I am looking for you.

Снитчи обладают телесной памятью. Снитч несет на себе чары, благодаря которым он узнает первого притронувшегося к нему человека. Он помнит ваше прикосновение. Руфус Скримджер.

Резкий хлопок со стороны прихожей напугал Лютика до такой степени, что он выпустил когти Феде в руку. Шерсть на загривке кота стала дыбом, словно он чуял нечто нехорошее, и Чалов, схватив палочку, как можно тише двинулся в коридор. В полумраке коридора застыла высокая худая фигурка, держа в руке на изготовку волшебную палочку. — Остолбеней! — Финита! — из кончика палочки пришедшего вырвался красный луч, освещая всклокоченные каштановые вихры и острые черты лица. — Блять, Голова, — Федя взмахом палочки свет включает, а Сашка жмурится, потирая рукавом больничного халата глаза. — Нельзя так пугать. А если бы я что-то пострашнее выкрикнул, а ты не успел бы? — Чал, — зрачки у Головина едва в норму пришли, как он тут же бросился к нему. — Тебя Костя очень хочет видеть. — Что? — Чалов на секунду забыл кто он, где находится, что ему делать и как дышать. Исчезло всё, будто бы свет выключили моментом, и набатным звоном осталась одна Сашкина фраза: «Тебя Костя очень хочет видеть». — Мы сидели с ним, книгу его рассматривали, а он рисунок свой нашёл, где я и он нарисованы и ты в эскизе, — Головин тараторил безбожно, словно пытался оправдаться. — А там на форзаце твоя фраза сверху, ну, помнишь, ты ему писал про то, что на тебя положиться можно, а там ещё твой орёл нарисован, вот Кучай и попросил меня тебя привести. Я к Ерохину смотался, он разрешил, сказал, чтоб только быстро и аккуратно, вот и я трансгрессировал сразу к тебе. — Тихо, Голова, спокойно, — Федя натягивал на себя свитер, успокаивая явно перенервничавшего друга. — Я тебя понял, сейчас я оденусь и мы пойдём к Косте. При звуке имени хозяина Лютик жалобно мяукнул и запрыгнул на полуразбранную кровать. Саша обернулся на звук и тихо охнул. — Лютик, — Головин, как и Чалов, пару часов назад, протянул руку к коту, а тот, ещё пару раз жалобно мяукнув, узнавая, потерся о раскрытую ладонь. — Откуда он у тебя? — От Артёма и Игоря, — Федя замотал шарф на шее и подхватил так и не разобранный рюкзак, с которым он вчера ходил к Косте в дом — всё, что там лежало могло ему пригодиться. Сашка, услышав два имени самых ярких членов Ордена, вытращил на него глаза. От Дзюбы и Акинфеева давно не было никаких вестей — оба были мракоборцами и были задействованы в розыске преступников, в частности — бывших Пожирателей смерти. — Долгая история, я тебе расскажу о ней позже. Заметив, что Чалов полностью собран, Головин тут же подошёл к нему и схватил за руку. Раздался ещё один хлопок — они трансгрессировали. В палате очень тихо. Костя лежит на кровати, смотря на начинающуюся за окном пургу. И ему отчего хочется туда, на улицу. Там, где под порывами ветра где-то ходит Федя, который ему важен и нужен. Может он тоже, как и Кучаев, потерялся в адово-колючей метели, но ищет к нему путь, так же отчаянно, как он сам. А что, если не ищет? Костя ведёт плечом, сбрасывая с себя липкое ощущение тревожности. Если Федя жив, то он точно ищет его. Ищет к нему путь. Кучаев в это верит. Снежинки за окном кружатся так красиво, а Костя вдруг вспоминает, что вообще-то скоро Рождество. И отчаянно пытается вспомнить, каким был для него праздник раньше. Его тянут за руку, вверх по ступеням винтовой лестницы. Смех переливисто отдаётся в ушах, отскакивает от стен и он сам кажется смеётся. Ему тоже нужно наверх. Его привели в Астрономическую башню. За стёклами окон мягкими хлопьями падает снег, своды украшены остролистом, лапами ели и свечами. — Выпустим патронусов? — кто-то взлохмачивает ему чёлку, а Костя фыркает, как кот, смеётся и крепче берёт за руку этого кого-то. — Экспекто Патронум! Серебристый дракон вылетает из его палочки и кружится под потолком. — Поцелуй всё ещё лучшее воспоминание? — Всё ещё лучшее, — соглашается Костя, чувствуя как на кончиках пальцев их соединённых ладоней искрами полыхает настоящее волшебство. Руки обдало волной тепла. Кучаев обнял край одеяла, всматриваясь в снежинки, думая о драконе, загадочном ком-то, Феде, Хогвартсе, Саше, о том, что скоро к нему придёт Чал. С Чалом ему спокойно. Костя чуть ёрзает на кровати и вспоминает, что липкая пелена кошмара казалась ему не такой страшной, когда его крепко держали за руку. Может когда-то давно их связывало нечто большее простой школьной дружбы? Я клянусь, что вспомню, кто ты такой, Чал. В дверь постучали. Костя садится на кровати, а дверь тем временем открывается. Федя осторожно проходит внутрь палаты. На него направлен изучающий взгляд серо-голубых глаз и Чалову под ним становится неуютно. — Как ты? — Нормально, — Кучаев опускает взгляд на одеяло, давая почувствовать, что возникшую между ними неловкость можно резать ножом. — Присядешь? Федя садится на краешек кровати, осторожно осматривая его фигуру. Воспалённые глаза, под которыми успели залечь ещё более глубокие тени, чем в прошлый раз, бритвенная острота скул, бумажная кожа, истрескавшиеся губы… Костя выглядел отвратительно, но находил в себе силы бороться. Бороться за то, что ему было дорого, что у него украли. Но Чалов знал, что у них у него получится — он видел один раз, как Кучаев в пронизывающий ветер и хлещущий беспрерывно дождь, когда всё размывалось перед глазами, не давая увидеть ничего, дальше своей руки, поймал снитч. Если уж он и это смог — есть для него вообще хоть что-то невозможное? — Я тут принёс кое-что, — Федя снял с плеч рюкзак, краем глаза ловя заинтересованный взгляд, и раскрыл первый клапан. — Мои книги, — Костя осторожно забрал из его рук ещё три книги Брауна, а затем смущённо улыбнулся. — Спасибо огромное. Кучаев раскрыл первую, на обложке которой значилось «Инферно» и начал аккуратно листать. Чалов улыбнулся — какие-то старые, порой совсем незаметные привычки у Кости всё же оставались, — например, он тёр кончик носа, когда ему было что-то непонятно в книге, загибал уголки страниц, сминал рукой край манжета или рукава от волнения. Но Федя был этому рад — значит шанс вспомнить всё же есть. — Что-то ещё? — Кучаев отложил книги на прикроватную тумбочку и вновь повернулся к нему. Внутри шевельнулось какое-то яркое, теплое чувство. Как будто подобная ситуация происходила, но в совсем иной атмосфере. Кажется тогда тоже было Рождество. — Да, — Чалов улыбнулся и, запустив руку в глубь рюкзака, вынул оттуда ярко-бордовый в жёлтую полоску гриффиндорский шарф. Из его складок вывалился небольшой золотой мячик, размером с грецкий орех. Оказавшись на кровати, он расправил серебристые тонкие крылышки и взмыл в воздух. Федя и подумать ничего толком не успел, когда Костя оказался так близко-близко, то можно было рассмотреть каждую родинку на худом белом лице. Кончики пальцев закололо. Отчаянно хотелось коснуться Кучаева, погладить большим пальцем линию скул, погладить волосы, зачёсывая назад отросшую чёлку, а затем осторожно-осторожно коснуться губ — мягко, на пробу, едва-едва касаясь, спрашивая разрешения. Но нельзя-нельзя-нельзя. Нельзя целовать человека, который тебя даже не помнит. — Поймал, — Костя хрипло выдохнул, чувствуя, как в кулаке вибрирует золотой мячик. Его пьянило от такой близости, ужасно хотелось что-то сделать. Только что? Шрам закололо. — Это золотой снитч, — втолковывал ему старшекурсник, держа в руке небольшой золотой шарик. — Он гарантирует нам победу в игре. Ты должен его поймать, прежде, чем это сделает команда соперника. Как только ты это сделаешь, нам автоматически добавится сто пятьдесят очков и игра будет закончена. — Понятно, — снитч трепыхал крылышками, вяло вырываясь из рук. — А если, скажем, я поймаю снитч первым, а соперник вырвет его у меня из рук? — Хороший вопрос, Костя, — старшекурсник убрал мяч в чехол. — Снитчи обладают телесной памятью. Они помнят первое прикосновение, а потому никто не трогает и до игры, чтобы подобного не возникало. Кучаев смотрел на поле для квиддича, сражённый наповал свалившейся на него честью и ответственностью — он должен будет первым дотронуться до маленького золотого мячика, который гарантирует победу Гриффиндору, навсегда запомнив его прикосновение. Он непременно докажет Хогвартсу, что его факультету достался лучший ловец. — Ловец, — Костя прошептал совсем на грани слышимости, но Федя это услышал, чувствуя, как в груди разливается эйфория от того, что ещё один кусочек воспоминаний восстановлен. — Я был ловцом. Шрам закололо ещё сильнее. — Кость, что-то не так? — Федя заметил эту резкую перемену в его настроении — от потерянности и ошарашенности, до ощущения боли. — Шрам болит, — Он сжал в руке снитч посильнее. Внутри едко копошился червячок страха — ему не хотелось испытывать эту адскую муку. Чалов почувствовал, что ему резко кто-то всадил кулаком под дых. Почему всё так? Почему он не может его уберечь и защитить? Может Косте вообще ничего вспоминать? Проще пробовать жить заново, чем мучиться от такой боли каждый раз при воспоминании. — Прости, я не хотел, — Федя и сам не знал, за что он извинялся. Так отчаянно хотелось, чтобы Костя прекратил испытывать эту тупую боль. — Ты не должен, — прохрипел Костя, чувствуя, как боль всплохами горит на его метке. — Я сам выбрал этот путь. Я очень хочу всё вспомнить. И я это сделаю, Чал, клянусь. Федя чувствовал, что в глазах немилосердно начинает щипать. Кучаев, не смотря на свою адскую боль, хотел вспомнить всё. Он, блять, пытается делать шаги к нему навстречу, он не хочет забывать, хочет найти его, а Чалов позволяет себе такую секундную слабость, как сдасться и отпустить. — Чал, — Костя смотрит на него слегка мутными глазами, чувствуя, как боль пульсацией из руки идёт в тело. Дожидается ответного взгляда, а потом просит: — Возьми меня за руку, пожалуйста! Федя, захлёбываясь в своих ощущениях, переплетает их пальцы, чувствуя, как его теплота резко контрастирует с холодом других ладоней. Господи, как я по тебе скучаю. Кучаев не сразу понимает, что боль начинает отступать, освобождая место для чудовищной усталости. Сам не понимая, что он толком делает, Костя осторожно кладёт голову Чалу на плечо. Тот даже не дёргается, лишь облокачивается на стену, а потом позволяет чуть поёрзать на плече. — Не уйдёшь? — тихо совсем, словно сам не верит в то, что говорит. — Не уйду. Костя засыпает через пару минут. Федя осторожно перекладывает его на подушку, садясь рядом на небольшом расстоянии. Перед тем, как снова взять Кучаева за руку, Чалов позволяет себе маленькую слабость — он осторожно наклоняется и касается губами макушки, чувствуя лёгкий запах ромашки и шалфея от волос. Ты и представить себе не можешь, как я скучаю. А затем всего на секунду прикрывает глаза.

Мы настолько близко друг другу, насколько далеко.