I am looking for you.

Мысль его совершенно оглушает. Набатом по ушам долбит, заставляя всё вокруг пульсировать, отдаваясь разрядом какой-то тупой боли. Это Кучай. Это Кучай. Это Кучай. Сашка смотрит на Федю, испуганного, растерянного и внутренности топит чувство какой-то глухой боли и сильного сожаления. Он ведь его почти похоронил. Головин, как врач, прекрасно понимает Чалова. Ему уже приходилось оповещать родственников о смерти. Видел отчаянные лица, на которых столько надежды, веры в то, что врач всесилен, что он вырвет их близкого из лап смерти. А Саша смотрел на них и, прерывисто дыша, сообщил, что пациент умер. Столько неверия, столько боли, столько отчаяния… Его разрывало на части, казалось, что кто-то из его родных умер, а не неизвестный ему человек. Сашка дернулся, возвращаясь из душного коридора больницы обратно в светлый паб и посмотрел на Федю. Тот был всё ещё совершенно потерян. Вот она разница между теми, кто кого-то похоронил с теми, кто кого-то потерял. Те, кто кого-то похоронил, рано или поздно смиряются с тем, что их родной человек ушёл и больше не вернётся. Они знают это точно. А те, кто кого-то потерял… Они обречены на вечные страдания. Они теряются во времени, стоя одной ногой в светлом мире воспоминаний с тем человеком, а другой в настоящем, где этого человека нет. И миры мешаются, соединяются между собой, создавая собой вечную дорогу в тумане воспоминаний, откуда нет никакого выхода. Головину страшно представить, что Чалов жил в этом кошмаре больше полугода, отчаянно плутая в отраве воспоминаний, веря, что однажды туман рассеет Костя. Костя, который… Сашка головой дергает, отгоняя сон. Ночная смена далась ему тяжело, но благо до её конца оставалось всего ничего. Головин разборчивым убористым почерком заполнял отчёт о дежурстве, пока за окном сгущались тучи. В коридоре послышался какой-то шум. Он прислушался, но ничего толком так и не поняв из разговоров за дверью, принялся дальше заполнять отчёт. Через пару минут в кабинет заходит Ерохин. — Ну как? Всё готово? — спрашивает, улыбаясь, а Сашка лишь заполненный лист протягивает, стараясь улыбаться менее устало: — Так точно, сэр Александр, — смеется, а потом всё же интересуется: — А что у Вас там произошло, что все носятся так? Ерохин вмиг серьёзнеет, смотрит на него испытующе, словно раздумывая, может ли он посвятить Головина, а потом думает, что всё же нужно, ведь ему, как целителю, подобная практика всё же понадобится. — Пойдём со мной. Сашка за ним идёт долгими путанными коридорами, силясь запомнить повороты. В конце концов они останавливаются у палаты «8920». Александр смотрит на него как-то испытующе, словно в последний раз на прочность его проверяя, а заодно и самого себя. Ведь не поздно ещё Головина от двери увести, не показывать ему того, на что может быть способна магия. Особенно магия сильная, особенно в руках темных сил. Но Сашка твердо смотрит в ответ ему, решительно, показывая, что через любые трудности готов перешагнуть. Ерохин мысленно его крестит, да и себя заодно, и дергает за ручку двери. На кровати лежит Костя. А если точнее, то Саша с трудом узнает в этой болезненно хрупкой худющей фигуре бывшего школьного друга. Кучаев лежит с закрытыми глазами на кровати, свернувшись в клубочек, обхватив колени. Спит. Сашка присаживается возле него на корточки и пристально смотрит на его лицо. Бритвенная острота скул, впавшие щёки, тонкие руки, испещрённые порезами и ожогами. Головин взглядом за шрам на левой руке и в ужасе взгляд на Ерохина. Тот смотрит на него с сожалением, словно он виноват в том, что теперь красуется на Костиной руке. Саша головой качает. Ему до одури страшно, непонятно и всё вокруг кажется нереалистичным сном. Ну не может же эта хрупкая фигурка, что едва дышит, обхватив тонкими ручками спичечные ноги, от которой за километр болью веет, быть тем самым солнечным школьным другом, с которым он так много прошёл. Не может! Он виска его касается, тут же руку отдергивая, потому что Костя вдруг кричит. Кричит так, как будто сотни игл проткнули его разом и боль неимоверная по телу разливается. Ерохин вмиг рядом с ним оказывается, отодвигает, палочку достает, тут же шепча какие-то заговоры, пока Кучаев снова не забывается сном, вновь сворачиваясь клубочком. У Саши сердце бьётся сумашедше сильно, его трясёт и страшно до безумия и в голове один только вопрос вертится. Александр его из палаты едва ли не выволакивает, ведёт куда-то, а у него только Костя перед глазами, что кричит так отчаянно. В себя приходит, только когда дверь замком щёлкает, обнаруживая себя в кабинете Ерохина со стаканом виски в руках. — Это был «Круциатус»? — отгоняя от себя образ глухо спрашивает Головин, переводя на него взгляд. — Хуже, Саш, хуже, — эхом отвечает Александр. — Дементоры, пытки, легилименция и это только малая часть. Повисло молчание. В голове обрывками вертелись воспоминая о Хогвартсе и о Косте, о Гриффиндоре, квиддиче, об их курсе… — Чал, — вдруг неожиданно вспомнил Саша. Его надо предупредить. — Нет, Саш, — опережая его мысли ответил Ерохин, — Мы не можем сказать Феде пока ничего. Мы не знаем, что с Костей, как он будет реагировать на что-либо. И пока я не буду уверен, что его здоровью ничего не угрожает, я никого к нему не подпущу. Даже тебя. — Понял, — и его глаза загорелись решительным огнём. — Я с тобой в любом случае. — Когда я могу его увидеть? — Головин вновь вынырнул из омута воспоминаний, оказываясь в «Дырявом котле». Федя смотрел на него решительно, и Саша решимость эту знал. Знал, что он хоть сейчас к Косте сорвётся, даже если бы для этого нужно было перемахнуть через пол-планеты пешком. — Завтра, — твёрдо и уверенно. — приходи в девять и сразу поднимайся на седьмой этаж. Я тебе всё расскажу более подробно. — Хорошо. И прощаются до завтра. Федя домой идёт, а улицы словно не видит. Вокруг реальность серая, в ней громким отзвуком слова Сашки: «…физических повреждений нет почти…

…шрам на руке…

…тощий сильно…

…его долго пытали Круциатусом…»

Руки в кулаки сами собой сжимаются, убить за Костю хочется, чтобы злость вулканическая вышла из него. Страшно ему представить, что с Костей эти изверги сделали. А потом вдруг ладони зуд невероятный прожигает — до того Кучаева коснуться хочется, что сил нет никаких. И тут же осознание обухом по голове бьёт — а коснуться можно. Костя не исчез, не умер, не замучили его до смерти. Он в паре кварталов, в волшебной больнице. Если уж у них это всё и правда на квиддич походит, то Федя свой снитч на поле уже видит, нашёл. Теперь дело будет самым трудным — поймать этот снитч. — Ты следил за нами, грязная дрянь? — женщина наотмашь бьёт его по лицу, царапая ногтями по щеке. Запястья больно трут верёвки и всё тело болит. Он должен молчать, должен молчать, должен-должен-должен. Он ничего не знает об Ордене, ничего о планах Дамблдора, его схватили по ошибке. — Цисси, смотри, эта грязная дрянь пытается сопротивляться. Я научу тебя подчиняться, мерзкая грязнокровка. Круцио! Тело словно проткнули иглами. Каждая клеточка его тела словно молила о пощаде, хотелось кричать, прекратить всё это, но он крепче, почти до крошева, сжимал зубы и терпел. Иначе они обо всём узнают, найдут Федю и его убьют тоже. — Смотри, Цисси, как мучается эта жуткая дрянь! — в ушах отдался безумный смех. — Как думаешь, долго ли он протянет? — Хватит, Белла, — другой женский голос звучал менее безумно, чуть мягче. Или глюки уже пошли. — Отправь его к дементорам. — Хорошо, сестрёнка, но прежде я заставлю мальчишку ещё помучиться. Уж больно веселит меня агония этих мерзких грязнокровок. Круцио! Он дернулся и… проснулся. Костя лежал на своей кровати в больнице, отходя от ещё одного реалистичного кошмара. Часы на тумбе обозначали шестой час утра, а значит уснуть снова у него не получится. Он чуть прикрыл глаза, вспоминая подробности своего сна. Темная комната, с высоким сводчатым потолком, женщина с жутким смехом, вьющейся копной чёрных волос, тяжёлыми веками и абсолютно безумным смехом. Кучаев задрал рукав, обнажая изуродованное запястье левой руки. По-моему это она и сделала. Кучаев свернулся клубочком в одеяле, согреваясь от неимоверного холода. В мыслях был Федя. Он не помнил особо кто это — все воспоминания о нём были подёрнуты дымкой. Но он точно знал, что ему нужно защитить его. Множество воспоминаний было стёрто. Он помнил Хогвартс, помнил, как пользоваться магией, а вот людей не помнил. Воспоминания в голове мешались и он уже реально не знал, являются они правдой или нет. Одно только знал точно — любой кошмар, который ему приснится — реален. Только вот кто же этот Федя, которого он так упорно пытается защитить? В ушах стоял жуткий смех Беллы, и он прикрыл глаза, сворачиваясь клубком посильнее. — Оставь меня в покое, — в пустоту произнёс Костя, и вдруг… в голове зазвучал смех. Не такой, как у этой жуткой женщины, а тёплый, похожий на перелив колокольчика. Ему виделась гостиная Гриффиндора, где кто-то держал его за руку и так красиво смеялся. Когда он открыл глаза стояло уже светлое утро. Часы на тумбочке показывались, что завтрак он пропустил. Ну пусть. Лишь бы все меньше таращились на него, как на чумного. Через полчаса, когда он уже более менее привёл себя в божеский вид, к нему в палату пришёл тот самый доктор. Если честно, он его посещения любил больше, чем посещения какого-то другого доктора. — Здравствуй, — Саша улыбнулся, рассматривая Костю. Кучаев растянулся в улыбке, а он заметил, что болезненная худоба всё ещё не уходит. — Здравствуйте, доктор Головин. — Как ты себя чувствуешь? — осторожно поинтересовался он, боясь надавить. В конце концов ему ещё нужно сообщить ему, что к нему сегодня придут. — Ничего не болит? — Ничего, — Костя дернул вниз рукав больничной рубашки. Понятно. Снова кошмары. — Мне кошмар снился. — Саша молчит, выжидает, когда он сам готов будет ему обо всё рассказать. — Там была какая-то Белла и какая-то Цисси, они снова мучили меня, хотели, чтобы я что-то им рассказал. Я не должен был, не мог, я молчал. А они мучили меня. Я хотел защитить Федю. Саша смотрел на него с ужасом. Около года назад этот парень вызвался на самое сложное и ответственное задание. Костя знал на что шёл и какую цену он может за всё это заплатить. Однако всё равно отправился. Тогда он ещё улыбался, клялся отстоять Хогвартс и непременно выиграть Магическую войну. А сейчас… — К тебе сегодня кое-кто придёт, — Сашка улыбнулся, взлохмачивая вихры. — Кто? — сразу живо отозвался Костя, с испугом. — Твой бывший школьный друг, — улыбнулся, и у Кучаева от сердца отлегло. Значит, опасности нет. Он не мог ничем объяснить своё абсолютное доверие к Головину. Он знал, что ему можно доверять, словно они были давным давно знакомы. Тогда, до плена, пыток. Когда самым безопасным местом в мире был Хогвартс. — Спасибо, доктор Головин. Костя на мгновение отвернул взгляд к окну. Там, за холодом стекла, серебряными хлопьями падал снег. В голове зазвучал тот самый утренний смех и ладонь кольнуло теплом фантомного прикосновения. — Кость, — Кучаев повернулся. Доктор смотрел на него с какой-то затаённой надеждой. — Да? — Можешь не называть меня доктором? — Костя вопросительно приподнял брови: — А как тогда? — Зови меня просто Сашей и всё. — Головин улыбнулся как-то грустно, а Кучаеву показалось, что он видел такую улыбку. — Хорошо. Просто непривычно, что раньше, ты звал меня Сашей или Головой, а теперь совсем-совсем не помнишь.