почему Озаки Коё хочет его?       Ёсано не ответила.       Фицджеральд подкрался ближе, пока она не почувствовала его дыхание на своем лице; это было некомфортно. Он пах, как свежая мята. Не было ни намека на что-то, такое же человеческое, как пот. От этого, как ни странно, у неё по спине поползло беспокойство.       — Вы — врач, — сказал он. — Хирург. Вы не тот тип женщины, который повелся бы на то, что я рекламирую: Вам чертовски хорошо известно, что порошок из костей кайдзю не делает для человеческого тела совершенно ничего. Что заставляет меня поверить в то, что, чего бы вы ни хотели от этого мозга, это намного, намного опаснее, чем поедание частей пришельцев, чтобы придать остроты своей половой жизни.       — Даже если Вы и правы, — ответила она одними лишь кончиками губ, — что побуждает Вас думать, что я расскажу Вам?       — Потому что до этого времени Вы вообще не дали мне ни единой причины позволить Вам получить этот мозг, — он отступил в сторону; Ёсано вдохнула как можно глубже и как можно незаметнее. — Я считаю свой долг по программе егерей оплаченным в полной мере. И неважно, как сильно я восхищаюсь пилотами, которые защищают нас и дают мне средства к существованию, я не уверен, что мне весьма нравится то, что Озаки почувствовала себя в таком отчаянии, чтобы попытаться купить у меня части кайдзю.       Фёдор пристально всматривался в неё своими глубоко посаженными блестящими глазами; кожа под ними была посиневшей от болезни или бессонницы. Каким-то образом наблюдать за ним было еще тревожнее, чем за Фицджеральдом, зная, что последний, возможно, держал в своих руках судьбу человечества.       «Прости, Коё», — подумала Ёсано, собираясь с духом.       Она горячо надеялась, что хотя бы правда сработает.       — Нам нужен мозг кайдзю, чтобы мы смогли произвести «дрифт» с ним и обезопасить условия нашего плана атаки, — сказала она. В глазах Фицджеральда загорелся или интерес, или отвращение — она не была уверена, что именно, но все равно продолжила говорить: — Кайдзю функционируют, как улей. Их разумы соединены. Мы собираемся разрушить разлом в ближайшем будущем, и нам нужно удостовериться, что мы вообще сможем забраться в него для этого.       Как только она закончила, на мгновение воцарилась тишина.       — Вы хотите вступить в «дрифт» с ним? — сказал Фицджеральд с недоверием в голосе, а Фёдор в то же время заявил:       — Вы — круглые дураки.       Сразу за этим стены здания начали дрожать от громко звучащей и очень хорошо известной ей сирены.       Ёсано замерла на месте; её сердце остановилось, а потом подскочило вверх, к горлу.       — Нет, — выдохнула она. — Нет, это невозможно, прошло всего три дня с момента последней атаки…       В помещение для заседаний вбежала женщина, с громким стуком раскрывая широкую дверь на своём пути.       — Кайдзю неподалёку от берега, — объявила она между вдохами. — Сэр, их там два. Они направляются к порту.       Земля, кажется, разверзлась под ногами Ёсано. Ей пришлось ухватиться за стол, чтобы не упасть.       — Принеси все материалы, приготовь группы к сбору частей, — сказал Фицджеральд, не моргнув и глазом. — Я присоединюсь к вам под землей в скором времени.       Женщина кивнула и ушла.       — Вы уже сделали это, не так ли? — пробормотал Фёдор, прожигая Ёсано своими пурпурными глазами. — Вы, идиоты, уже вступили в «дрифт» с одним таким.       — Что ты имеешь в виду? — спросил Фицджеральд.       — Улей, — ответил тот. — Вы сказали, что мозг всех их связан между собой. «Дрифт» происходит в обе стороны, доктор.       Понимание щёлкнуло по ней, словно резиновая лента.       Фицджеральд теперь мурлыкал. Равнодушно.       — Что ж, мисс Ёсано, — заявил он. — У меня нет с собой живого мозга кайдзю, но если нам повезёт, Вы можете получить его до конца дня, — в уголках его глаз появились морщинки. — То есть, если Вы останетесь в живых достаточно долго.       Ярость и страх опалили её горло.       — Вы не можете просто вышвырнуть меня…       — Могу и делаю это, — холодно прервал Акико он. — Своими маленькими экспериментами Вы только что принесли человечеству больше опасности, чем та, с которой мы сталкивались до этого. Поздравляю. Я не собираюсь рисковать своим бизнесом ради защиты каких-то глупых учёных от их справедливого возмездия.       Он подошел ближе. Ей захотелось достать из своей сумки скальпель и ударить его им.       — Вы можете спрятаться в общественном укрытии от кайдзю, если хотите, — сказал он ей на ухо. — Хотя должен предупредить Вас: в последний раз, как Фёдор пытался сделать это в одном из них, он вышел оттуда раненным больше, чем если бы стоял на пути кайдзю.       Фёдор бесстрастно оттянул назад свой рукав. Кожа его руки была испещрена шрамами.       — Удачи, сэнсэй, — сказал Фицджеральд, направляясь в сторону двери. — Приходите и найдите меня, как только ваши егери закончат расправляться с теми монстрами, и я добуду вам ваш мозг кайдзю. Я лишь надеюсь, что у вас осталось достаточно пилотов, чтобы выполнить ваш план после этого.

________________________________________

      — Как твой друг, — сказал Ода, — думаю, я должен сказать тебе, что ты ведешь себя нелепо.       — Я поддерживаю эту точку зрения, — кратко добавил Анго.       Дазай еще больше раскинулся телом на кровати, рассматривая потолок, и проигнорировал их.       Жилые помещения Анго и Оды на базе были расположены неподалеку от кухни, что ему вполне подходило. Он мог подождать, пока утренний час пик закончится, а потом взять себе еды, не встречая никого из знакомых. Если бы ему вообще захотелось есть.       Его желудок исходил спазмами, но от одной лишь мысли о еде его тошнило. Это всегда происходило в тех случаях, когда у него была действительно плохая ночь.       — Не похоже, что я что-то делаю, — сказал он. — Я не знал, что это будет твой выходной. Прости.       — Я всегда рад проводить своё свободное время с тобой.       — Не поощряй его, Одасаку-сан.       Уголки губ Дазая приподнялись в улыбке, несмотря на то, как мало радости он ощущал.       Он так и не смог уснуть с тех пор, как оставил Чую. Каждый раз закрывая глаза, Осаму слышал его крик в лаборатории, а потом видел воспоминание о нем, стоящем на коленях и неспособном двигаться от ощущаемой боли. Каждое размышление, которому он предавался, шептало ему голосом Чуи: «Тебе нужно отпустить это». Дазай провел пять часов, бодрствуя со своими мыслями, пока не покинул свою комнату, чтобы переночевать у Одасаку. Он не ожидал, что Анго будет там тоже, хотя и должен был.       — Как так случилось, что вы делите комнаты вместе? — спросил он. — Сейчас они уже даже не заставляют пилотов делать это.       — Они позволяют подобное парам, — попросту ответил Ода, от чего Анго слегка поперхнулся воздухом; Дазай взглянул на него и был доволен обнаружить, что его лицо густо покраснело.       — Так я и думал, — ухмыльнулся он. — Поздравляю.       — Спасибо, — сказал Ода. Он даже не поднял свой взгляд с планшета.       Анго уставился на Дазая с чем-то, похожем на настороженность — или, может, чистый ужас — во взгляде.       — Я, эм, не знал, не будешь ли ты…       — Ты думал, я стал бы возражать? — Дазай придал себе сидячее положение и скрестил ноги на одеяле. — Почему? — спросил он. — Я всегда знал, что Одасаку симпатизировал тебе. У него ушло довольно много времени, чтобы сделать первый шаг.       — Кто бы говорил, — шепнул Ода.       Анго переводил взгляд с одного на другого в последовавшей тишине, с все еще покрасневшим лицом, и глубоко дышал, чтобы вернуть себе самообладание.       — Что ж, — сказал Дазай, сохраняя свою улыбку на месте. — Ты мог бы сказать мне раньше.       — Я бы и сделал это, если б ты позвонил.       — Кстати говоря, не говорил ли ты, что хочешь позвонить своим детям?       — Я не собираюсь делать это, пока ты рядом. Они просто проигнорируют меня, чтобы поболтать с тобой.       — Не могу ничего поделать с тем, что я — крутой парень, — сказал Дазай, смеясь. — Я, правда, скучаю по ним.       У него не было случая поговорить с детьми Оды уже больше двух лет. Единственный раз, когда он видел Оду после падения «Двойного Черного», был тогда, когда он уехал в Сан-Франциско, чтобы начать тренировать Ацуши и Акутагаву. Оду дислоцировали туда на несколько недель, для строительства «Когтя Тигра» из остатков старого егеря второго класса.       Они никогда не могли выбирать, где будут нужны: ни пилоты, ни остальные. Ода работал над сооружением егеря. Анго состоял в программе как инструктор до того, как в неё вынудили вступить Дазая, а Ода решил присоединиться к нему. Каждый раз они никогда не могли провести вместе более, чем несколько недель, как не могли этого сделать и все втроем, потому что персонал постоянно перемещали из базы на базу, в зависимости от нужд мира. В том, что сейчас все они собрались в Йокогаме, был свой сладкий оттенок иронии. Находиться здесь, чтобы увидеть гибель мира, но наконец-то иметь разрешение жить вместе.       Это также действовало на нервы. Даже с собранной в одной месте всей мощью мира, док сейчас был менее заполненным, чем в те времена, когда Дазай тренировался.       — Дазай, — сказал Ода. Анго исчез в ванной, чтобы попробовать привести в порядок спутанные после сна волосы. — Ты действительно ведешь себя как идиот.       — Разве человек не может спокойно предаться грустным размышлениям? — легко ответил Дазай.       — Нет, если ты не скажешь мне, о чем это ты предаешься грустным размышлениям.       Дазай не мог ему сказать. Он едва вообще мог мысленно прокручивать слова Чуи, чтобы попытаться разгадать, что тот имел в виду под «Отпусти это».       — Чуя довольно плохо упал вчера, — вместо этого, произнес он.       Ода поднял голову, приковывая взгляд к Дазаю.       — Он в порядке?       — Конечно. Ты же знаешь его: он отмахнулся от этого, словно это было ничто, даже после того, как выблевал все свои внутренности, — Дазай выпрямил ноги, и его стопы показались из-за матраца. — Наверное, сейчас он все еще расхаживает вокруг, мучаясь от жуткой боли.       — Если ты хочешь убедить его отдохнуть, ты говоришь не с тем человеком.       — По какому поводу это, Одасаку, — тихо сказал Дазай. Он начал теребить пальцами нить, торчащую из стежков постельного покрывала.       — По какому поводу что? — ответил Ода.       — То, что ты такой напористый.       У Оды ушло какое-то время, чтобы ответить. Он выключил планшет и встал из своего кресла, чтобы подойти к маленькой кухне. В чайнике всё еще был горячий кофе, и он налил его весь в пустую в данный момент кружку, после чего снова обернулся.       — Я не знаю, Дазай, — сказал он. Мужчина опирался о рабочую поверхность, наполовину поднеся кружку к своим губам. — Мир кончается. Немного грустно видеть тебя таким и помнить, каким счастливым ты был несколько лет назад.       — Я всегда счастлив.       — Нет, — резко ответил Ода. — Ты не был счастливым, когда мы встретились. Ты был радостнее одно время, а потом — снова несчастным, когда тебя арестовали.       Он умышленно не упомянул причину, по которой Дазая арестовали. Ода провел черту на убийстве, в чем, Осаму казалось, не было нужды, принимая во внимание обстоятельства; и хотя он знал, что его друг был благодарен за то, что дети вышли из этого невредимыми, ему также было известно, что он никогда не будет прощен за то, что забрал жизнь у того человека.       Дазай примирился с этим. Ему не было нужно прощение Оды — лишь его дружба.       — Но потом ты действительно был счастливым, когда был пилотом, — продолжил Ода. — Это длилось годами. И я думаю, ты отказываешь себе в этом счастье, потому что напуган.       — Не знал, что ты настолько хорош в психоанализе, — легкомысленно ответил Дазай. — Тебе следует подумать о том, чтобы сменить работу.       Вздох Оды длился целую секунду.       — Мир кончается, — повторил он, и в том, как он смотрел на эту перспективу — в том, как это казалось, когда он глядел на Дазая — было принятие. — Если ты не позволишь себе иметь то, что хочешь, сейчас, то потом будет слишком поздно.       Тем не менее, Дазай не мог иметь то, что хотел.       Для него навеки потеряны уют и теплота разума Чуи вокруг и внутри его собственного, сосуществующего с ним, словно так должно было быть всегда. Он никогда не сможет выразить то, что чувствует в ответ, таким образом, что сравнился бы с этим.       — Дазай, — сказал Ода, выражение его лица смягчилось пониманием. — Чуя жив. Он прямо здесь, с тобой, каждый день. Вы оба — единственные, кто останавливает друг друга от понимания этого.       Кто-то постучал в дверь.       Осознание этого медленно пробралось в разум Дазая, вынуждая отставить в сторону слова Оды и подразумеваемое ими, вынуждая перескочить через злость и страх, что они вызвали. Анго был тем, кто переместился из ванной к двери, чтобы открыть, и Дазай был слишком погружен в собственные мысли, чтобы понять, что другой мужчина подслушивал.       Вид Куникиды, стоящего в дверном проёме, был отрезвляющим.       — Что ты здесь делаешь? — услышал он свой вопрос.       Куникида, не колеблясь, ответил, смотря на него серьёзным взглядом.       — Я пришел поговорить с тобой.       «Нет», — подумал Дазай.       — Прекрасно, — сказал Анго, прежде чем он смог это озвучить. — Дазай-кун, ты уже достаточно долго прерывал мой выходной день — выметайся.       — Одасаку, — проныл Дазай по привычке.       Ода спрятал лицо в своей кружке.       — Я не выбираю сторону.       Дазай вскочил с кровати, прошептав: «Предатель» в направлении Оды. Он позволил Анго захлопнуть за собой дверь, как только покинул комнату.       В пустом коридоре остались лишь они с Куникидой.       Дазай посмотрел на него краем глаза, обращая внимание на опрятную посадку его одежды и почти болезненную чистоту его самого. Он знал, Куникида боролся с этим: много из недавних воспоминаний, что он пропустил через него, когда они были в «дрифте», показывали его обеспокоенность этим, его суровую гигиену и аккуратность. Возможно, это и являлось причиной, по которой его почти было не взяли в тренировочную программу, как упоминал Чуя. Обсессивно-компульсивное расстройство было довольно опасной вещью, чтобы вносить её в нейронную связь.       Несколько лет назад он вообще бы сюда не попал. Сейчас же, когда новобранцев трудно было найти, лазеек было намного больше.       — Пойдем, — сказал Дазай, прерывая то, как пялился на него сам Куникида. — Следуй за мной.       Мужчина повернул в сторону выхода из коридора, и Куникида пошел за ним после секундного колебания. Он пристроился к нему сбоку и синхронизировал темп их шагов.       — Как ты меня нашел? — спросил Дазай.       — Чуя-сан сказал мне, где ты будешь, — ответил Куникида.       Это не было чем-то сверх того, что ожидал Дазай, и побуждение улыбнуться было реальным, несмотря на то напряжение, что они оба разделяли. У Чуи когда-то был целый список мест, в которых любил прятаться Дазай, когда он был нужен. В какой-то момент Накахара приколол его снаружи двери их спальни, просто чтобы люди прекратили спрашивать об этом его.       Куникида, кажется, поколебался, прежде чем снова заговорить.       — Тот мужчина с Сакагучи… он твой друг, не так ли.       — Да. Мы с Одасаку давно знакомы. На самом деле, мы оба родом из Йокогамы.       Жилые помещения Оды и Анго были на четвертом этаже. Коридор, в котором они сейчас находились, выходил на широкую галерею, что вела к лестнице и элеваторам, и еще — к большему количеству складских помещений, чем-то, что им сейчас требовалось. Этот док был спроектирован по примеру хорошо известного укрытия Гонконга, где Дазай провел подавляющую часть своей активной жизни пилота. Он даже больше удивился тому, что все мировые усилия были направлены в Йокогаму, а не в Гонконг: Йокогама, в основном, использовалась, чтобы тренировать пилотов, но никогда — для того, чтобы так надолго размещать их здесь. Разлом был сюда лишь чуть ближе, чем к тому укрытию.       Дазай прошел в самый дальний конец галереи, после чего уселся на край и опустил ноги сквозь широкое пространство под перилами. Он взглянул вверх, на Куникиду, который решил последовать его примеру и тоже сел — хотя лишь после того, как расстелил свою куртку на запыленном полу. Расстояние между ними было достаточно комфортным.       — Ты хотел поговорить, — подсказал он.       Куникида бросил на него задумчивый взгляд.       — Не думал, что ты согласишься.       — А, ну, думаю, меня достаточно пропесочили за один день. Кроме того, я могу догадаться, о чем это.       — Вчера… — Куникида сделал паузу; его рот скривился, выражая грусть. Тем не менее, когда он снова заговорил, его голос звучал увереннее. — Ты показал мне то воспоминание специально.       — Да, это так, — легко признал Дазай. — Ты вот-вот собирался попытаться прыгнуть «Двойным Черным» посреди ангара. Мне нужно было вытолкнуть тебя из твоего флэшбека, и, принимая во внимание то, насколько ты высокоморальный, я подумал, что убийство могло бы это сделать.       Ему не нужно было смотреть на него, чтобы понять, что Куникида вздрогнул. От его интонации, если и не от его слов. Дазай никогда много не говорил об этой части своей жизни, но она не являлась той, с которой он боялся сталкиваться. Она также не была и той, насчет которой он чувствовал угрызения совести.       — Тем не менее, я прошу прощения, — продолжил он мягче. — В идеале, ты бы натолкнулся на это воспоминание на расстоянии, а не прожил его вот так. Это одна травма, от которой я мог тебя избавить.       — Почему ты его убил? — тихо спросил Куникида.       Дазай повернул к нему свою голову. Глаза Куникиды были чуть налитыми кровью от нехватки сна, но, казалось, он смог поспать хотя бы пару часов. И в его взгляде было больше замешательства, чем просто осуждения или отвращения.       Улыбка Дазая была отрешенной.       — Он не был хорошим человеком, — сказал он. Лицо Куникиды потемнело от возмущения, поэтому он продолжил. — Тогда, давно, Одасаку работал в приюте для сирот, а именно — для сирот, родители которых умерли во время атак кайдзю. Он усыновил нескольких из них с того времени.       — Сакуру, — пробормотал Куникида. — И Шинджи. И…       — Ю, Косукэ, Кацуми, — закончил Дазай. Это было удивительно. — Ты много помнишь.       — Не всё.       «Недостаточно» осталось несказанным.       Это было ощущение, которое Дазай мог бы разделить, — хотя оно и не касалось Куникиды.       — Много людей используют в своих интересах небольшие компании или благотворительные учреждения в свете атак, — напомнил он. — Множество якудза, терроризирующих владельцев магазинов. Мошенничество, угрозы поджога, отмывание денег… правительство закрыло на это глаза, поскольку большинство усилий, понятное дело, были сосредоточены на том, чтобы остановить гигантских монстров, чтобы они не убили нас всех, — он хихикнул. — Тем не менее, это никогда не мешало злоумышленникам оставаться ими. Здесь была определенная группировка мафии, что увеличивала свои масштабы. Мужчина, которого я убил, был их боссом.       — Ты тоже был преступником, — сказал Куникида.       Дазай кивнул.       — Я был, в основном, бездомным с тех пор, как мне исполнилось шестнадцать. Сбежал из дома, завязал кое-какие знакомства. Проводил аферы с людьми; было весело, пока это продолжалось. Я немного угомонился, когда встретил Одасаку, потому что ему не нравилось, чем я занимался, а я не хотел разочаровать первого друга, который у меня появился. Я начал помогать в приюте. Мне никогда за это не платили, но позволяли ночевать и питаться там. Думаю, они считали, что я, должно быть, тоже остался сиротой после нападения кайдзю.       Куникида не спрашивал о семье Дазая. Не из-за того, что он уже знал это, потому что те воспоминания были давным-давно похоронены и забыты; Чуя увидел их лишь в самый первый раз, когда они вступили в «дрифт», и после этого они не появлялись снова. Был маленький шанс, что Куникида когда-либо мельком их увидит. Это уважение не осталось неоцененным; Дазай позволил себе улыбнуться, хотя и мимолётно.       — Этот мужчина, Мори Огай… — имя на его языке ощущалось, как кислота, несмотря на прошедшие годы. — Он попытался сделать то же в приюте, — сказал Дазай. — Вынужденные одолжения в обмен на защиту его группировки мафии. За исключением того, что он не хотел денег взамен — он хотел детей.       Дазай не смотрел на Куникиду, пока тот осознавал/пытался понять услышанное. Он позволил мужчине окатить себя возмущенным вдохом, выждал, чтобы успокоилась разгоревшаяся внутри его собственная тошнота, пока ему не перестало казаться, что он вот-вот сплюнет свою желчь за бортик галереи. Только после этого Осаму продолжил с того места, где остановился.       — Я был просто мелким хулиганом, немного мозговитым; но я не переношу педофилов. А Одасаку впадал в отчаянье, пытаясь удержать Мори в стороне, несмотря на инциденты, что тот создавал, чтобы надавить на него, — он вдохнул. — Поэтому я убил его. Заманил его в приют, ударил камнем по голове и душил до смерти, пока тот был ослаблен.       Рискнув бросить взгляд в сторону Куникиды, Дазай обнаружил, что тот выглядел побледневшим и измученным.       — И вот, так оно и было, — закончил Дазай. — Объективно, самое худшее, что я когда-либо сделал. Но я не сожалею об этом.       Лицо Куникиды напряглось, его глаза бегали от лица Дазая до его рук.       — Я не могу оправдать убийство, — наконец, сказал он. Его голос звучал почти извиняющееся.       — Ничего страшного, Куникида-кун, — ответил Дазай. — Я не ожидаю, что кто-нибудь сделает это, особенно не кто-то вроде тебя. Ты мне сильно напоминаешь Одасаку.       Куникида вдруг покраснел, что вызвало у Дазая улыбку. Они оба знали, насколько большой была эта похвала, исходившая от него.       — Я… — Куникида прервался, поджав губы в тонкую линию и хватаясь пальцами за ткань своей куртки. Он сглотнул, прежде чем продолжил говорить. — Я тоже хотел извиниться. За то, что показал тебе…       Образ Коды Аи пронесся у Дазая в голове: воспоминание о её смерти, что вытеснило то, что было о её жизни. Она умерла, страдая, бережно удерживаемая в руках её учителя, пока тот бежал через развалины города, чтобы попытаться найти помощь, несмотря на боль от собственных сломанных рёбер.       Дазай ожидал, что мотивацией для Куникиды может быть вина, с тех пор, как вычислил, что мужчина вступил в программу, потому что не смог кого-то спасти. Но он не был готов увидеть, как та, которую Куникида высоко ценил как свою ученицу, умерла так жестоко, когда он пытался её спасти. Вина и ненависть к самому себе были первостепенными в разуме Куникиды в те минуты, что они были связаны вместе; они скрывались под изумлением от первой нейронной связи мужчины, словно болезнь под кожей.       — Тебе не нужно извиняться, — ответил Дазай.       Он не пытался убедить Куникиду в том, что то, что он видел, едва выглядело, как его вина. Куникида бы не принял это, а Дазай не ощущал склонности к тому, чтобы попробовать исцелить чьи-то раны, когда его собственные все еще на удивление сильно болели.       — Нам нужно быть в состоянии работать вместе, — сказал Куникида в тишине. Он посмотрел на Дазая с извинением в глазах, и Дазай знал, не спрашивая, что он собирался добавить. — Чуя-сан рассказал мне о том, что с ним случилось.       — А я показал тебе это, — спокойно ответил Дазай.       Куникида вдохнул.       — Вы двое…       Дазай поёрзал. Он подтянул одну ногу вверх, зацепившись стопой на бортик и дав пальцам свисать с высоты трёх этажей, после чего устроил свой подбородок на колене.       — Когда ты вступаешь в "дрифт", то чувствуешь, словно тебе не нужно ничего говорить, — сказал он. Мужчина чувствовал каждый удар сердца, вдавливаясь в грудь бедром, словно пытаясь сдержать их. Солнце просочилось сквозь высокие окна ангара; медали «Двойного Черного» поймали его и отразили обратно, к крыше и стенам, преломив свет в цвете. — Совсем ничего. И мы никогда не принимали в расчёт то, что ты не будешь просто находиться в «дрифте» со мной — ты будешь и в «дрифте» с воспоминаниями Чуи.       — Я не видел ничего от него, — в замешательстве ответил Куникида.       — Это потому, что я спрятал это от тебя.       Куникида пристально в него всмотрелся.       — Прости, — равнодушно сказал Дазай. — Ты можешь спросить меня о моем прошлом, если хочешь, но это единственное, чем я не хочу делиться.       — Так «дрифт» был таким шатким из-за этого? — голос Куникиды был рычащим сейчас, прямо как тогда, в тренировочном зале. Наполненным праведным гневом.       — Да, — ответил Дазай, смотря на него в ответ. — Из-за этого мы оба начали ускользать.       У него едва хватило времени вскочить на ноги, прежде чем Куникида замаячил у него перед глазами, хватая его за воротник и дыша вниз на него.       — Ты сказал, что мы отказываемся от личной информации и тайн, — прошипел он. — Ты сказал мне, что невозможно скрыть что-то друг от друга.       — Я соврал, — сказал Дазай, улыбаясь.       Куникида еще раз встряхнул его, и Дазай почувствовал головокружение, от этого и от пустого желудка. — Ты рискуешь всем ради… — он сделал паузу, шокированный и взбешённый.       — Дазай, — сказал он. — Это того не стоит. Мне это не нравится, я не хочу вторгаться в его личную жизнь таким образом, но есть более важные вещи, о которых нужно подумать.       Не было. Не для Дазая. И судя по тому, как глаза Куникиды расширились, а хватка на его воротнике ослабла, он начал это понимать.       — Смотри, — сказал Куникида. Спустя еще секунду он прекратил держать его. — Я знаю, ты в…       — Не говори это, — вставил Дазай, вся кровь которого превратилась в лёд.       Куникида бросил на него недоверчивый взгляд. Он снова открыл рот.       То, что мужчина пытался сказать, потонуло в шуме сигнализации о наступлении кайдзю, что раздалась в тот момент; Дазай ощутил, как с этим звуком его спина распрямилась, а его разум ускользнул очень далеко от слов, которые, он знал, горели у Куникиды в голове, к отточенным за годы рефлексам, к всегда присутствующим воспоминаниям. Голод и усталость исчезли перед лицом опасности.       — Пилоты, следуйте в комнату связи, — голос Коё прогремел из колонок, расставленных по всему доку. — Два кайдзю четвертой категории были только что замечены в пятидесяти километрах от берега.