Climax

Канкуро пишет Итачи: — Ты как хочешь, а я на тусу, патикрашнусь в какую-нибудь оргию. Можешь поймать меня где-то по пути — тебе стоило бы. Итачи хмурится, думает, пытается понять. Не может. Но он идет и надевает на себя что поуместнее, и заказывает такси. — А ты не стремаешься с левым мужиком у толчка левые порошки нюхать? — А ты? — смеется Канкуро, — у меня тестер есть, хош подарю? — Итачи, мы оба сидим здесь, потому что нахуй таблетки. Нахуй терапию. Нахуй психушки. Ну точнее как. Вообще психушка это прикольно — кормят нормально и рисовать водят. Но я не об этом. Нельзя вылечить в хосписе, понимаешь, да? Они и не для того созданы, а? Итачи? — А Сасори что? Канкуро морщится. — И нахуй Сасори. Ты сюда перся спросить о нем? — скалится. Допивает залпом, откашливается. — Слушай, Учиха, не задавай вопросы, на которые уже знаешь ответ, а, как насчёт этого? Итачи пялится в него, и очертания Канкуро расплываются, в голове — только вот это все, глупое, гадкое. — Если купишь мне винца — я тебе дам, — говорит Канкуро, и крутит в пальцах бокал, который сам оплатил. — Это правила приличия? — Нет, дурачок. Как раз наоборот. Ну, знаешь, вряд ли ты будешь со мной флиртовать или шутки шутить — а я все же делаю вид, что во мне еще хоть какая-то честь да осталась, шариш? — Я куплю тебе три, вывезешь? — склоняет голову Учиха. — Да хоть десять, если что — будет с чем идти к милым дамам, — Канкуро кивает в сторону девушек, — Разве что не рассчитывай, что они тоже тебе дадут — они тут втроем, по-моему, — смеется и скалится. Итач вздыхает. Он все еще не знает, что он здесь делает, но нечасто даётся вторая возможность сбежать от себя. — Правда дашь? — лениво спрашивает он, пялясь в пространство. — Не, — пожимает плечами Канкуро, и просит бармена подлить. — Тогда зачем? — Учиха наклоняет голову, рассматривая Канкуро как экзотическую зверюшку. — Мне было скучно, решил посмотреть, что будет, — улыбается. Почти что беззлобно в этот раз. — И как? Весело? — выдыхает Итачи. — Не так, как с твоим братом, — хочет сказать Канкуро, но с такими картами на стол не заходят, поэтому Канкуро просто сушит поблескивающие влажные зубы в глуповатой улыбке. Синий электрический свет отражается в его глазах, делая их как будто бы масляными, вязкая-вязкая нефть бурлит, ей скучно, скучно без очередного утопленика. — У тебя красивые зубы, — говорит Итачи, и Канкуро перестает улыбаться. — Спасибо, я их купил, — слегка прыскает он. — Я вот чего не понимаю, — начинает Итачи, но Канкуро спрыгивает со стула, делает пасы руками в такт музыке, и растворяется в толпе. Теперь Итачи действительно не понимает. Видимо, и не нужно, наконец доходит до него. Учиха — ни разу не тот, кто станет танцевать под поп-песенки нулевых, даже в такой ситуации. Наверное. Учиха просит бармена о самом крепком шоте, что у них есть. Бармен ухмыляется. Для Канкуро — это второй дом, а первый съела собака, или как там оно. Канкуро хочет лишь забить ревущую тишину, и для этого подойдёт даже Итачи. Сейчас ему буквально все равно. По желанию он может уехать практически с кем угодно — хоть с теми неумело флиртующими арабами, хоть с теми местными лесбиянками — талант быть ну прикольненьким может завести почти куда угодно. Но Итачи думает, что он все понимает — бедный-несчастный Канкуро так отчаялся, что позвал его. И, судя по всему, из психушки его выпустили досрочно — может, и вовсе за хорошее поведение. Глупый Итачи, это так не работает. Канкуро думает, что если и ебаться, то с тем, кто подойдет и скажет — давай угадаю, какое у тебя белье, прямо как в тупорылой песенке, которая играет на танцполе. Канкуро думает, что ебаться с Итачи — как разделывать рыбу. Вяло, скользко и как-то ну фу. Канкуро поминутно то хочется танцевать, то въебать еще, то проломить себе череп об стену. Итачи смотрит. Итачи не видит. Сасори тоже смотрит и не видит. Ни сообщения, ни пропущенного звонка. Опять, думает Сасори. — Снова, — слышит он голос Канкуро в своей голове. Бармен за стойкой сам подливает еще в бокал Канкуро и оставляет вино дожидаться, пока тот вернется. — За счет заведения, — говорит бармен, и смотрит Итачи в глаза со скукой. Очень жаль, думает бармен, может быть, хоть в этот раз компаньон Канкуро будет таким никаким, что Канкуро пойдёт домой к нему. Ну пожалуйста. (Мания — это очень привлекательно!) Канкуро весело и громко говорит о чем-то с тремя девушками, они смеются, кто-то уже всунул ему левый стакан с коктейлем, они чокаются, обнимаются, подпевают музыке. Итачи недоумевает. В смысле блядь? До Итачи начинает потихоньку доходить. Учиха чувствует, как какое-то очень мужское чувство застревает у него где-то в дыхалке. Обиженность, знает Канкуро. Обиженность — это очень отталкивающе. Он обменивается поцелуями с девушками, кивает бармену, подсаживается обратно к Итачи. — Я бы сказал, что ты выглядишь так, что хочется в тебя палкой потыкать, чтобы проверить, не помер ли ты, но в этом клубе половина посетителей хочет, чтобы в них потыкали. Понимаешь, да? — смеется Канкуро. Итачи понимает — над ним. — Ты здесь затем, чтобы тебя выебали, или чтобы тебе въебали? — щурится Учиха. — Мне все равно, — искренне и добродушно говорит Канкуро. Ответить на это Итачи нечем.